Мир на двоих.

Август не может перестать им любоваться. Просочился бесшумно в спальню, да так и застыл у постели, глядя на своего любимого мужчину. Младший лейтенант полиции Санкт-Петербурга Дмитрий Дубин сейчас напоминает бездомного дворового кота: очки съехали, джинсы в полосках побелки, руки грязные, почти как у кочегара, да даже на носу, где на честном слове висят предательски перекосившиеся очки, красуется темное пятно. Подобными же пятнами украшен бронежилет, в котором Дима валяется поверх покрывала, уткнувшись в подушку. Значит, у них снова был какой-то полицейский рейд по подворотням питерского гетто. Август не любит грязную одежду, а особенно — когда ее тащат в его постель. Если кто-то так делал, это приводило в бешенство. Дима не бесит, наоборот, вызывает умиление: устал, пришел, уснул. Пусть хоть в мазуте на чистые простыни забирается. Да и постель давно уже не его, а их общая. Особенно радует отсутствие крови, значит, не нужно будет тащить его к врачу и обрабатывать раны. Работа Димы Августа в восторг не приводила, скорее, заставляла пытаться скрипеть зубами и кусать локти в попытках не просить ее сменить. Влюбился в полицейского (или, как тут говорят, мента)? Сам виноват. И все-таки страх потерять его — жгучий, неестественный, полный осязаемой, физической боли — стал постоянным его спутником.  Боль сопровождает его с детства, страх — с недавнего времени. И еще его сопровождает Дима. А это стоит любых боли и страха. — Ты долго. Я тебя три часа жду.  Голос полон осуждающего недовольства, но Август все равно улыбается, окунаясь в этот взгляд цвета сумрачной зеленой травы.  — Прости, задержался. Целый день хотел этого, и вот теперь можно вытянуться рядом, легким движением стереть гарь с кончика носа, взъерошить волосы, одновременно снимая очки, и притянуть к себе.  Дима охотно подается навстречу, утыкается носом в шею и прижимается всем телом. Август просто умирает от любви и нежности в эти моменты. Иногда так остро чувствовать его — просто невыносимо, словно прижимаешься голой кожей к раскаленному на солнце металлу. Сначала просто наслаждаешься теплом, а потом чувствуешь жжение, перерастающее в боль. В начале их отношений его сердце так реагировало на близость, что Август несколько раз прибегал к услугам врачей, пытаясь понять, что с ним. До появления Димы такого никогда не было, а тут сердце ныло с завидной регулярностью, — и это пугало. Оказалось, что это — тоже любовь. Потребовалось время, чтобы адаптироваться, привыкнуть к нему рядом и перестать реагировать так остро.  Август утыкается носом в макушку, пахнущую гарью и пылью, и медленно перебирает светлые пряди кончиками пальцев. Тело полностью в его руках расслабленно — заснул? — Я соскучился… — тихий шепот больше ощущается кожей, чем слышится ушами. Дима на ощупь находит пуговицу пиджака и запускает под него руку.  Они оба знают тела друг друга уже лучше, чем свои собственные. Для него стало открытием, что лежать в обнимку — это так невероятно, ничем не хуже, а то и лучше секса. Что его шрамы — целая сенсорная панель по управлению телесными реакциями, которую Дима тщательно, долго, вдумчиво и нежно изучал. И сейчас поглаживает рубцы через ткань рубашки так, чтобы Август мог расслабиться. Он привык к своей каменной спине и не чувствует, когда она слишком застывает от перенапряжения, зато это всегда чувствует Дима.  — Я тоже. — Неделя у обоих выдалась непростой, последние три дня они и виделись-то только ночью. Да и то, виделись — громко сказано. Найти спящего Диму в кровати, невесомо поцеловать в белобрысый затылок и скользнуть к нему под бок, и, если повезет, проснуться в его руках, из которых приходится выбираться уже ранним утром. — По каким подворотням тебя носило?  — На Ваське.  Дима рассказывал ему про Ваську, но сейчас мозг работает с трудом — сказывается напряжение последних дней, и с трудом удается формулировать на русском литературную речь, куда там диалектизмам. Тянет переключиться на родной нидерландский.  — Ты ранен? Что-то болит?  — Руку немного потянул. Забинтуешь потом?  — Конечно. — С ним Августу пришлось изучить основы первой помощи и научиться наложению повязок — к врачу лейтенант Дубин шел только с серьезной угрозой здоровью. С тем, что он считал серьезной угрозой. И то, что сейчас просит помощи, а не забинтовал сам — уже достижение. И то потому что рука, скорей всего, правая.  Август легонько сжимает затылок и тянет назад. Он обожает их взаимодействие — Дима понимает его с полуслова, полузвука, полудвижения. Вот и сейчас охотно приподнимает голову, открывает глаза, и Август тонет в этом взгляде. Он до сих пор не знает, в курсе ли тот, насколько притягательный у него взгляд, но временами Август ван дер Хольт ощущает его гипнотическое воздействие. Темень лесной зелени в жаркий день, тяжелые веки — Дима чертовски устал и все еще похож на кота, только теперь — на разбуженного.  Потребность в нем иногда бывала настолько сильной, что не поддавалась законам логики и физики, можно было скучать, когда он рядом. Потому что Димы бывало мало.  Чертовски мало этих моментов, когда можно ласкать пересохшие губы своими и ловить короткие выдохи, слишком мало времени на то, чтобы переплести языки и не разрывать поцелуй, пока не закончится дыхание. Слишком мало времени, даже когда его достаточно. В этих отношениях он стал жадным до всего: прикосновений, поцелуев, секса, разговоров.  Август давит тяжелый вздох, прикусывает влажные губы и мягко выпутывается из рук.  — Можно было подождать, мне все равно нужно в душ… — И у тебя сейчас нет на него сил. — Пиджак отправляется прямо на пол, а Август присаживается рядом на кровать. Не нужно ничего объяснять: Дима знает, единственное, что может выдернуть его из поцелуя, — забота о Димином здоровье. Он осторожно обхватывает больное предплечье, придерживая кисть, и прижимается губами к центру ладони. От кожи фонит порохом, тянет машинным маслом и металлом, но собственное тело не обманешь, — это родное. Оно знает наизусть эти пальцы, да и запахи — не что-то новое. Иногда нет никакой возможности принять душ, но это не повод не прикасаться друг к другу. — Сходим потом вместе.  Витки эластичного бинта мягко обхватывают запястье, спускаются к предплечью и резко выделяются на фоне кожи.  — Ты запер дверь?  — Да.  Временами они не могли заснуть. От усталости, от перегрузок, от незатыкающегося хора мыслей в головах, крутились рядом друг с другом, и, чем ближе было утро, тем больше нарастало раздражение. После такой ночи оба вставали разбитые. Можно было бы сказать «просыпались», но они не спали — организм просто не выключался. Ничем другим тоже нельзя было заняться — сознание барахталось на границе сна, но перешагнуть эту грань не удавалось.  Их спасением стали сомкнутые губы и переплетенные пальцы. Видеть раздраженного и усталого Диму было невыносимо, это еще больше выкручивало нервы. И, видимо, не ему одному — в тот раз друг к другу они потянулись одновременно. Просто держаться за руки и невесомо целоваться, еле ощутимо касаясь друг друга губами.  Задремавший Август в то утро проснулся первым. Они так и проспали остаток ночи вместе, склеившись приоткрытыми губами и смешивая дыхания в одно. И раздражение подобных дней со временем сменилось общей сонной негой, они бесконечно улыбались, лаская друг друга, спали и просыпались, прижимались и гладили. Не было никаких границ — пред ними был целый мир. Их мир на двоих.  Они превратили подобное время вдвоем в ритуал — закрыть дверь на выходные и посылать нахуй всех, кто смеет им мешать. Про «нахуй» Август думал, что Дима шутит, до тех пор, пока к ним не попытался вломиться Отто. Такого отборного мата Август ван дер Хольт не слышал за все время пребывания в России, а уж в злачные места его тоже заносило. В тот момент он влюбился еще сильнее.  Дима медленно тянется всем телом, распластывается звездочкой на спине и тянет его к себе. Обниматься сто часов, как он говорит. Август еще раз окунается в зелень, пробивающуюся из-под полуприкрытых ресниц, — усталый, расслабленный, раскинувшийся на кровати. Его.  Треск расстегивающихся липучек в тишине спальни кажется оглушительным. Август откидывает плечевые клапаны бронежилета и запускает руки под поясницу, подтягивая к себе ближе. Дима расплывается в улыбке, выгибаясь навстречу рукам. — Ты похож на…jellyfish.  Он довольно хорошо знал русский на момент приезда в Россию и еще больше подтянул язык с начала их отношений, но отдельные слова все еще продолжает отрубать. Особенно, если они редко используются, а он устал. И вот он помнит, что эти желейные купола, которые сейчас напоминает Дима, это беспозвоночные, а вот название их на русском не помнит.  — Мы веселые медузы, мы похожи на арбузы, — Дима хихикает.  — Ммм? — Август поднимает вопросительный взгляд.  — Безумно люблю тебя, Ави, — Дима приподнимается на локтях и тянется за поцелуем. На такую восхитительную паузу у них всегда находится время и желание. Август плавится от сочетания нежности, возбуждения и полного расслабления. Ему тоже хочется растечься, как jellyfish. Как медуза. Дима падает обратно на спину: — Но как иногда бесит, что у нас разный культурный код.  Cultural code, yep. Его тоже иногда бесило, что для Димы половина его шуток была несмешной. И с этим он ничего не мог поделать.  Чтобы расстегнуть боковые липучки, приходится приложить еще больше усилий. Раньше это не вызвало бы особого труда, но он тоже безумно устал за день. А еще надо помочь своему парню выпутаться из цепких объятий бронежилета и спихнуть эту тяжесть на пол. Сколько раз предлагал изготовить более легкую и прочную защиту, но Дима всегда отказывался — не хотел выделяться среди коллег. Все знали об их отношениях, но обустраивать его рабочее место Дима запрещал. Отказался и от нового стола, и от красивой яркой лампы, чтобы не приходилось сидеть в полумраке и портить зрение. Но, если стол и лампа вторичны, то забота о его безопасности для Августа на первом месте. Так что, похоже, придется снабжать новыми бронежилетами весь участок. Мысль, что «весь участок» может вылиться в «весь город», пробирает — это будет существенная сумма даже для его доходов, но с Димой такой вопрос не стоит. Он может оплатить — он оплатит. Если не сможет, найдет, где заработать еще.  — Не расстраивайся, — Дима тянет к себе и заключает в объятия, — я херню сказал, прости. Ничего меня не бесит.  В этом весь лейтенант полиции Дмитрий Дубин, его Дима: ловит малейшие оттенки настроения. Это не «расстроился», нет, но потеря небольшой части их волшебного настроения. Снова наваливается усталость, дает о себе знать утихнувшая было головная боль.  Август устраивается удобнее, закидывает руку на талию и утыкается носом в жесткий воротничок форменной рубашки, закрывая глаза. Самое ценное — с ним можно молчать.  Голова немного кружится то ли от усталости, то ли от перемены давления, то ли от его пальцев в волосах, медленно перебирающих пряди и легонько массирующих скальп. Сознание течет и плавится, от прикосновения ногтей к коже головы по телу бегут мурашки. Август вовлекается в этот размазанный ритм, тянется за движением пальцев, подается навстречу и летит, проваливается, скатывается в бесконечную бездну под закрытыми веками. Это их совместная магия. Ритуал. Обряд.  — Нет никого лучше тебя, Август, — тихо шепчет Дима. — Ты восхитительный. Волшебный. От этих слов невозможно сдержать улыбку. Ему никто не говорил таких слов раньше. И ни с кем другим он не был таким.  — Люблю тебя, — таким же тихим шепотом откликается Хольт.  Макушку согревает теплое дыхание и чужие губы. Родные губы.  — У нас на ужин холодная пицца и теплая кола.  — Идеально, — он смеется в шею. — Нужно будет поставить микроволновку и холодильник в спальню. — И лед… — Дима тянется, не размыкая объятий. Как кот со сна, поочередно напрягает мышцы, вытягивает руки и ноги. — Помоги мне раздеться? У меня нет сил шевелиться.  С силами шевелиться — очень актуально. Чтобы вылезти из постели потребуется чуть ли не обряд некромантии. Зато можно, даже не меняя позы, расстегнуть пуговицы, распахнуть рубашку и прижаться щекой к теплой груди. Терморегуляцию у него шатало с детства — слишком большие повреждения после взрыва. По сравнению с другими последствиями это мелочи. А Дима показал ему, что это может быть интересным. Ему нравилось снимать с Августа многослойную одежду, он смаковал и растягивал эти моменты. Тебе холодно? Я согрею. Повышенная температура? Я сам буду греться об тебя, а еще покажу, что пульверизатор с водой может творить чудеса. Что ты знаешь о холодной стороне подушки, Август ван дер Хольт? С Димой было удивительно легко. Уродливые шрамы, которые заменяли ему почти всю кожу на спине, Дима считал красивыми, постоянно тянулся к ним, гладил, целовал, прикасался. С Димой он узнавал себя. Никогда не думал, что это такая чувствительная зона, что прикосновениями и массажем можно заставить его сходить с ума, что на самом деле его каменным мышцам нужно было, чтобы их кто-то размял…  И он так же безгранично может прикасаться к его телу. Бесконечно гладить рельефный пресс, ерошить светлые волоски, ощущать ровное дыхание... Август встряхивает головой, пытаясь вынырнуть на поверхность. Еще немного — и они заснут так. Полуголый Дима — это очень сексуально, конечно, но спать без одежды еще приятнее. Он расстегивает молнию на джинсах и с трудом удерживается, чтобы не запустить руку в трусы. Приходится ограничится почти целомудренным поцелуем чуть выше их резинки и, наконец, сесть. Вытаскивать медузного Диму из одежды сложно. Хотя тот помогает ему всеми силами, но его тело настолько измотано, что отказывается повиноваться. Зато хотя бы синяков не видно. Стянув джинсы с трусами до колен, Август застывает. Они оба уже научились держать себя в руках, но эти блядские держатели для рубашки, плотно обхватывающие мускулистые бедра… Это выше его сил. Он наклоняется и влажно ведет языком по коже, цепляет зубами резинку, чуть оттягивает и отпускает. Тихий хлопок заставляет Диму охнуть. Тот тащится по его подтяжкам для носков, а он — по рубашкодержателям. Благо, хоть это разрешил изготовить на заказ. Теперь у него был целый набор разных держателей: с маленькими крокодильчиками и без них, тонкие эластичные ленты и почти невесомые ремешки с пряжками… Август знает про тренировки, общие раздевалки и душ, но все-таки надеется, что это видит почти только он — это их нижнее белье, их интимность.  Обнаженный Дима снова с удовольствием тянется, и Август с удовлетворением замечает, что бережет он только правую руку. Значит, действительно, других повреждений нет.  — Твоя очередь, — хрипло усмехается Дима, подсовывая под затылок валик из подушки, чтобы было лучше видно.  Август усмехается в ответ и поворачивается спиной, расстегивая рубашку. Его спина, протез, шрамы — Димины фетиши. Он никогда не упускает возможность посмотреть, и сейчас — уверен — смотрит. А прикоснуться сможет чуть позже. Брюки и белье отправляются в дальний угол, а Димин взгляд ощущается кожей, почти как прикосновения.  — Ты идеальный. — Слова ловят на излете движения, и Август расплывается в улыбке который раз за вечер, вытягиваясь к потолку. С ним невозможно не улыбаться. И он прекрасно знает, каким взглядом на него сейчас смотрят зеленые глаза. — Гони сюда свои носки.  Август ставит узкую ступню на живот и старается сохранить равновесие, пока Дима неторопливо отстегивает подтяжки, стягивает с него носок и эластичное крепление, а потом растирает пальцами чуть заметный рельефный след.  — Вторую, — требовательно выдыхает Дима, на мгновение поднимая глаза, чтобы впиться хищным взглядом в лицо.  Август молча меняет ноги. Протез чуть похрустывает, кажется, сейчас у него будет сенсорная и ментальная перегрузка, — все рванет. Но он не имеет права долбануть Диму током, поэтому напряженно молчит, стараясь удержать остатки контроля.  Ладонь мягко ложится на стопу, и Август спешно убирает ногу. Ему нужно успокоиться и стабилизироваться.  — Иди ко мне. Умру, если ты меня сейчас не обнимешь, — тихо вздыхает Дима.  — Я… — Я вижу. Все будет хорошо. Я знаю тебя лучше. — Дима натягивает одеяло на свои обалденные ноги и призывно откидывает уголок.  Тело работает медленно, со скрипом, как у робота. Голова кружится от напряжения, но Дима заслуживает полного его доверия, поэтому он осторожно вытягивается рядом и привлекает к себе расслабленное тело.  — Расслабься. Все хорошо.  Дима устраивается в коконе его рук и накрывает ладонью протез. Честно говоря, в этот момент на него хочется наорать. Еще одна восхитительная черта этого мужчины — взаимодействие с электрическими разрядами. Мелкие разряды не просто не причиняли ему боли, а нравились, но несколько раз ему серьезно прилетало током, и Август не может простить себе это. Сейчас опасно, сейчас он нестабилен, разряды вот-вот пробьются через кожу, а он тянет руки прямо к источнику!  — Все хорошо, — безмятежно отзывается Дима, медленно поглаживая шрамы. — Твой организм давно привык ко мне… — А это тут причем?! — выплевывает Август через сжатые зубы.  — Ты раньше никого к своей спине не подпускал. Это многолетняя привычка, и твое тело само ревностно охраняло запретную территорию. При участии мозга, конечно, тоже, но, думаю, это и на уровне рефлексов тоже работает. А теперь я на тебя действую, как стакан валерьянки, я «свой» для твоего организма, короче, — Дима усмехается и оглушающе зевает прямо в шею. — И в целом, ты спокойнее стал. А если как-нибудь ударишь током, я переживу.  Отчасти Дима прав — он правда стал спокойнее. Мысль о том, что его тело привыкло к Диминому присутствию, тоже была интересной. Он никогда не смотрел на ситуацию с этой стороны, а ведь, действительно, они привыкли быть рядом друг с другом и старались учитывать особенные потребности партнера. Раньше он старался избегать, даже когда к нему просто подходили со спины, и с сексуальными партнерами избегал прикосновений в этой зоне. Для Димы же его спина была… необходимостью. Он постоянно прикасался к ней, иногда щупал так, словно проверял, не похитил ли кто-то его любимый протез и обожаемые шрамы, цеплялся за спину, как ребенок — за мягкую игрушку. И Августу было приятно все это внимание, хотя он должен был бы шарахаться от такого количества прикосновений к той части тела, что была для всех табу.  Но все равно его протез оставался травмоопасным. Он мог причинить существенный вред даже самому Августу, что уж говорить о других.  Но все это подождет. Дима не спит из-за него, старается объяснять что-то сложное для его засыпающего мозга, стабилизирует… Август прижимается губами к светлой макушке и размеренными движениями гладит спину от лопаток до ягодиц. Нужно просто успокоиться. Димины пальцы осторожно поглаживают плотные рубцы — Август чувствует прикосновения очень легко, почти как касания одеждой обычной кожи. Димины волосы пахнут дымом, копотью и — почти неуловимо — им самим. Август давно выучил этот запах наизусть, пропитался им, встроил его в свою ДНК. Он столько раз читал в романах все эти пафосные слова о любви и не верил ни единому, кажется, даже в подростковом возрасте, когда еще казалось, что в мире вообще все возможно. Влечение, возбуждение, даже, наверное, влюбленность — да, это в его жизни было. А чтобы понять все сказанное про «одно на двоих», нужно было встретить Диму. Он ощущал его частью себя, этого мужчину будто для него придумали. Даже не сказать, что это человек его мечты — он даже не мечтал о таком. И вот он рядом — живой, теплый, принимающий его со всеми молниями и шрамами, любящий его со всеми молниями и шрамами. Когда они вместе, их тела синхронизируются — дыхание выстраивается в единый ритмический рисунок, и хочется вжаться, вдавить в себя еще сильнее, чтобы они действительно стали чем-то одним вдвоем. Даже электричество, путешествие которого по своему телу Август ощущает на физическом уровне, кажется, что течет и через Диму так же легко и естественно, как и через его плоть. Он хотел бы знать, как это ощущает сам Дима, чувствует ли эту их общность, но не решается спросить. И, наверное, боится узнать, что Дима не ощущает ничего подобного… — Август, — тихо шепчет Дима, вжимаясь лицом в основание шеи. Губы трутся об очередную порцию шрамов, теперь уже на ключицах, и сейчас не нужно ничего спрашивать — Дима не зовет его, не пытается задать вопрос или начать разговор. Это просто «Август», как для него временами — «Дима».  Без Димы Август ван дер Хольт не знал, что его имя может звучать так.  Он вздрагивает, когда полусонный лейтенант Дубин сдавливает его в стальных объятиях. Пальцы впиваются в протез и рубцы, нога закидывается поверх его тела и тоже голенью притягивает ближе, словно Август собирается сбежать. Куда ему бежать-то от этой потрясающей растяжки, которая дотягивает колено прямо до подмышки? И кажется, что из такой позы Дима может эту коленку и на плечо ему закинуть, стоит только Августу сдвинуться чуть ниже… когда-нибудь они обязательно так попробуют.  Переизбыток эмоций мешает уснуть. Дима изредка шевелится, прихватывая губами кожу, пока Август перебирает его волосы. Раньше нервничали оба, что не могут уснуть, а сейчас хорошо. Все, что им нужно, — только они сами. Август легонько тянет за волосы, побуждая отклониться, улыбается теплому взгляду осоловевших глаз и прижимается губами к приоткрытом рту. Провести кончиком языка по расслабленным губам и бесконечно сплетаться языками. Этот сонный поцелуй замедляет реальность. Движения становятся все медленнее, пока Дима окончательно не застывает, так и не отклеившись от его губ, а его собственное сознание затягивает сужающаяся воронка.    Август просыпается от оглушающего стука в дверь. НЕТ.  Suka.  Внутри бушует вихрь ярости и ненависти. Он не знает, сколько проспал, но, явно, мало — головная боль разрывает голову, пытаясь вырваться наружу. Но это мелочи, главное — этот звук сейчас разбудит Диму, у него довольно чувствительный сон. Кажется, что ночами он спит спокойно, только потому что Август во сне не шевелится. А сейчас нет ни единого шанса это остановить — две с половиной минуты паралича. Две с половиной минуты до запуска протеза, и мало когда он ненавидел эти минуты сильнее. Если бы протез работал, сейчас бы взрывалась техника и горела проводка. Август ван дер Хольт в бешенстве. И ему нужно срочно успокоиться.  