Вечность в миге

Прикосновение ненавязчивое, легкое, как щекотание пером. Аромат ветхий, миндальный, еле уловимый, но внедряющийся так глубоко, что запоминался на подкорке сознания. Щека не прохладная, в меру теплая, такая нежная. Неровности на лице были незаметны или крайне незначительны даже под кожей пальцев. — Ты мне мешаешь, — тихо, без раздражительности в голосе. Улыбка на собственном лице становилась ярче. Нужно было дотронуться до чего-то еще. — Но ты с этим ничего не делаешь, — в тон ему вторил он, усаживаясь ближе. Донимать Вергилия — это отдельный вид искусства, которому нет места в музее. Ему место здесь, под его боком, с нахмуренным личиком и непреклонным упрямством. Данте положил голову брату на плечо, безучастно глядя на страницы, испещренные строками и виртуозными мыслями, блуждающими в мозгу Вергилия, подобно тому, как его собственные руки блуждали по открытым участкам кожи на чужом теле. Холодноватая теплота или тепловатая холодность? Одна суть — рядом с братом все казалось пылающим и живым, наделяя неразумное разумным и мудрое немудрым. — Ты не отстанешь от меня в любом случае. — Устал противостоять мне? — спросил младший, носом нырнув в его основание шеи. Заслоняя брату страницы книги, Данте приостановился, наслаждаясь теми мгновениями, которые ему могли позволить. Вдохнул. Чарующе, безнравственно, однако так приятно. Рука Вергилия, державшая корешок, ослабла, медленно спускаясь ниже. Он уже ничего не видел, кроме недоразумения, что маячило перед ним своей макушкой. — Устал терпеть тебя, — хмыкнул Вергилий, поддавшись на провокацию. Книга была отставлена, укромно уложена на столике рядом. В тот миг, когда Данте прошелся языком по его шее, почти целомудренно, без подтекста, старший, уперев ладонь в его плечо, оттеснил от себя тут же и опрокинул его на диван. В глазах не зародившаяся похоть, дожидающаяся своего заветного часа, а на губах не исцелованная сладость. Вергилий смотрел на эти до боли родные черты, что вымаливали у него просьбу, лелеяли желание что-либо сделать, отчего бы у того звезды вспыхивали в очах, умирая и возносясь. Чрезмерно требовательный, искушаемый. Забавно. Он не мог отказать ему вопреки всему здравому смыслу. — Неужели хочешь меня? — с придыханием произнес Данте, облизывая нижнюю губу. Успев заметить заинтересованный взгляд, скользнувший вслед за его скоропалительным действием, младший усмехнулся. Искрами энергия засвербела внутри, вынуждая хотеть большего. Вцепился в его воротник рубашки, притягивая, и склонил брата над собой, дыша ему в самые губы, раскрытые и манящие. — А что, следовало бы? — прошептал старший в губы, смотря на него пронзительно, — Это ты здесь истекаешь подо мной, а не я. Под выбившийся из легких смешок Данте был обязан возразить, а потому со стремлением ястреба, ногтями впившись в предплечья брата, он скинул их обоих вниз, волоча по полу, перемежаясь с ним телами. Возня детская, бессмысленная, не присущая уже повзрослевшим молодым людям, но почему-то ее стоило продолжать, словно они были все теми же детьми, испытывающими упоение в глупостях и дурачестве. Борьба, плавно перетекающая в нечто интимное, сокровенное, была не более, чем видимостью, не выявляющей всей сущности их внутренней войны между собой. Война на чувствах, искрометных, зиждущихся на зыбких представлениях о любви, к которой они прикасались кончиками пальцев, боясь отдаться ей во владение полноценно. Воины желания порабощали их сердца, стремглав бросая их в котел любви, корифея войны, в котором они тонули, хватаясь друг за друга, как за последний луч света в темноте. Наложив свои руки поверх чужих, прижимая к полу с нечеловеческой силой, Вергилий сминал губы, что сперва дразнились, уворачивались от него, раздраконивая все его нутро. Ладонь плавными движениями спускалась ниже, лаская кожу, трепещущую под тканью хлопковой футболки. Зубы слегка укусили за нижнюю губу, оттягивая, исключая неповиновение в любом действе, и сменились губами вновь, целуя и целуя. Вергилий неистово горел, утопая в полете фантазий, начинающихся от легких наказаний до настоящих сладких пыток, к которым бы он мог подвергнуть своего брата. Это грехопадение могло бы не произойти. Будь у него поистине нехорошее настроение, Вергилий бы растворился тотчас же, зачиная свое осмысление где-то извне, где-то, где Данте бы не смог его достать. Но ныне же он тут, рядом, позволял брату целовать его и быть исцелованным. Позволял творить с ним беспредел, высасывая из него всю скопившуюся в душе темень