Возьми же трубку

— Что? — Я… не должен был тебе это рассказывать, приятель… — Он здесь? — Ну, в общем… в общем-то да, приятель. Около месяца, хах… Приятель? Приятель?! Вот же ж, бросил трубку… С треском безжалостно кинутый со всей силы старенький телефон так и остался валяться вне поля зрения человека, его кинувшего. Кинувшего, который не дрогнул, кидая, не дрогнул, когда кидаемый влетел в стену и на пол упал. Он смотрел невидяще в стену, молчащую, возможно и хотящую дать ответ на все тревожащие его вопросы, но неизменно молчащую. Потому что стены не умеют вообще говорить. Кинувший не дрогнул, в отличие от спящей в комнате, чью стену столь недальновидно непосредственно сотряс удар. Уже не спящая открыла глаза, что картину, пред ними стоявшую, впрочем, не поменяло ни в коем разе: как стояла тьма, так она и осталась. Но глаза всё равно открыла. Лежала, прислушиваясь к резонирующей и бьющей по ушам тишине. Забегали глаза по стене. Встать? Обратно заснуть? Проверить как он, кинувший? Или, наоборот, не мешать? Феникс выдохнул рвано, судорожно, вдохнул так же — жадно, не будучи в силах насытиться. Тянет воздух через рот, потому как маленьких ноздрей не хватает для удовлетворения настоящей потребности лёгких сейчас лопнуть от количества поступившего кислорода — как у курильщиков эти альвеолы лопаются из-за углекислого газа, только напротив, от переизбытка чистого воздуха не выдержать и взорваться внутри клетки грудной, давящей на ноющее сердце, за грудиной отдающее болями несильными, постанывающими и скулящими на задворках понимания, недоступного сейчас ему. Он уже месяц здесь, а с ним даже не подумал — какой уж там встретиться — просто связаться. Позвонить, смску прислать, обозначить своё присутствие, своё существование, что он не как фантом или призрак, исчезнувший уже в чёрт знает какой раз, а человек. Может, друг даже. Но Райт, видимо, не заслужил такой снисходительности от Его Величества Главного Прокурора. Какая такому человеку разница, как там поживает какой-то сам себя опустивший и себя же обесчестивший бывший адвокатишка, выигрывавший дела по чистой случайности и стечениям обстоятельств. Феникс запрокинул голову. Пряди, за которыми с некоторых пор никто не ухаживал, отросшие до неприличия, так, как он никогда не отращивал ранее их, свободно откинулись назад, падая неаккуратно и бестолково. Он часто заморгал, беспомощно вглядываясь в потолок, неизменно скучный, не дающий взгляду ни за что зацепиться, остановиться, не дать пасть в дебри сознания своего, тёмного, страшного, мрачного, как самый конченый циник, в подворотне стоящего и гладящего на праздник жизни презрительно и насмешливо, покуривая лениво и незаинтересованно, по привычке больше. Как ему в голову мысль-то могла прийти, что он придёт, прибежит, прилетит, как тогда в больницу, отчаянный, желающий помочь всем, чем может, готовый разобраться, докопаться до правды. Никому его правда не нужна. Даже ему. Феникс раздражённо кинул на стол тяжеленные папки из самого нижнего, самого дальнего ящика. Где же, где же?.. Райт сглотнул. Маленький, не изменившийся с их предыдущей встречи. Тычковый ножик. Не оружие, скорее баловство, сопровождавший его большую часть жизни. Он сел на кресло, давно уже не Мии, а его, не отрывая взгляда от него. Затем спокойно руки на стол положил, закатал левый рукав, секунды на раздумье. Феникс тупо уставился на предплечье. Полоснул один раз, но зато как. До крови. Неслышно отбросил ножик и прикрыл лицо руками, лишь плечи сотрясались да слёзы капали на стол. Работал он в полуосознанном состоянии. Кто-то орёт из-за проигрыша, кто-то плюёт в лицо за подделывание улик (мало его, видать, наказала Ассоциация Адвокатов; самосуд ведь всем судам суд), кому-то и повода не надо, дай злость сорвать — почему бы и не в захудалом едва ли легальном клубишке, в котором легавых явно никто из работников на дебошира по доброй воле не вызовет — на дебоширящего и влепящего апперкот сидящему в их подвале покерному игроку, уже с законом имеющему тёрки. А всё было как не с ним. Какой-то щетинистый, лохматый, неухоженный со взглядом тяжёлым исподлобья глаз ничего не выражающих, пустых жутко — а кто это, непонятно. Не мог же он, Феникс, за пару-тройку-другую месяцев так сдать? Стать незнакомцем, не узнаваемым самим собой по утрам, заставляющим вздрогнуть от неприятия и ужаса топящего. — Ещё. — Но… — …ещё. Бармен «Тарелки Борща» молча наполнил ещё раз стакан Райта. — Сразу бы так. Отец бухал, не часто, не так уж и страшно, как и вся остальная часть весёлой семейки Феникса, но до такой степени это было отвратительно, что Райт зарёкся зацикливаться на алкоголе, как эти люди, не имеющие других даже тем для разговора, всё о бухле и разглагольствующие, на всех праздниках и посиделках. Хотя соблазн был, всегда маячил неслышно, невидно на горизонте. Даже если тебя съели, мол, помни, Феня, есть два выхода: штатный и аварийный. И даже если не съели, всё равно два выхода из любой ситуации есть: сразу на тот свет или на этом погрузиться в мир иллюзий и фантазий посредством изменения