Под тенью сакуры и вишни

1277— лето 4-го года Кэтё, конец июля

      Скромный свадебный пир прошёл чинно — блюда от Кэндзи, ритуальные тосты вассалов, сдержанные улыбки слуг. Когда последние гости удалились, а луна поднялась высоко над садом, восточное крыло погрузилось в непривычную оживлённую тишину.       Юки стояла перед зеркалом в покоях Тиёко, её пальцы скользили по атласному красному кимоно, найденному в глубине сундука. Ткань переливалась при каждом движении, как угли под пеплом. — Мама, — прошептала она, глядя на своё отражение.       В зеркале ей ответила чужая женщина — с тщательно уложенными волосами, в роскошных одеждах, но с глазами той девчонки, что когда-то лазила за яблоками в саду Шихино.       Где-то за стеной Мицуо всхлипнула во сне. Юки улыбнулась — её новая служанка засыпала с рассказом о том, как в детстве украла пирог у строгого дяди-монаха.       Она подошла к окну. Лунный свет заливал сад, превращая сосны в серебристые силуэты. Где-то там, за поворотом дороги, лежали земли её детства — выжженные, но не забытые. Не в силах усидеть, Юки выскользнула в коридор. Красное кимоно шуршало, как осенние листья под ногами.       Длинный коридор восточного крыла казался сейчас другим — знакомым и чужим одновременно. Лунный свет ложился на пол ровными квадратами, выхватывая из темноты резные панели с журавлями.       Она остановилась у ниши с бронзовой вазой. Здесь, должно быть, Тиёко любила ставить цветы. Юки представила её — высокую, в синем кимоно, поправляющую ветку сливы... — Одобрила бы ты этот союз? — прошептала она пустому коридору.       Где-то скрипнула половица. Где-то запел сверчок. Юки обхватила себя за плечи, ощущая, как шёлк греется от её тела. — Я сделала выбор, мама, — сказала она тихо, будто две матери могли её слышать.       И продолжила путь по лунному коридору — не назад в спальню, а просто вперёд, в ночь, полную вопросов без ответов.       Алый шёлк шуршал при каждом шаге, как осенние листья под ногами странника. Юки бродила по коридорам восточного крыла, её босые ступни бесшумно скользили по отполированному дереву, впитывая его прохладу. Лунный свет, просачивавшийся сквозь решётчатые окна, рисовал на полу причудливые узоры, похожие на иероглифы забытого послания.       Она шла, сцепив руки за спиной, пальцы непроизвольно перебирая складки пояса. Временами её шаги замедлялись у окон, где можно было разглядеть сад - серебристые кроны сосен, чёрные силуэты камней, мерцающую поверхность пруда. Ветер шевелил листья, и тени танцевали на гравийных дорожках, будто призраки прежних обитателей усадьбы.       Затем она вновь углублялась в коридор, где лунные блики чередовались с островками тьмы. Её красное кимоно то вспыхивало кровавым оттенком в полосе света, то растворялось в полумраке, оставляя лишь слабый шелест. Иногда она проводила пальцами по резным панелям стен, ощущая подушечками годовые кольца дерева, шероховатость старинной краски.       В какой-то момент Юки остановилась перед нишей, где стояла бронзовая курильница. Её пальцы сами потянулись к крышке, приподняли её. Внутри лежали окаменевшие остатки благовоний - последний подарок времени хозяйке этих покоев. Запах давно улетучился, но воображение дорисовало тонкий аромат ладана, смешанный с цветущей сливой.       Она шла дальше, мимо закрытых дверей, за которыми спали слуги. Мимо комнаты Мицуо, откуда доносилось сонное бормотание. Мимо кабинета с приоткрытой дверью, где на столе всё ещё стояла недопитая чашка чая.       Круг за кругом. Шаг за шагом. Её мысли то улетали далеко - к снежным полям детства, к отцовской улыбке, к последнему пожару. То возвращались к сегодняшнему дню - к твердой руке Дзина, к серьёзным лицам вассалов, к дрожащему голосу Мицуо, когда та впервые назвала её «госпожой».       