и злосчастные мысли, что могли его грызть время от времени. Ему было хорошо. Созерцание серых глаз, чей оттенок давно отдал предпочтение всепоглощающему темному, и впитывание вздохов, исступленно вырывающихся, даровали Вергилию немыслимое извращенное удовольствие. Он мог бы бесконечно считать приглушенные стоны брата, у которого в голове все плавилось, выводя набатом одну только функцию: отдавать и получать до беспамятства. Ладони Данте, горячие и своевольные, касались его верхних шейных позвонков, терзали рубашку, превращая ее в мятую ненужную ткань. Младший стянул ее, не прекращая овладевать чужим ртом, становясь, по ощущениям, гораздо настойчивее. Хмыкнув, Вергилий отстранился, потерся о бедра, на которых восседал, как император на троне перед подданными, и вздернул подбородок брата, обнажая белизну его кожи на шее. Изящен, беспрекословен, когда становился нуждающимся. Идеальный младший брат для растления. — Когда молчишь, ты становишься симпатичнее в разы, — признался Вергилий, аккуратно пройдясь по яремной вене, под которой пульсировала жизнь. И эта жизнь принадлежала ему. На жалкие мгновения. Хотя бы так. — Мне казалось, что стону я круче, — младший усмехнулся, смеясь своими глазами. Для Данте мир был похож на круг, вне которого существовала пустота, безликая, однородная, а внутри — сплошь красочности мироздание, где сосредоточие находилось в руках Вергилия. Поклоняться и свергать. Свергать или поклоняться — выбор всегда был сложен, но он его делал раз за разом, выбивая брата из колеи, а затем давая ему право творить с собой все что угодно. Все, лишь бы касался, нежил, любил. Топил намертво в своих бездонных водах, чтобы воскреснуть и начать этот круговорот заново. Иногда больно или даже жестоко, но с такой любовью, заточенной в его взгляде, что ради нее Данте был готов терпеть и измываться над собой, сколько потребуется. Я здесь. Посмотри на меня. Возьми меня. Я твой. — Еще лучше, когда умоляешь меня, — прошептал Вергилий, отдаваясь эхом по ушной раковине. Прогнулся в спине, заходясь дрожью от голоса с хрипотцой. Данте хватал ртом воздух и глядел в его зеркало души, молчаливо прося прикоснуться еще. Старший был не вправе отказать, исполняя его желание с лихвой, дотрагиваясь губами до линий ключиц, плеч, параллельно стягивая с брата футболку. Оба полуголые с осевшим внутри бурным потоком возбуждения, бьющего молотком по всем нервным окончаниям. Несдержанный, отзывчивый стон сорвался с губ, стоило Вергилию надавить на пах брата сквозь домашние штаны. Порывисто поднявшись, младший столкнулся с ним грудями и крепко обхватил руками поперек, прижимая к себе. Маленькая нежность длиною в бесконечность — никакая похоть не стояла рядом, уступая безмерному обожанию. Учащенное сердцебиение, грудная клетка, вздымающаяся беспеременно. И душа, зарешеченная под ребрами, может, где-то глубже, столь родственна, что ни одно существо в мире не было бы так же близко. В безмолвной покорности Вергилий гладил мягкие волосы брата, пропуская пряди сквозь пальцы, и другой рукой обнимал его в ответ, понимая, что самая интимная близость — это душевная. Слияние на духовном уровне — это не самоцель, а способ признать сущности друг в друге, соединить мысли и сердца. — Ты же не уйдешь от меня? — невинно, робко задал вопрос Данте куда-то в ямку меж ключиц. — Мне некуда бежать, — честно отозвался Вергилий. Утешение было действенным, давая хрупкую надежду. Не хотелось думать о будущем — лишь о том, что происходило сейчас. — А ты бы сам отпустил меня, Данте? В громогласном реве он бы, конечно, ответил, что нет. Без образа брата, петляющего в его жизни, важного звена в цепочке событий, Данте бы не выдержал. Лицезреть мир, где брат отдален от него, было настоящей адской пыткой. Ухватиться бы покрепче да не выпускать из объятий никогда и ни за что. Пусть все сгорит кругом до пепла, он все равно будет здесь, держа его за руку. Отвечать не хотелось еще сильнее, чем отпускать, как бы ни странно. Будто от его ответа зависело многое. Слегка отпрянул, взглянул на него своими искренними глазами. В них вся вселенская потерянность и дикое нежелание. Старшему слова и не нужны были. Не произнося ничего, он аккуратно выпутался из цепкой хватки и, не выпуская руки брата из своих, повел за собой, привставая. Еще момент — он вновь целовал его, прижимая к обивке дивана. Устланная радость и забвение. Братья могли провести свою вечность в миге, находясь в совместном единении, и до тех пор, пока их сердца, наполненные любовью, бились.