сознания (можно даже не прибегать к нелегальным методам, в рамках закона держаться). — Телефон есть? — Я… — Телефон, я спрашиваю, есть? — …есть. Бармен нехотя вложил в недвусмысленно протянутую ладонь Райта свой телефон. Тот молча разблокировал незапароленный гаджет и нашёл, проморгавшись несколько раз, потому как немного зрение уже плыло (и не разберёшься, это зрение всё же упало или водяра принятая даёт о себе знать). Ввёл номер единственный, какой после удара огнетушителем по черепу не забыл. Цифры помнил, а чьи они — нет. Свой номер забыл, родственников, друзей забыл, а его — нет. Набрал и стёр. Набрал и — стёр. Набрал и стёр. Потом разозлился. На улицу не вышел — выбежал стремительно, несмотря на нервный взгляд спину сверлящий бармена, чей телефон Феникс взял, конечно, с собой. Выдохнул и набрал ещё раз. И, пока не успел передумать, нажал вызов. Вдавил эту кнопку в экран, оставив жирнющий отпечаток. Одни гудки. Вернул он тогда телефон бармену и домой побрёл с бутылкой вина наперевес. Дома, когда за окном уже рассветало, но нормальные люди ещё спали — у которых, видимо, ещё не разрушилась вся их жизнь, рассыпавшись, уничтоженная собственными руками, предъявляющими мёртвое обработанное дерево с некими символами, выведенными на нём специальным химическим составом, всему честному народу на потеху во снах из раза в раз. И наяву из раза в раз. Прокручиваясь бесконечно, ужасом являясь без конца, не дающим и шанса на хоть и ужасный, но наконец — конец. На колени перед телефоном кинутым в порыве ярости неистовой на ни в чём не повинного Гамшу — а на самом деле на него, конечно, всегда на него — упал, прикрыв глаза, баюкал его в руках, молясь, чтобы он работал. А что с ним будет, заработал как миленький. Набрал и снова гудки. Одни гудки, побери их все прокуроры разом. Он сидел, прижавшись к стене спиной, в уличной куртке, в полусползших носках, и всё звонил, звонил, звонил, а никто не отвечал. Даже автоответчика у него не было. Так его и нашла Трюси тем утром. ~ Феникс набухался. Прямо дома, достав все заначки, которые, как он всегда считал, никогда не пригодятся. — Никогда не говори никогда, Райт, — бормотал он, открывая очередную потерянную по какому счёту бутылку. Трюси успешно сбагрена на дачу к однокласснице на несколько дней. Сбагрена грубо прозвучало. Феникс любил её, но последнее время чувствовал, что ему нужно убить стресс ментальный сильнейшим стрессом физическим, чтоб весь организм промутило. Шрам заживал неожиданно долго. Хорошо он тогда полоснул. Да так и остался. Что-то в Фениксе вместе с ним сломалось. Раньше ножик и предплечье работали безотказно, а тогда не так всё пошло, неправильно. Вот и не сработало. Разрыдался только, прощения у всех прося, за то что бестолковый такой уродился. Почему он так с ним? Что он сделал не так? Чем заслужил такого отношения? Чтобы тот даже не попытался разобраться? После всего, через что они прошли, после того как Райт на примере жизни того показал, что не всё то золото, что блестит, и что если что-то для твоего логического, прямого, как линия, ума выглядит и звучит как утка, это не значит, что перед тобой утка — всё может оказаться миражом и обманом. Некая улика, например. Гудки, гудки, гудки. Он сбросил звонок. А вокруг всё продолжаются гудки, гудки, гудки, не прекращаясь. В ушах эти невыносимые звуки отдаются и звенят, будто и вправду Феникс продолжает звонить ему. А, так он снова набрал этот номер. Не нужен ему Райт, и поделом. Если посудить по справедливости, объективно — что ему от этого жалкого человечешки? Одни беды. Ничего Феникс в жизнь того не привнёс. Даже если и привнёс — что тому теперь, до конца жизни с ним расплачиваться, в благодарностях рассыпаться да лобызать лацканы пиджака его дешманского? Феникс зарычал, впиваясь обгрызанными ногтями в волосы, давя на коробку черепную изо всех пьяных сил, пытаясь мысли вытурить оттуда, на минуту, на секундочку в тишине остаться, унять поток неутихающего возбуждения и вопросов, анализа, воспоминаний. Райт вспрыгнул со стула, чуть не упав носом в стол, за который успел-таки ухватиться, понёсся в прихожую. Во тьме все углы насобирал, матерился громко и от всей души, благодаря всех богов, в которых не верит, за отсутствующую сейчас Трюси. Хотя его родителей не смущало присутствие ребёнка- Заткнись, заткнись, мозг, просто заткнись. Куртку дёрнул, висящую на крючке. Оторвался и крючок, и петелька куртки. Плевать, натягивая куртку, он лбом прижался к входной двери. Кое-как на улицу выбрался, дверь не стал закрывать. Всё равно красть у них нечего. — Эджворт! Эджво-о-орт! — Феникс сложил вокруг рта руки, усиливая звук. — Ма-а-а-а-айлз! Жители элитного ЖК уже повыходили на балконы, проснувшись от шума, криков. Один только балкон пустовал, в одной квартире свет зажёгся, но никто так и не вышел. Не узнать его голос он не мог, значит специально. Рыдания вырвались сами. По щекам потекли слёзы, реками, как в детстве, как в студенчестве, как на суде том, первом переворотном в его судьбе. — Я ненавижу тебя, слышишь, Эджворт? Не-на-ви-жу!