В одном из коридоров она неожиданно наткнулась на своё отражение в большом зеркале. Женщина в кроваво-красном, с распущенными волосами, с глазами, в которых смешались решимость и неуверенность. На мгновение ей показалось, что в глубине зеркала мелькнул другой силуэт - высокая фигура в синем кимоно. Но когда она моргнула, там осталась только она одна.       Юки вздохнула и продолжила свой ночной путь. Её пальцы сами нашли нефритовую печать у пояса, сжали её, словно ища опору. Где-то за окном сова прокричала свою ночную песнь, и звук прокатился по пустым коридорам, как волна по морскому берегу.       Она уже не замечала, как снова подошла к своим покоям. Как снова прошла мимо. Как начала новый круг. Её ноги сами помнили дорогу, а ум блуждал где-то между прошлым и будущим, оставляя тело бродить в лунном свете, как тени предков бродят между мирами.       Красный шёлк её кимоно вспыхнул в темноте, когда Юки внезапно очнулась от своих мыслей. Пальцы, скользящие по стене, встретили не привычную резную панель с журавлями, а гладкую поверхность раздвижной двери. Она замерла, осознавая — это были не восточные коридоры.       Перед ней стояли высокие сёдзи главного зала, их бумажные полотна серебрились в лунном свете, как замерзшее озеро. Где-то за спиной остались покои Тиёко, а здесь... Здесь начиналось пространство Дзина.       Юки медленно разжала пальцы, оставив на бумаге едва заметный след от прикосновения. Где-то в глубине дома скрипнула половица, и звук этот, обычно такой привычный, сейчас заставил её сердце учащённо забиться.       Она обернулась. Коридор позади был пуст, лишь лунные квадраты на полу отмечали путь, который она неосознанно преодолела. Как далеко она зашла? Мимо каких комнат прошла? Вспомнить не могла — только плавное скольжение босых ног по прохладному дереву, шёпот шёлка и далёкий звон в ушах, будто кто-то звонил в храмовый колокол под водой.       Главный зал в ночи казался иным — алтарь предков теперь скрывался в тенях, длинные столы для приёмов стояли пустыми, их лакированные поверхности отражали звёзды через открытые потолочные окна. Воздух пахнул древесиной хиноки и едва уловимым ароматом воска — слуги, видимо, недавно чистили подсвечники после церемонии.       Юки сделала шаг назад, но вдруг услышала тихий звук — лёгкий, как падение лепестка.       Из-за сёдзи главного зала доносилось шуршание бумаги. Кто-то был там. Её рука непроизвольно потянулась к поясу, где обычно лежал танто, но нашла только складки шёлка. Красное кимоно не предполагало оружия. Шуршание повторилось, теперь уже явственнее. Затем — мягкий стук, будто кто-то поставил чашку на стол.       Юки затаила дыхание. Она должна была уйти. Вернуться в восточное крыло, где её ждала тёплая постель, где Мицуо посапывала за тонкой перегородкой. Но ноги будто приросли к полу.       Лунный свет скользнул по её лицу, когда она медленно, очень медленно наклонилась, чтобы заглянуть в щель между дверями.       В полосе света сидел Дзин.       Он был один. Перед ним на столе лежали развёрнутые свитки, а в руке он держал ту самую миниатюрную флейту из чёрного бамбука, что Юки видела в комнате его матери. Его пальцы скользили по отверстиям, но не издавали звука — лишь призрачно повторяли движения давно забытой мелодии.       Лицо его, обычно такое непроницаемое, сейчас в лунном свете казалось почти прозрачным — усталым и молодым одновременно. Он сидел, слегка ссутулившись, как будто тяжесть фамильных доспехов наконец давила на его плечи.       Юки невольно задержала дыхание. Она должна была уйти. Но в этот момент Дзин поднял голову, будто почувствовав её присутствие, и его взгляд устремился прямо к щели в двери, прямо в её глаза.       Они замерли так — разделённые тонкой бумажной дверью, соединённые лунным светом, оба в одеждах своих предков, оба не спящие в эту странную ночь.       Где-то в саду запел сверчок, и заклинание разрушилось.       Юки отпрянула, её красное кимоно вспыхнуло в темноте, как сигнальный огонь. Она сделала шаг назад, затем ещё один. Но дверь перед ней уже сдвигалась.       