Конец парада

2001 Появление высокой, хорошо одетой женщины у кромки тренировочного поля не могло остаться незамеченным: упражняющиеся с мячом мальчишки (самому старшему из них и шестнадцати не исполнилось) остановились, как по команде, и повернули головы в сторону пришелицы, а их тренер выпустил изо рта свисток. — Госпожа Гампер, — проговорил он растерянно, взирая снизу вверх на подошедшую Барселону — тому способствовал ее немаленький рост в сочетании с десятисантиметровыми каблуками, — вы не предупреждали, что будете у нас сегодня… — О, Родольфо, — усмехнулась она, протягивая мужчине руку, которую он суетливо сжал двумя ладонями сразу, — я просто решила заехать в гости. Считайте, что я здесь инкогнито. Любую конспирацию, впрочем, уже можно было считать проваленной. Мальчишки, сбившись в кучку, шумно перешептывались, поглядывали на Барсу с почтительным и опасливым любопытством, кто-то даже показывал на нее пальцем, и только окрик тренера заставил их вернуться к прерванному занятию — всех, кроме одного. Невысокий, худой паренек со смешной челкой, едва не закрывающей ему глаза, как будто не видел и не слышал вокруг себя больше ничего — отделился от остальных, сделал несколько шагов в сторону Барселоны, и Родольфо сердито выговорил ему: — Лео! Ждешь отдельного приглашения? — Нет-нет, подожди, — Барса сделала энергичный приглашающий жест, и мальчик заторопился к ней, как завороженный, — он, я вижу, самый смелый. Смелость должна быть вознаграждена! Эй, подойди сюда! Не бойся! Мальчик не боялся вовсе: подбежал к «госпоже Гампер», восхищенно оглядывая ее с головы до ног — лицо, распущенные волосы, украшения, брючный костюм и небрежно распахнутое пальто. Барсу не впечатлил его ребяческий восторг; она коротко взглянула на мальчишку, и на лице ее отразилось некоторое сомнение. — Это то самое ваше юное дарование, о котором мне Карлос прожужжал все уши? — осведомилась она, повернувшись к Родольфо. — Не мелковат ли? Его не затопчут? Вы хоть кормите его получше, а то в лиге скажут потом, что я убиваю детей, — и спросила, обращаясь уже к мальчику. — Как тебя зовут? Тот не успел ответить — Родольфо поспешно зашептал Барсе, для чего ему пришлось подняться на цыпочки: — Он не очень хорош в каталанском, но мы это исправим. Он быстро учится, — а потом проговорил громче и торжественнее, будто они были на официальном приеме, — Лионель, это госпожа Каэтана Гампер, наша… покровительница. Вы еще не знакомы, но когда… — Я знаю, — сказал мальчик негромко, глядя Барселоне прямо в глаза, — Я видеть… видел вас в трансляции однажды. Очень давно. Они вас показали на трибуне, только на секунду, но я понять… понял, кто вы. Сказал отцу: хочу играть за нее. И я теперь здесь. Родольфо, умолкнув, отступил. Барселона по-прежнему ласково улыбалась, но из взгляда ее исчезло снисхождение взрослого, вынужденного слушать бессмысленный детский лепет. — И что же, — произнесла она чуть серьезнее, — нравится тебе у нас? — Очень, — ответил мальчик, чуть заметно краснея. — Я очень счастлив быть здесь. И я сделаю все, чтобы счастливы были вы! Речь его, простая, скомканная, произнесенная на языке, дававшемся ему с таким трудом, каким-то непостижимым образом попала точно в цель. Барса наклонилась, чтобы их лица оказались друг против друга, хоть и пришлось ей для этого согнуться почти пополам (Родольфо за ее спиной вздохнул с изумлением и завистью), посмотрела на своего маленького собеседника строго и испытующе. — Держи свое обещание, — произнесла она по-испански. — У меня хорошая память. Лионель ничего больше не смог сказать, только несколько раз кивнул. Резко выпрямившись, Барселона вновь повернулась к Родольфо и беззаботно заговорила, как ни в чем не бывало: — Что ж, я не буду вас отвлекать. Продолжайте занятия. Поговорим позже, а я пойду поищу кого-нибудь, кто сделает мне кофе. Махнув напоследок рукой оставшимся на поле мальчуганам, а Лионелю подмигнув, она пританцовывающей походкой направилась прочь. Настроение у нее было еще лучше, чем прежде — чутье подсказывало ей, что сегодня она решила навестить свою академию не зря. *** 2021 Никто не заметил женщину, которая бесшумно зашла в зал