Он не может пошевелиться или открыть глаза, не знает, не чувствует, где сейчас Дима, — во время сна отключается чувствительность тактильных рецепторов, до первого движения он не осознает себя в пространстве. Если Дима не сменил позу, его руки все еще на протезе, и ему первому прилетит удар тока. Дыхание его тело и так контролирует, ему осталось успокоить сознание. Август старается не концентрироваться на навязчивом стуке, не отсчитывать секунды — время сейчас играет против него. Дима рядом. Все хорошо. Их просто разбудили.  — Идите все нахуй!  Любимый голос со сна хриплый и нестабильный. Зато подбородок ощущает горячие губы и теплое дыхание, а спина — легкие прикосновения. Он бы заскрипел зубами, если мог. Дима, ну же, догадайся убрать руки!  — Дмитрий, извините, мне нужен мистер ван дер Хольт… — Отто, иди нахуй! — уже в полный голос орет проснувшийся окончательно Дима.  — Простите, но это важно.  — К Земле летит метеорит? Мы умрем через полчаса?  О да, Дима может язвить так, что люди впадают в ступор, не ожидая такого от улыбчивого блондина. И точно так же это не поможет с Отто, который и к ван дер Хольтовскому характеру давно привык, а уж редкие проявления Диминой колючести его вообще не трогали.  — Нет, но… — Вот и иди нахуй! Августа разбудишь!  — Уверен, он давно не спит.  «Давно» — это громко сказано, но, да, конечно, если бы не проснулся от стука в дверь, то сейчас проснулся бы от перепалки. Слишком громкие вопли в ухо не оставляли шансов. Дима тоже не мог этого не понимать, просто его окончательно довели. Это бывало редко, но случалось.  Димино «Августа разбудишь» стабилизирует почище аутотренинга. Первая Димина мысль — забота о нем, а не о себе. И первой мыслью Августа было, что никак не получается оградить своего любимого мужчину от негативных событий.  Протез, наконец-то, прогружается, и Август распахивает глаза. Дима выглядит раздраженным и злым, но его глаза теплеют, стоит их взглядам пересечься.  Август тайком выдыхает — в очередной раз ему удалось сдержаться и не ударить его током. И все-таки в нем вихри ярости внутри не успокаиваются. What the fucking hell?! — Не ходи, — Дима чуть сжимает шрамы на лопатках, — постучит и перестанет.  — Бесит! — коротко рычит Август и выбирается из объятий. Приходится схватиться за спинку кровати — голова резко кружится, боль тройным ударом бьет по вискам и лбу, и это бесит еще сильнее. Здесь уже можно не сдерживать эмоции, позволить ярко вспыхнуть протезу и осыпаться на пол искрам, сорвавшимся с кончиков пальцев.  — Оденься! — тихий возглас настигает его на середине шага, и Август чуть не спотыкается.  — Что, так плохо выгляжу? — он усмехается и направляется к шкафу. Одеться стоило и одеваться совершенно не хотелось. Наорать на Отто можно было и не открывая дверь до конца.  С Димой ему пришлось поменять некоторые свои привычки. Голым он и раньше по дому не ходил, хотя уж Отто-то точно стесняться не стоило, он и не таким его видел, но разгуливать перед прислугой в трусах Дима не разрешал. Гостей встречать — тем более. Минимум, на который он был согласен, — халат. Август ван дер Хольт давно привык, просто сейчас забыл об этом. И сейчас этот гребаный халат словно становился дополнительной дистанцией между ними. Только что они были ближе некуда, а сейчас уже на расстоянии пары шагов. Да, временно, но даже этого временно не хотелось. Эти дни должны были быть только для них двоих.  — Ты выглядишь так охуенно, что все это должен видеть только я, — ворчит Дима, прижимая к себе подушку. В других случаях это был звучало добродушнее, он бы улыбался, но сейчас тоже злится, поэтому даже на его обнаженные ноги, целомудренно выглядывающие из-под пол халата, поглядывает с неодобрением.  Август распахивает дверь и, не церемонясь, от души толкает телохранителя в грудь, заставляя сделать пару шагов назад.  — Какого хуя?! — низко рычит он сквозь зубы, захлопывая дверь. Кисти уже окутаны молниями, и больше всего хочется въебать кулаком хотя бы в стену. — Ты разбудил Диму! Он только уснул!  — Босс, это Ваш отец. Он говорит, что дело не терпит отлагательств. Я предупреждал, что Вы просили не беспокоить… — Отто протягивает ему телефон, а он своим ушам не может поверить.  И из-за этого их обоих разбудили?! У отца любое дело не терпело отлагательств, даже если он звонил с неопределенной целью типа спросить, как дела. И до сих пор он считал, что все должно крутиться вокруг Фердинанда ван дер Хольта — все должны были подчиняться его желаниям беспрекословно.  Август подносит трубку к уху:  — Все живы? — ответ звучит неопределенно, отец, наверняка, сейчас будет выговаривать ему о вежливости, но по голосу слышно, что ничего серьезного не произошло. — Отлично. Отец, я занят, перезвони через два дня. А сейчас иди нахуй.  Он завершает разговор и пропускает электрический разряд через микросхемы. Дымящийся телефон Август впечатывает в руку телохранителя и чеканит:  — Еще раз постучишь — руки оторву. И с метеоритом справься сам.  — Извините, босс, — Отто остается совершенно невозмутимым, и это отдельно бесит.  Халат отправляется к остальным вещам на пол. В спальне все выглядит так, словно два любовника провели страстную ночь вместе, а на самом деле, здесь безуспешно пытаются выспаться два трудоголика. Так, кажется, называл их Дима? Его глаза закрыты, уткнулся в подушку, прижался щекой и казался бы спящим, если бы не хмурился. Август аккуратно вытягивается рядом и проводит рукой по бедрам, скрытым складками одеяла.  — Что там? — не открывая глаз, спрашивает Дима.  — Отец звонил.  Прохладная ткань наволочки холодит щеку, и Август тоже закрывает глаза. Головная боль уже не бьет набатом в лоб, но все еще пульсирует в висках.  — Что хотел? — Дима подползает ближе и медленно чертит узоры по предплечью.  — Не знаю. Я его нахуй послал.  