Дзин раздвинул двери. Бумажные панели сёдзи скользнули в стороны с тихим шелестом, словно крылья ночной бабочки. В проёме он замер, его белое кимоно, вытканное серебристыми волнами, сливалось с лунным светом, заливающим зал.       Юки отступила на шаг. Красный шелк её наряда вспыхнул в темноте, как угли в пепле. Она не успела скрыться — его взгляд уже нашел её, зацепился за распущенные волосы, за сжатые на поясе пальцы, за тень испуга в карих глазах. — Ты не спишь, — сказал он. Голос его был тихим, но в ночной тишине слова прозвучали отчётливо, как капли воды в колодце.       Она не ответила. Где-то за окном ветер шевельнул листья клёна, и тень от них заплясала на полу между ними — чёрные узоры, похожие на трещины.       Дзин сделал шаг вперёд. Его босые ступни коснулись полированного дерева беззвучно, будто он и вправду был призраком из её мыслей. Вблизи она разглядела, что его лицо бледнее обычного, а под глазами легли синеватые тени. Он тоже не спал. — Я... не хотела мешать, — наконец выдохнула Юки. Её голос дрогнул, и она тут же стиснула зубы.       Он не улыбнулся, но уголок его губ чуть дрогнул. — Ты не мешаешь.       За его спиной на столе лежали развернутые свитки, чашка с остывшим чаем. Запах ладана и старой бумаги витал в воздухе, смешиваясь с ароматом сосновой смолы от горящих в углу свечей. — Что ты здесь делаешь? — спросила она, хотя уже знала ответ.       Он посмотрел на флейту в своих руках, затем медленно поднял глаза. — Вспоминал.       Одно слово — и в нём целая история. Она почувствовала, как в груди сжимается что-то тёплое и колючее одновременно. — Я тоже, — призналась она тихо.       Тишина снова сомкнулась вокруг них, но теперь она была другой — не пустой, а наполненной невысказанным. Дзин повернулся к столу, взял чашку, поставил её на край. — Ты хочешь чаю?       Она кивнула, хотя чай был ей сейчас не нужен. Нужно было что-то другое — слово, жест, знак, что этот союз не просто договор, что она не ошиблась.       Он налил ей из чёрного керамического чайника, пар поднялся тонкой струйкой, растворился в воздухе. Она приняла чашку, пальцы их едва коснулись, но даже этого касания хватило, чтобы кожа вспомнила тепло его ладони во время церемонии. — Северный чай, — сказал он.       Она поднесла чашку к губам. Аромат лаванды и чего-то горького — точно такой же, какой заваривал её отец в долгие зимние вечера. — Ты знал. — Догадывался.       Они снова замолчали. Где-то в саду сова прокричала, и звук прокатился по пустому залу, как эхо из другого мира. Юки опустила чашку, поставила её рядом с его. Две чаши — одна с остатками зелёного чая, другая с янтарным настоем. Рядом, но не вместе. — Почему ты не спишь? — спросил он.       Она посмотрела на свои руки, на тонкие шрамы от серпа, на ногти, ещё не привыкшие к роскоши. — Боюсь, что проснусь, и всё это окажется сном.       Он замер, затем медленно протянул руку. Его пальцы коснулись её ладони, осторожно, как будто боялись спугнуть. — Это не сон.       Его кожа была тёплой, шероховатой от клинка и тетивы. Она сжала его пальцы, почувствовала, как под её прикосновением его рука чуть дрогнула. — А если мы проиграем? — Тогда мы проиграем вместе.       Луна за окном скрылась за облаком, и зал погрузился в полумрак. Только свечи в углу продолжали гореть, отбрасывая дрожащие тени на их лица. Юки вздохнула. — Я не хочу, чтобы ещё кто-то погиб из-за меня.       Он не ответил сразу. Его взгляд скользнул по её лицу, остановился на шраме у виска — напоминании о падении с лошади в детстве, о которой он читал в письмах отца. — Ты не виновата в их смерти. — Но я должна отомстить. — Мы отомстим.       Он сказал это так просто, будто речь шла не о войне, а о прогулке в саду. Где-то в коридоре скрипнула половица — может, слуга, может, старый дом вздохнул во сне. Дзин не отпустил её руку. — Ты не одна, — прошептал он.       И в этот момент луна снова выглянула из-за туч, залив зал серебристым светом. Их тени на полу слились в одну.       