для пресс-конференций и встала у дальней стены, замерла, как изваяние, сложив на груди руки. Все микрофоны, объективы телефонов и камер, взгляды и уши, да и мысли присутствующих были направлены на одного человека — он стоял на сцене, неловко ухватившись, как за единственную опору, за пюпитр перед собой, и говорил сбивчивым голосом, в котором слышались недавние рыдания: — Я хотел бы выразить благодарность своим одноклубникам и бывшим одноклубникам, и клубу, который… всегда был на моей стороне. Я хотел бы сказать всем большое спасибо, ведь в «Барселоне» мне посчастливилось получить огромный опыт, и то, что происходило — и хорошее, и плохое, — помогло мне вырасти и стать лучше, сделало меня тем, кто я есть сейчас… Барселона слушала, не шевелясь и не пытаясь привлечь к себе его внимание — только смотрела на него безотрывно, мучительно сжав губы и стараясь лишний раз не моргнуть. Кто-то из менеджеров клуба сделал попытку приблизиться к ней, но она даже не взглянула на него, только коротко взмахнула ладонью, точно отгоняя комара, и несчастный, решив не испытывать судьбу, засеменил на свое место. Больше Барселоне никто не мешал, и она молча дождалась того момента, когда поток вопросов наконец закончился, а журналистов начали настойчиво выпроваживать вон, и только тогда сделала шаг вперед. Человек спустился со сцены ей навстречу. Они остановились друг против друга — в зале, все еще заполненном людьми, и при этом совершенно одни. — Мне очень жа… — начал человек, но Барселона оборвала его: — Нет. Те, кто виновен, молчат. Тогда уж молчи и ты. Все, кто знал ее, смотрели на них и ждали. Объятий, еще слез, а то и поцелуев, еще какой-то ерунды из старых мелодрам? Чего-то, что подтвердит те невероятные, грязные слухи, которые они передавали друг другу последние пятнадцать лет? Нет, эти люди вовсе не знали Барселону. А единственный, кто знал, теперь должен был уйти. — Ты всегда был очень смелым, — сказала она, улыбаясь с усилием, будто ей приходилось себя саму при этом ранить. — А смелость должна быть вознаграждена. Она поклонилась ему — низко, чуть отставив ногу, так, как когда-то учил ее отец перед приемом в Паласио Реаль. Она отказалась тогда делать реверанс перед недоумком, носившим корону, а позже — перед ублюдком, назвавшим себя каудильо, и поклялась себе тогда, что никто не заставит ее сделать это, не увидит ее склонившей голову, признающей чужое превосходство и свое поражение. Но она жила в человеческом мире и вынуждена была порой подчиняться самым странным его законам, особенно главному, гласящему, что все смертно и конечно, в том числе и вечные клятвы. «Не может быть», — пронеслось вокруг них, будто резкий звук вспугнул стайку задремавших пичуг. Барселона не стала прятать злую ухмылку. «Расскажите мне, чего еще не может быть, — подумала она мстительно, не торопясь выпрямляться, ловя от этого момента необычное болезненное удовольствие, — расскажите прямо сейчас». Никто, конечно, не произнес ни слова. Молчал и Лионель, оцепеневший, сейчас совсем беспомощный. — Будь счастлив, куда бы ни отправился, — сказала ему Барса напоследок. — И никто не посмеет потребовать от тебя большего. Вечер она закончила обыкновенно и непримечательно — в своей квартире на виа Лайетана, выходящей окнами на набережную и площадь Антонио Лопес. Уведомления в мессенджере были выключены с самого утра, хотя телефон разрывался от сообщений; поставив рядом с собой бокал вина и блюдце с оливками, Барселона сидела под светом ночника, перелистывая сборник античной поэзии — старый том в стершейся обложке, с карандашной подписью «Каэтане», сделанной отцовской рукой. Не предуказан смертным Час их смерти; Доживем ли до заката спокойного дня, Детища солнца, Не нарушив его блаженства? Радость и тягость, Волна за волной, набегают на род человеческий, — Это Доля, Из рода в род блюдущая судьбу людскую, Вместе с счастьем, даром богов, Посылает людям и горе Переменною чередой.* Было уже заполночь. Невозможно длинный день кончился. Каэтана спала, откинув голову на спинку дивана, забыв выключить свет и закрыть окно, и летящий от моря ветер легко трепал страницы книги, раскрытой у нее на коленях.