На тихий смех невозможно не улыбнуться в ответ. Он уже думал устраиваться на выходные в номере отеля, чтобы уж точно никто не мешал, но их спальня была лучше любого отеля, да и персонал привык подчиняться. Отто, наверняка, как самого бесстрашного отправили.  — Чем Отто угрожал?  — Руки оторвать.  Дима вздыхает и устраивает щеку в его ладони.  — Бесполезно. Пригрозил бы уволить — может, хоть немного испугался бы. А сейчас, небось, материт по-немецки обоих ван дер Хольтов.  Димино дыхание раз в несколько секунд согревает запястье, Август закрывает глаза, концентрируется на ощущении тепла, и это единственное, что отмеряет сейчас для него время. Резкое пробуждение не просто вернуло их в исходную точку, оно откатило еще дальше. Усталость усилилась стократ, головная боль терзает половину головы, а сна не в одном глазу. Наоборот, хочется есть и не хочется шевелиться. Даже сил злиться на отца и Отто не осталось.  — Давай поедим? — Дима целует основание ладони. — Аж тошно теперь. Ненавижу так просыпаться.  — Да, я тоже голоден.  «И мне тоже тошно. И я тоже ненавижу», — хочется сказать Августу, но Диме сейчас тяжелее. Пока он разъезжал в машине, сидел в офисе, Дима ползал по подвалам, стройкам и подворотням, значит, нужно быть сейчас немного сильнее. Поэтому все-таки придется открыть глаза.  — Спасибо, что позаботится о нашем ужине. Сейчас я все организую.  Август садится и отодвигает подушку, освобождая место. Боль перетекает куда-то в район затылка и обосновывается там. И все-таки ему хорошо и уютно просто потому, что этот человек рядом. Одно присутствие Димы переполняет его чистым, искрящимся счастьем, и ради него Август ван дер Хольт готов перевернуть Землю, даже не имея точки опоры.  — Я тебя испачкал… И постель. Нужно в душ.  Дима хмурится и при этом выглядит расстроенным.  — Ты хочешь в душ или тебе нужно в душ?  — А что, есть разница? — бурчит Дима.  — Конечно, — Август наклоняется и прижимается губами к виску. — Если ты хочешь в душ, неважно, по какой причине, но просто у тебя нет на это сил: некомфортно быть грязным, хочется постоять под струями воды, замерз — никаких проблем. Я отнесу тебя в ванную, поставлю под душ, или наберу ванну с пеной и поваляюсь с тобой, если хочешь. А нужно в душ — это если ты никуда не хочешь сейчас, просто… fixed, что положено быть чистым, что ты пачкаешь постель или меня, то все это может подождать. Мне все равно, чистый ты или нет. Испачкал меня? Потом смою. Постель? Сейчас поменяю. Даже если ты изваляешься в самом большом пепелище Санкт-Петербурга и придешь на собрание совета директоров, я тебя поцелую и затащу на колени. И я буду любить тебя, даже если ты будешь червяком.  — Что? — Дима шокировано хлопает ресницами. Кажется, даже проснулся от такой новости окончательно. Август доволен — расстроенным тот больше не выглядит. — Каким червяком?!  — Земляным червяком, например, — невозмутимо заявляет Август. В ответ Дима смеется, и это уже совсем хорошо. От его смеха даже головная боль сдает свои позиции. — Не такой уж он у нас разный, этот культурный код… — У нас отличный культурный код. И когда разный, и когда одинаковый. — Веснушчатый нос прижимается к коленке. — Я не хочу сейчас в душ. Просто с тобой рядом кажется, что надо. У меня болит голова, я хочу спать, я голоден, я хочу, чтобы ты обнимал меня и гладил, хочу прилипнуть к тебе, как жвачка к подошве, обхватить руками и ногами — всем телом! — хочу наши выходные на двоих.  — Звучит, как отличный план. — Пальцы сами тянутся к светлым волосам. Он обожает Димины волосы. Обожает их цвет, обожает смотреть на них и прикасаться. Почему-то в его окружении не было таких явных блондинов, поэтому и светлые брови, и выбеленные кончики ресниц, которые видны только с близкого расстояния, кажутся чудом. А может, чудом все кажется, потому что это Дима. — Постель меняем? — Доживем до завтра. — Дима бодает коленку. — Завтра я хочу огромную ванну с пеной, солью и Августом ван дер Хольтом. И твой массаж.  — Слушаю и повинуюсь.    Остается понадеяться, что это последний внепостельный рейд, потому что следующего он, кажется, не переживет и свалится где-то по дороге.  Пиццы вкусные даже в холодном виде, но они жуют их, как улитки, медленно и сосредоточенно, словно выполняя программу. А потом Август позволяет себе вытянуться на животе, и, обняв подушку, прижимается к ней щекой. Эффект не заставляет себя ждать: уже через секунду Дима подползает сбоку, обнимает и вжимается лицом в спину, в шрамы, близко к протезу.  — Это за то, что я не молюсь, Господи, — бормочет Дима, трется о кожу щекой, покрывает поцелуями и легонько прикусывает кожу прямо рядом с пластинами. Август мгновенно покрывается мурашками от макушки до пяток.  — Совсем не боишься? — Ни разу.  — Зато я боюсь. Очень боюсь причинить тебе боль… — Август со всей силы вжимается лицом в подушку и задерживает дыхание, потому что хочется то ли орать, то ли рыдать. Димины прикосновения чудесны. Он плавится от ощущения его тела рядом, от объятий, от поцелуев, заставляющий вздрагивать всем телом. И при этом все его существо сковано страхом — диким, почти животным. Все держится на его самоконтроле, а сейчас он на нуле. Как он не пытается вытрясти из своего организма остатки контроля, все безуспешно.  — Август…  По голосу слышно — Дима улыбается. Растянутые гласные становятся округлыми, тягучими, осязаемыми. Вместо того, чтобы отодвинуться — приникает еще ближе, наваливается на плечо и прижимается носом к затылку. В этом он весь: когда нужно бежать, он шагает навстречу. Бесстрашный. И думает, что бессмертный.  — Расслабься. Пожалуйста. Просто отпусти себя.  