Юки задумчиво провела пальцами по краю чашки, следя, как лунный свет играет в остатках чая. Вопрос висел между ними, невысказанный, но ощутимый, как лёгкий ветерок, проникающий сквозь щели в сёдзи. — Дзин... — она начала осторожно, не поднимая глаз, — Ты не против... рассказать мне о ней? О твоей… матери?       Он замер, его пальцы, лежавшие на флейте, слегка сжались. Ветер снова зашевелил бумаги на столе, и на мгновение Юки увидела, как тень пробежала по его лицу — не боль, не печаль, а что-то более глубокое, что-то, что жило в нём годами. — Она... — его голос был тихим, но твёрдым, — играла на флейте так, что даже птицы замолкали.       Юки подняла глаза. Он смотрел не на неё, а куда-то вдаль, словно видел что-то за стенами комнаты. — Когда я был маленьким, она будила меня на рассвете, и мы шли в сад. Она играла, а я слушал. Иногда к нам присоединялись соловьи. — Уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. — Она говорила, что музыка — это единственное, что может остановить время.       Юки почувствовала, как в груди что-то сжимается. — Моя мать... — она начала невольно, — играла на кото. Она говорила, что струны — это голос ветра.       Дзин медленно кивнул. — Они дружили.       Это было не вопросом. Он знал. — Да, — прошептала Юки.       Тишина снова окутала их, но теперь она была наполнена чем-то новым — не неловкостью, а пониманием. Они оба потеряли что-то важное, что-то, что связывало их ещё до того, как они встретились.       Дзин взял флейту, повертел её в пальцах. — Она оставила мне одну мелодию. Говорила, что она... для особого случая.       Юки смотрела, как его пальцы скользят по отверстиям, не издавая звука. — И... это тот случай?       Он поднял на неё глаза, и в них было что-то, чего она не могла прочитать. — Я не знал. До вчерашнего дня.       Он протянул ей сложенный лист бумаги. Юки развернула его — ноты, аккуратно выписанные изящным почерком. Внизу подпись: «Для Дзина. Когда они встретятся.»       Её пальцы задрожали. — Это... — Она хотела, чтобы я сыграл это тебе.       Юки не могла оторвать глаз от бумаги. Она видела эти ноты раньше — не здесь, не в этой жизни, но где-то глубоко в памяти, в обрывках разговоров, в смехе матери, в звуках кото, доносившихся из-за закрытых дверей. — Ты... сыграешь?       Дзин поднёс флейту к губам. Первые ноты прозвучали тихо, неуверенно, будто он сам слышал эту мелодию впервые. Но затем... Затем музыка ожила.       Она лилась, как ручей в горах, то ускоряясь, то замедляясь, то превращаясь в шёпот, то в порыв ветра. Юки закрыла глаза. Перед ней вставали образы — высокие сосны, склоняющиеся под ветром, серебристый свет луны на воде, смех двух женщин, сидящих у открытой сёдзи...       Она не заметила, как слёзы покатились по её щекам.       Когда последняя нота затихла, в комнате воцарилась тишина. Даже ветер за окном замер, будто затаив дыхание.       Юки открыла глаза. Дзин смотрел на неё, его лицо было спокойным, но в глазах горел какой-то странный огонь. — Она бы тебя любила, — сказал он просто.       Юки не ответила. Она не могла. Вместо этого она протянула руку и накрыла его пальцы своими. Они были холодными от флейты, но под её прикосновением быстро согрелись. Где-то в саду снова запел сверчок, и заклинание ночи было нарушено. Но что-то между ними изменилось — что-то, что уже нельзя было вернуть назад. Дзин осторожно сжал её руку. — Теперь ты расскажи мне о своей матери.       Юки разжала пальцы, освобождая смятый шёлк кимоно у колен. Алый цвет в лунном свете казался почти черным, как засохшая кровь. Она провела ладонью по ткани, ощущая под пальцами едва уловимую неровность — след от давнего ремонта, заштопанный так искусно, что только прикосновение могло выдать его. — Она... — голос её сорвался, и Юки на мгновение закусила губу. Где-то за окном упал лепесток сливы, ударившись о камень с тихим шелестом, будто напоминая — говори.       