детство и мечты

      — мама рассказывала: когда она меня родила, это был самый счастливый день в её жизни…        удивительно спокойна Москва. нетороплива, неспешна… не спешат ни Мария Андреевна, ни Николай Фёдорович: они, словно замедлившие время, прогуливаются вдоль Патриарших прудов, отреставрированных ещё в четырнадцатом году. госпожа бывшая Демидова сжимает в пальчиках мягкое предплечье, любезно подставленное ей супругом, а Плевако, взирая исключительно вперёд, но не заостряя внимание на людях, то и дело снующих мимо, словно в полдень у них не нашлось никаких дел, жмёт свою ладонь крепче к торсу.        — а потом… общество нас не приняло. я же незаконнорождённый. отец не смог нас защитить, и мама решила утопиться. со мной на руках.        он никогда не рассказывал. ни про мать, ни про отца. Демидова знала, что он, как это модно — но чертовски обидно — говорить сейчас, бастард и что в связи с данным обстоятельством часто приходилось сталкиваться с неприятностями. она, родившаяся в полноценной семье, выросшая с полной уверенностью, что и отец, и мать будут подле всегда, что, впрочем, до сих пор является правдой, могла лишь представлять, каково это — слыть самым настоящим изгоем общества. и, представляя всякий раз, она его по-человечески, но бессловесно жалела: прижималась крепко, что есть мочи, и хаотично гладила то по волосам, то по спине, то по другим местам, до коих сумела дотянуться.        — мама… погибла? — вопрошает Мария Андреевна после затянувшейся паузы, не сводя с супруга взгляд.        Николай удивительно спокоен. она часто замечала, как мастерски он сохранял самообладание в те моменты, когда любой другой пришёл в ярость, и как вспыхивал, когда всё, казалось, шло спокойно. такой Плевако ей достался: человек-парадокс, человек-гений. с гениями — ей раньше говорили — трудно жить, а она зачем-то верила. до тех пор, пока не проверила и не убедилась на собственном дивном опыте, что всё это — ересь. так хорошо, как с Николаем, не было ни с кем и уже ни с кем никогда не будет. ему нет замены.        — нет… спасли.        Плевако пожимает плечами, выпускает руку женщины из своей, отведя локоть, и, перебравшись через невысокий заборчик, не пожалев свой дорогой костюм, пошитый на заказ в любимом столичном ателье, присаживается на сухую землю, в аккуратно подстриженную траву. мимо проплывают уточки, а невдалеке красуются два лебедя-неразлучника — сия парочка уже давно не отпускает внимание Николая Фёдоровича, заставляя цепляться взглядом каждый раз, когда он проходит мимо — по делу или без него. Мария Андреевна оглядывается в поисках блюстителей закона, всегда стоящих на страже правопорядка, но, даже переступив через заборчик при помощи своевременно поданной николаевой руки, на землю не садится. вот и разница: он, выросший в тех условиях, когда часто приходилось что-то терять, и посему не жалевший ни о чём, что приходилось отдавать во имя минутного счастья, и она, урождённый педант и аккуратист.        — ты никогда не рассказывал.        её реплика звучит без толики претензии. Николай поднимает голову, едва жмурясь от ярких солнечных лучей, и с удовольствием любуется нежным личиком, залитым светом.        — тебе очень идёт Солнце.        он уходит от темы, и она вздыхает, а после всё же присаживается рядом, плечом к плечу, подобрав полы платья, сшитого в том же ателье искусницами. слов не находится. вместо тысячи самых красивых, громких и ласкающих слух слов… Мария Андреевна жмётся к супругу чуть сзади, ладонь расположив на крепком плече, и носом касается ушной раковины, слегка потираясь кончиком, подобно кошечке, требующей ласки.        — чего тебе хотелось в детстве?        «быть любимым». «полноценную семью». «не слышать оскорбления сверстников лишь из-за того, что семья не такая, как у всех».        Николаю хотелось многого. и никогда — приземлённого. он ненаивно полагал, что мечтать о приземлённом и том, что сбудется с наибольшей долей вероятности — по меньшей мере глупо. всё, что человек в состоянии исполнить, — нужно исполнять всеми силами и не роптать. всё, что кажется недосягаемым, — нужно хранить подле сердца, согревать верой и тешить надеждой. удача, Всевышний и судьба, в которую Плевако, не находя себя в фатализме, не верил, помогают смелым и тем, кто, поставив всё на кон, рискнул жизнью ради искренней мечты.        он поджимает губы, продолжая не судорожные, взвешенные, спокойные и рациональные размышления об её вопросе. сбылось ли всё, что он загадывал, будучи Николашкой — маленьким мальчишкой, которого мама звала к столу, но с первого раза никогда не зазывала? сумел ли он исполнить все свои детские мечты и навсегда забыть о старых травмах, причинявших боль настолько сильную, что она разъедала кору головного мозга и оседала на глазницах? смог ли он угодить саму себе, а не кому-то другому?       — чувствовать счастье. знать, что оно существует не только в пределах моих туманных грёз. глупо, наверное.        — глупо — это называть свои мечты глупыми.        Мария Андреевна сводит брови к переносице, внимательно взирая на гордый, поистине аристократичный профиль. улыбнувшись краешками губ, повернув голову в направлении лица супруги, Николай Фёдорович устремляет взгляд в глаза, которые глядят на него с неизменной нежностью и любовью и в которых игриво переливаются тёплые лучики… но греет его отнюдь не Солнце.        — я люблю тебя.        не выдержав серьёзного лица, Демидова сперва расплывается в улыбке, после — прыскает в кулачок, а затем — носом касается плеча, рассмеявшись.        — вот что ты хохочешь, м?       — хорошо с тобой мне, Коленька… мечтай почаще? тебе это так идёт… как мне — Солнце.        приказ жены Плевако не смеет не привести в исполнение. почему-то рядом с ней из памяти вмиг, точно по мановению волшебной палочки, стирается всё дурное: имена и фамилии обидчиков из гимназии, когда-либо звучавшие колкие слова, обиды на мать и безграничная злоба на отца, собственная раздражающая беззащитность, боли и горечи потерь, разочарования расставаний, отданные не ему поцелуи.       и пока она смеётся, пока, глядя в его глаза, улыбается, всё, пожалуй, хорошо. и всё будет хорошо.