Он тебя никогда не простит

— Желание. Сталью безжизненной наливаются глаза его, которые уже словно не видят ничего вокруг. Он полуобнажён. Напрягаются мышцы груди, будто тело помнит ещё то, чего не помнит уже разум. Себя помнит. Помнит боль, рвущую на части в прямом смысле — одна часть его так и осталась где-то в горах, погребённая под снегом и льдом. Под вечной зимой погребённая. — Ржавый. Семнадцать. Рассвет. С каждым словом руки его — обе, и живая, и металлическая, что со звездой кроваво-красной, — напрягаются всё сильнее. И эта мысль — что тело его сопротивляется словно, когда мозг сломан уже; уничтожена воля, убито всё в нём, всё до крошки вычищено, выскоблено жёсткой металлической щёткой — а тело будто всё ещё боится чего-то; мысль эта цепляется за крючок сознания новым открытием. Словно для диссертации какой научной. Словно личного тут ничего нет. — Печь. Девять. Добросердечный. Возвращение на родину. Возвращение — возвращение к этим вопоминаниям вот так и правда ощущается, как что-то, где ничего личного. И парень этот, от боли извивающийся в металлическом кресле, со звездой кроваво-красной на плече, к Баки никакого отношения не имеет. Если рассудить совсем уж здраво, то и правда не имеет. И если рассудить совсем уж здраво, то именно тело — которое боль помнит и которое на части разорвано в прямом и переносном — именно тело они на двоих и делили. И Баки даже подходит ближе, осознавая, что это слепленное Мраком воспоминание и что никто не увидит его из этих чудовищ, которые окружают кресло. У одного в руках — журнал со списком слов, как будто он их, сука, наизусть ещё не выучил. Баки помнит его лицо. Баки их всех помнит. — Один. Грузовой вагон. — Не делай глупостей, пока я не вернусь. Баки оборачивается резко, не веря в то, что услышал. И глазам не веря — глазам, которые видят его самого и Стива, обнимающего в последний раз. — Как я могу? Все глупости ты заберёшь с собой. — Все глупости ты заберёшь с собой. Эта фуражка набекрень — Баки думал тогда, что девчонки от восторга все в обморок попадают, увидев его, лихого и ну крутого же совершенно солдата, отправляющегося далеко-далеко: за океан, туда, где он никогда ещё не был и где ждут его большие подвиги и настоящая, героическая борьба со злом. И эта фуражка набекрень, приставленная к ней ладонь — Баки не знал ещё, что сам-то он в Америку вернётся только в следующем веке. А Говард Старк не знал тогда ещё, чьи глаза смотрели на него в тот день из толпы. — Как я могу? Все глупости ты заберёшь с собой. И это снова его голос. И снова эти объятья, о которых он знал уже тогда, что последние. Он в тот день страшным, страшным эгоистом себя ощущал. Он ненавидел себя за каждую мысль, что проносилась в голове и убивала, убивала его. Мысли сновали где-то на краю сознания, а ненависть к себе горела там, в груди. Дымом чёрным заполняла лёгкие. Он задыхался — он дышать не мог, не мог говорить и не смел, он не смел заплакать. В тот день он плакать просто права не имел. Пеппер имела. И Морган. Бартон и Беннер. Каждый, кто любил их, каждый, кто потерял кого-то в тот день. Но, Баки, ты — ты не имел права плакать. Знал — тебя ждёт пустота, мрак одиночества, и если бы ты только мог... Если бы ты мог, ты остановил бы его? Остановил бы лучшего друга от жизни, настоящей, полной спокойствия и счастья? От жизни, которая нарисована была где-то в твоих же мечтах и никогда, никогда не была тебе самому доступна? Если бы мог — остановил бы его? Если бы ты мог — сказал бы Тони «прости»? И он сказал — он рыдал над его могилой, вернувшись туда однажды. Уже после. После всего случившегося, после похорон. Об этом знала только Пеппер. Ни Сэм, ни психотерапевт его, никто не знал. Не знал, как он трясся в рыданиях над могилой Тони Старка, бормоча тупое и бессмысленное: — Прости, прости, прости... И Баки смотрит сейчас на это — на самого себя смотрит, рыдающего над могилой величайшего героя Земли, глотающего слёзы и задыхающегося почти от боли, от тяжести пут, что сковали грудную клетку и никак, никак, никак не отпустят его. Баки смотрит. Он делает шаг навстречу. Садится на корточки, касается живой рукой левого плеча. И тогда он — он сам, отражение его самого во Мраке, Баки, рыдающий над могилой Тони Старка — поднимает глаза на себя же. Слова застревают в горле, но он знает. Он точно знает, что хочет сказать, глядя себе в глаза: — Он тебя никогда не простит. Но ты — ты себя простить можешь, Баки.