Дзин не торопил. Его пальцы всё ещё лежали на флейте, но теперь не играли, а лишь слегка касались отверстий, будто продолжая мелодию в своём сознании. Его тень на стене была неподвижной, как силуэт горы перед рассветом. — Она носила сиреневые кимоно, — начала Юки, и слова потекли сами, как талый снег с крыш. — С вышитыми серебряными журавлями. Когда она шла по коридорам, шёлк шуршал, будто снег под ногами в безветренный день.       В памяти всплыл образ: Марико, склонившаяся над кото, её длинные ресницы отбрасывали тени на щёки, а пальцы скользили по струнам с такой уверенностью, будто разговаривали с ними. Юки закрыла глаза. — Зимними вечерами она играла «Песню северного ветра». Я сидела у её ног, а за окнами... — её голос дрогнул, — за окнами снег будто застывал, слушая. Отец говорил, что даже река переставала течь под её музыку.       Дзин тихо перевернул флейту в руках. Бамбук ловил лунный свет, отбрасывая голубоватые блики на его пальцы. — Она была доброй, — продолжила Юки. — Но не слабой. Если кто-то обижал слуг или жестоко обращался с животными... — она резко выдохнула через нос, почти как её отец, — тогда в её глазах появлялся лёд. И этот человек больше никогда не переступал порог нашего дома.       На столе между ними дрожала тень от чашки, будто пугаясь этих воспоминаний. Дзин медленно кивнул, его взгляд скользнул по нефритовой печати у её пояса — единственном украшении на простом алом кимоно. — Они ссорились? — спросил он тихо. Не уточняя, кто. Они оба знали.       Юки улыбнулась, но в этом выражении не было радости — только горькая нежность. — Редко. Очень редко. Но когда... — она провела пальцем по краю чашки, собирая капли, — отец стоял перед её дверью и повторял одно и то же. «Бей посуду, кидай ножи, кричи, хочешь — ударь. Но пока не поговорим — я не уйду».       Где-то в глубине дома скрипнула половица, будто кто-то невидимый вздрогнул от этих слов. Дзин замер, его пальцы сжали флейту чуть крепче. — Он клялся её отцу беречь её, — прошептала Юки. — И сдерживал слово. Даже когда она... — голос её прервался, — даже когда разбила его любимую чашу для сакэ. Ту, что подарил ему сёгун.       Она подняла глаза и встретила его взгляд. В темноте его глаза казались почти чёрными, но в них горело что-то живое — понимание? Боль? Она не могла сказать. — Я была слишком мала, чтобы понять эти слова тогда, — призналась Юки. Пальцы её сами собой потянулись к поясу, там мог быть танто — последний подарок отца. — Поняла только после... когда её не стало.       Тишина сгустилась между ними, тяжелая, как туман над утренним полем. Где-то за окном сова прокричала, и звук прокатился по пустым коридорам, как волна по берегу.       Юки внезапно встала, её кимоно вспыхнуло в темноте, как пламя. Она подошла к нише у стены, где стояло кото — древнее, покрытое тонким слоем пыли. Её пальцы коснулись струн, и тихий звон разнесся по комнате, будто привет из прошлого. — Она научила меня, — сказала Юки, не оборачиваясь. Голос её звучал странно — будто из далека. — Говорила, что музыка — это не просто звуки. Это... — Язык, на котором говорит душа, — закончил за неё Дзин.       Она резко обернулась. Он сидел всё так же неподвижно, но в глазах его было что-то новое — какое-то странное узнавание. — Твоя мать... — начала она. — Говорила то же самое, — кивнул он. — Слово в слово.       Их взгляды встретились, и в этот момент что-то щёлкнуло — не в комнате, а где-то между ними, как замок, открывающий давно забытую дверь.       Юки медленно вернулась к столу, её пальцы всё ещё дрожали от прикосновения к струнам. Она села напротив Дзина, и теперь лунный свет падал между ними, рисуя на столе серебристую дорожку, как реку на карте. — Я могла бы... — она запнулась, затем выпрямилась, — сыграть для тебя. Если хочешь.       Дзин не ответил сразу. Его взгляд скользнул по её рукам — по тонким пальцам, по шрамам от серпа, по следам ожогов. Затем он медленно, очень медленно, положил флейту на стол между ними. — Я бы хотел, — сказал он просто.       