Плечи сводит еще большим напряжением. Это похоже на судорогу, мышцы звенят от натяжения.  — Тогда все рванет, — голос в подушку звучит глухо, он даже не уверен услышит ли его Дима. — Мне нужно уйти. Отодвинься. У меня нет сил сдерживать сейчас заряд.  — Т-с-с, — шепчет Дима, раздвигает носом волосы, прижимается губами к коже, — расслабься. Ты устал, твое тело измотано. Но дело не в том, что тебе не хватает сейчас сил для самоконтроля. Ты попал в петлю. Чем больше ты напрягаешься, тем сильнее становится заряд, и тем сложнее тебе держаться. Ты же доверяешь мне? Поверь. Как только ты расслабишься, все утихнет. И я рядом. Я знаю, чего ты боишься. Я не буду прикасаться к позвоночнику, обещаю. Просто чтобы тебе было спокойнее, потому что я знаю, что все будет хорошо. Но я не уйду, не проси. Тебе со мной рядом спокойнее, ты максимально расслабляешься со мной.  Август чувствует затылком поцелуй, и Дима действительно немного отодвигается. Дюйма на три, черт его побери! Но хоть руки от протеза убрал не чисто формально. С Димы бы сталось касаться границ шрамов и все, однако сейчас он поглаживает спину, но ближе к боку. Ладно, стоит попробовать… Первым делом нужно разжать пальцы, стискивающие подушку, и отклеить от нее лицо. Август прижимается щекой к прохладной ткани и прикрывает глаза. Дима успокаивающе гладит предплечье невесомыми прикосновениями. Тот прав: только с ним он впервые за много лет смог расслабиться, но сейчас страшно. Он действительно ощущает себя крайне нестабильным, боится, что в первую очередь пострадает Дима, он ближе всех. Но, если он прав, то это замкнутый круг. Единственный способ попробовать его разорвать — попробовать отпустить контроль? Август поворачивает голову на другую сторону и сталкивается с теплым и спокойным взглядом. Он знает это лицо наизусть, но рассматривает, как впервые. Усталый изгиб бровей, ясные глаза, внимательный взгляд, морщинки между бровей и ямочка на подбородке.  — Люблю тебя, — шепчет Дима, кладет голову рядом на подушку так, чтобы их носы соприкасались. — Все хорошо.  Все хорошо. Можно закрыть глаза и просто дышать. Сейчас не хочется считать, дышать квадратом, дышать правильно — пусть организм сам решает, как ему комфортнее. Он концентрируется на Диме. Всегда интересно наблюдать за синхронизацией их организмов. Сначала они дышат каждый в своем ритме, и эта рассинхронизация мешает и раздражает, как камушек в ботинке. А когда дыхательные ритмы сравниваются и единственный звук в комнате — это их дыхание в унисон, становится очень комфортно.  Спустя минуты или вечность, Август не знает, но чувствует, как напряжение отпускает затекшие плечи, словно отваливаются по частям куски гипса, позволяя телу ощущать привычную для него легкость. И, главное, так же растворяется заряд, который он ощущает пульсацией по венам, внутренним зудом. И самое главное — теперь можно его поцеловать. Медленно, нежно, долго; немного неудобно, потому что оба не отрывают головы от подушки, но все равно потрясающе. С ним рядом — потрясающе.  Дима прижимается лицом к спине, наваливается всем телом, а потом просто перебирается и укладывается сверху, распластываясь по нему, как гигантская морская звезда. Ладони скользят по локтям и предплечьям, накрывают кисти его рук и переплетают пальцы.  Дима легонько дует в затылок. Волоски разлетаются от потока воздуха и, не дожидаясь, пока Августа снесет волной мурашек, он прижимается поцелуем к коже головы.  Это было каким-то чудом, то, как они изучили друг друга. Найти эрогенные зоны — не так уж и сложно, Август справлялся с этим и раньше, с этим справлялись и его любовники. Но Дима открыл ему себя. Со спиной можно было понять — он просто никого не допускал до нее раньше. И ничуть не жалел об этом сейчас, единственным, кто мог принять его целиком и полностью, был Дима. И именно он открыл более простые, но не менее впечатляющие виды ласки, от которых он растекался горячим маслом по сковороде. Затылок не отвечал за сексуальное возбуждение, но целый спектр эмоций, которые Август ощущал от Диминых поцелуев, порой отключал не только голову, а половину его тела. Даже пришлось сменить прическу, отрастив более длинные волосы на затылочной части, — оказалось, что так приятнее всего. Дима же просто… — Обожаю твой запах, он сводит меня с ума, — Дима тихо стонет, впечатавшись лицом в скальп. — Где ты был, Август? Почему не приехал лет на десять раньше?!  — Ммм… наверное, проходил очередную реабилитацию, — Август стискивает их общие пальцы — сейчас точно одни на двоих. И глубоко вдыхает, чтобы еще сильнее прижаться спиной к груди. — А тебе еще восемнадцати не было! Хотя я бы посмотрел на тебя подростком… От эпицентра Диминого смеха по голове разбегаются мурашки.  — А я бы посмотрел на юного ван дер Хольта.  Дима прижимается губами к затылку, и уже не юный ван дер Хольт снова плавится от эмоций. Можно было бы долго обсуждать варианты их отношений в подростковом возрасте, это было бы интересно. Нужно будет попросить показать фотографии десятилетней давности. Каким Дима был тогда? Он не удивится, что толком и не изменился. В бронежилете, полной амуниции, костюме лейтенант Дубин выглядел вполне брутально, но в худи или пижаме со смешными рисунками, сонный и растрепанный, это был просто Дима Дубин, и Август не взялся бы сказать, поступил он уже в университет или нет. На сколько он выглядел в пятнадцать?  Но сейчас было лень шевелиться и разговаривать, напряжение полностью ушло из расслабленных мышц, как и лишний заряд — из протеза. Под размеренное дыхание в затылок позволить упасть тяжелым векам — такой кайф, а тело сверху — как одеяло с утяжелением: немного сковывает, но очень приятно и не мешает.  