Юки кивнула. Она поднялась и снова подошла к кото. На этот раз её движения были увереннее. Она поправила подушку, проверила натяжение струн, затем провела по ним пальцами — пробный аккорд, тихий, как вздох. — Это... «Песня северного ветра», — прошептала она. — Та самая.       И начала играть.       Первые ноты были робкими, будто ступающими по тонкому льду. Но затем... затем музыка ожила. Она лилась по комнате, заполняя каждый уголок, каждую щель между досками пола. Юки забыла о Дзине, забыла о войне, о мести, о смерти. Была только музыка и воспоминания — мать, смеющаяся у окна; отец, качающий головой в такт; снег за окном, застывший в восхищении...       Она не заметила, когда Дзин поднял флейту и присоединился. Его звуки вплелись в её мелодию, как второй голос в давно забытом дуэте. Флейта и кото — как когда-то, в другом месте, в другом времени.       Когда последние ноты затихли, в комнате воцарилась тишина. Даже луна, кажется, замерла за окном, не решаясь нарушить этот момент.       Юки открыла глаза — она даже не осознавала, что закрывала их. Дзин сидел перед ней, его флейта теперь лежала на коленях, а в глазах... в глазах было что-то, чего она не видела раньше. — Спасибо, — сказал он. И в этом простом слове было больше, чем могли бы выразить тысячи других.       Юки кивнула. Её пальцы всё ещё лежали на струнах, будто не желая отпускать связь с прошлым. Но теперь... теперь что-то изменилось. Что-то неуловимое, но важное.       Где-то в саду запел сверчок, и ночь снова пришла в движение. Но в этой комнате, в этом мгновении, время будто остановилось — как когда-то под музыку её матери.       Последний аккорд растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкую дрожь струн под пальцами Юки. Она задержала дыхание, словно боясь спугнуть хрупкую тишину, опустившуюся на комнату. Где-то за окном сова прокричала свою ночную песнь, и звук, словно серебряная нить, прошил мгновение, связывая его с наступающим рассветом.       Дзин сидел неподвижно, его флейта лежала на коленях, пальцы всё ещё слегка касались отверстий, будто тело не могло поверить, что музыка закончилась. Лунный свет, пробивавшийся сквозь сёдзи, рисовал на его лице причудливые узоры — то высвечивая резкие скулы, то пряча глаза в тени. Он выглядел уставшим, но в его взгляде горело что-то новое — не тревога, не тяжесть обязанностей, а тихое, почти неуловимое облегчение.       Юки опустила руки с кото, и струны тихо вздохнули, будто отпуская её. Она посмотрела на свои ладони — тонкие, с едва заметными шрамами, с мозолями от серпа и меча. Они дрожали. — Уже поздно, — прошептала она, не поднимая глаз.       Где-то в глубине дома скрипнула половица — старые доски, сжимаясь от ночной прохлады, напоминали, что время не остановилось. Дзин медленно кивнул. — Данзо будет недоволен, если я засну на совете, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая усмешка, но Юки уловила в ней усталость.       Она подняла глаза и встретила его взгляд. В темноте его глаза казались почти чёрными, но в них теплился огонёк — тот самый, что горел в них, когда он слушал её игру. — Тогда тебе стоит попытаться поспать хоть немного, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но он предательски дрогнул на последнем слове.       Он снова кивнул, но не спешил вставать. Его пальцы скользнули по флейте, будто прощаясь, затем он аккуратно положил её на стол. — А ты?       Юки отвела взгляд. Красное кимоно, которое когда-то принадлежало его матери, теперь казалось ей чужим и слишком тяжелым. Она чувствовала его вес на плечах, как груз обещаний, которые она ещё не знала, как выполнить. — Я... вернусь в восточное крыло.       Она поднялась, и шёлк зашуршал, будто осенние листья под ногами, аккуратно положив кото на то место где оно стояло до этого. Дзин тоже встал, но не сделал ни шага в её сторону. Они стояли друг напротив друга, разделённые лунной дорожкой на полу, как рекой. — Юки, — он назвал её по имени впервые за эту ночь, и от этого её сердце странно сжалось. — Спасибо.       Она не ответила. Кивнула. Повернулась к двери.       Коридор за пределами комнаты был погружён в полумрак. Лунный свет, просачивавшийся сквозь решётки окон, рисовал на полу причудливые узоры, похожие на иероглифы забытого послания. Юки шла медленно, её босые ступни бесшумно скользили по отполированному дереву. Красное кимоно шуршало при каждом шаге, напоминая о том, что она больше не служанка, не «Юри», а Юки Шихино — наследница погибшего клана, невеста Дзина Сакая.       Где-то впереди скрипнула дверь. Юки замерла. Из-за угла показалась фигура с фонарём — Икари, главная экономка. Её лицо в колеблющемся свете выглядело ещё более строгим, чем обычно. — Госпожа, — прошептала Икари, и в её голосе не было ни укора, ни удивления, лишь привычная деловитость. — Вам нужно сопровождение до покоев?       Юки покачала головой. — Нет, спасибо. Я найду дорогу.       Икари кивнула, но её взгляд скользнул за спину Юки — туда, откуда та пришла. На её губах дрогнула тень чего-то, что могло быть улыбкой, а могло — и нет. — Как пожелаете. Но позвольте хотя бы... — она протянула маленький бумажный фонарик. — Для дороги.       Юки взяла его. Тепло от свечи внутри согрело пальцы. — Спасибо, Икари.       Экономка поклонилась и растворилась в темноте так же бесшумно, как появилась.       Юки продолжила путь, но теперь с фонарём в руке. Его свет был слабым, но достаточным, чтобы тени на стенах не казались такими угрожающими. Она прошла мимо кабинета Шимуры — там горел свет, и сквозь щель в двери виднелась полоса жёлтого света. Мимо комнаты Мицуо — оттуда доносилось тихое посапывание. Она ускорила шаг.       Восточное крыло встретило её тишиной. Её покои — теперь уже её, а не Тиёко — были такими же, какими она их оставила: постель аккуратно застелена, на низком столике стоял кувшин с водой и чашка. Кто-то из служанок, вероятно Мицуо, уже позаботился о том, чтобы всё было готово к её возвращению.       Юки поставила фонарик на полку, и свет его замерцал, отражаясь в лакированной поверхности стола. Она подошла к окну, распахнула его. Ночной воздух, наполненный ароматом цветущей сливы и влажной земли, хлынул в комнату. Где-то вдали, за стенами усадьбы, виднелись огни деревни — крошечные, как светлячки в траве.       Она глубоко вдохнула. За спиной раздался тихий шорох. Юки обернулась. На пороге стояла Мицуо, её лицо было сонным, но глаза — настороженными. — Госпожа... — она замялась, — вы вернулись. Вам... нужно что-нибудь?       Юки хотела сказать «нет». Хотела отпустить её спать. Но вдруг осознала, что не хочет оставаться одна. — Останься, — попросила она. — Просто... посиди со мной.       Мицуо широко раскрыла глаза, но кивнула. Она осторожно подошла и села у стены, скромно подобрав ноги под себя. — Вы... не можете уснуть? — спросила она после паузы.       Юки посмотрела на свои руки. — Не знаю.       Мицуо кивнула, будто это был совершенно нормальный ответ. — Я... могу рассказать вам историю. Если хотите. Обычно это помогает.       Юки улыбнулась. — Какую? — О... — Мицуо задумалась, затем её лицо осветилось. — О том, как я в детстве украла пирог у дяди-монаха!       Юки рассмеялась. Звук получился неожиданно громким в ночной тишине. — Расскажи, — сказала она и села рядом.       И пока Мицуо шептала свою смешную историю, а луна за окном медленно клонилась к горизонту, Юки впервые за долгое время почувствовала, что, возможно, всё будет хорошо.       Где-то далеко, в западном крыле, в главном зале, свеча догорала, отбрасывая последние тени на разложенные карты и документы. Но сам Дзин уже не смотрел на них. Он сидел, откинувшись на спинку стула, его глаза были закрыты, а в углу рта дрожала тень улыбки.       На столе перед ним лежала флейта. А в воздухе всё ещё витали последние ноты «Песни северного ветра».