Поэтому Август возмущенно мычит, когда Дима сползает и вытягивается рядом. Успокоившийся и задремавший было мозг протестует по полной — зачем? Хорошо же все было.  — Не готов задушить тебя ночью, — сонно бормочет Дима. — Ты даже среагировать не сможешь, если что-то будет не так.  Он, конечно, прав. И Август никогда не задумывался, загоняется ли Дима о возможном вреде для него во сне. Он, конечно, не ребенок, не котенок или щенок, так просто не задавишь, но убить его за две с половиной минуты было легко. Август натягивает одеяло на спину, чтобы сохранить подольше иллюзию тепла Диминого тела, и закрывает глаза. Им обоим нужно выспаться.  Дима засыпает быстро. Это слышно по его выровнявшемуся и замедлившемуся дыханию, а вот Август уснуть не может. Спугнутый движениями сон не просто не спешит возвращаться — напрочь отказывается. Он не шевелится, чтобы не беспокоить Диму. Лежит без движения — минуты? часы? — пока не начинают ныть сначала плечи, потом спина, а потом уже и все тело. Только тогда Август по миллиметру вытаскивает руку из Диминых пальцев, отодвигается на полметра и поворачивается к нему спиной. Чертов мозг не желает засыпать, и остается только ждать. Совершенно непонятно, зачем ему именно сейчас весь этот ворох рабочих идей, мешанина из обрывков старых снов, мысли о Диме, размышления о литературе, но метаморфозы сознания не прекращаются, одна мысль перетекает в другую. Они теряют контуры и форму, пухнут в голове так, что иногда кажется, что черепная коробка взорвется.  — Отдельно люблю твой позвоночник за то, что он с потрохами сдает, спишь ты или нет, — заплетающимся языком шепчет Дима, обнимая сзади и прижимаясь грудью к спине. — Не можешь заснуть?  — Угу, — Август давит вздох. Мало того, что сам не спит, так еще и Диму разбудил.  — Тогда придется прибегнуть к сос-средству, пока ты не утопился в чувстве вины.  Мурлыкающий, чуть слышный голос прокатывается по коже. Август не успевает и рта раскрыть для возмущенной тирады, как в его шрамы в районе лопаток впиваются жадные губы. Да ладно, что там губы — зубы! Дима с жадными всхлипываниями ласкает его шрамы, целует, вылизывает, аккуратно всасывает кожу, прихватывая ее зубами. Август физически ощущает, как изгибаются толстые пласты рубцов — эпидермальные торосы размером с четверть его тела. Ему до сих пор кажется, что такое количество шрамов должно быть неприятным, он не раз видел, как реагировали на это зрелище. Но не для Димы. Дима не просто принимал шрамы как часть его самого — любил их, обожал. Как вместе со всем телом, так и отдельно.  Дышать приходится через раз. Частично он уже привык к отклику своего организма на взаимодействие с рубцовой тканью, но отчасти каждый раз было, как впервые: его организм впадал в ступор, не зная, как реагировать, а в голове взрывались и осыпались дождем фейерверки. Он краем сознания ощущает сильную руку, раскинувшуюся поперек каменного от напряжения живота, и пальцы, с нажимом массирующие шейные позвонки. В одном Дима прав: это выбивает мысли почище любой медитации.  — Я так хочу тебя, Ави… — жаркий шепот обдает еще влажную от поцелуев кожу. — Но сейчас — только мозгами. Тело настолько устало, что не выдает ни единой реакции!  Ни одной, да. А кто тут дышит, как после марафона? Август усмехается, накрывает Димину руку своей и легонько поглаживает запястье, показывая, что все хорошо. Он прекрасно понимает, о чем тот говорит. Такая усталость ощущается крайним истощением организма, какой тут секс еще.  — Но я могу тебе отсосать, хочешь?  Эта плотоядная усмешка ощущается всей спиной.  Август улыбается в ответ:  — Нет.  — Хм, а я бы так не сказал… — его рука соскальзывает ниже, а пальцы впиваются в бедра.  — Не хочу один. — Он тоже устал, но не так сильно, его телесная реакция скоро Диме в руку упрется, но Август соскучился и хочет его всего — от каждого дюйма тела до каждого нейронного отклика в голове. — Эй, так-то я тоже буду участвовать! — возмущенно фыркает Дима, трется губами о спину и соблазняюще шепчет: — Легкий терапевтический минет для расслабона… — Завтра. Завтра я тебе сделаю легкий терапевтический минет, — обещает Август.  — Дожили. Собственный мужик отсосать ему не дает.  — Да ты уснешь с моим членом во рту! — Август смеется. Как бы не пытался к нему сейчас приставать Дима, даже по его недовольному бурчанию слышно, что единственное, что ему сейчас нужно — сон и только сон. Часов на десять минимум. Потом перерыв на еду и новая порция сна.  — Ну это еще бабушка надвое сказала… — сонно хихикает Дима, но больше не настаивает. Да, лейтенант Дубин и пословицы пополам с поговорками — к этому он долго привыкал. Раньше был бы шокирован и стал узнавать, о какой бабушке речь. — Повернешься?  Август вздыхает:  — My side is covered in pins and needles… Я не помню, как это по-русски. Или не знаю… Этого я тоже не помню сейчас. Я долго пытался уснуть на нем.  — Отлежал, — бормочет Дима, перебираясь через него. Ему частенько приходится это делать; перекинуть ногу и перенести вес тела, но сейчас привычные движения заторможены, и он кульком сползает в его объятия. — Или бок затёк… Немного разогретого машинного масла с легким привкусом металла — все, что осталось от побелки, пороха и Васьки. Они пахнут собой и друг другом. Даже легкий медицинский запах бинта растворился в чем-то, чему нет точного названия, но это у них одно на двоих.  Дима засыпает за несколько секунд. Успевает прижаться к груди, уткнуться носом в ключицы — и вот его дыхание уже глубокое и размеренное. Спокойное. И Август тоже ощущает внутри покой и полный штиль.