Возьми меня за руку, мама

Возьми меня за руку, Мне стыдно, мама. Грэйс Хитклиф, может, и не была безгрешным ангелом, не была такой простой и доброй женщиной, какой казалась, но для своей семьи другого образа ей и не нужно было. Для них она такой и являлась. Наверное, как и для любой матери, дети — это самое святое, что у нее могло быть. Два сына, дочка-красавица, любимый муж, что может быть лучше? Готье никогда не страдал недостатком материнской любви и заботы. Несмотря на свое происхождение, он был для нее таким же родным. Таким же желанным и любимым. Он любил ее так же сильно и отчаянно, как все дети любят родителей. Любил и очень сильно жалел, что не ценил. Не проводил должного времени с ней. Часто довольно грубо отнекивался от предложений что-то приготовить или куда-то вместе поехать. На ее последние светлые годы жизни выпал не лучший период его взросления — переходный возраст, все такое. Готье стыдно. Больно и бесконечно стыдно. После ее смерти он понял: жизнь — скоротечна. Она не будет ждать чего-то или кого-то и не будет сжаливаться над кем-то. Ничего не вернуть. Не будет как прежде. Грэйс Хитклиф осталась жить только в теплых воспоминаниях и больной вине в голове повзрослевшего Готье. Я видел бабайку под одеялом, Он корчит мне рожи и дышит в спину С тех пор когда вы с папой купили меня в магазине. Готье был впечатлительным и мягким ребенком — таким его растили. Таким он привык быть. Это не было образом, это было чем-то вселенным с детства, чем-то, что стало его частью. Страшная история, рассказанная в детстве каким-то знакомым мальчиком, обычно до ужаса его пугала. Он еще не знал, что будет в этом ужасе жить следующие годы. Что есть что-то страшнее подкроватного монстра. Глупая сказка о бабайке отчего-то напугала его настолько, что он не мог уснуть несколько дней. Если засыпал, то просыпался от какого-то по-детски глупого кошмара. В очередную ночь, когда дождь барабанил, а отец уехал куда-то по делам, Готье, завернутый в одеяло, тихо вышел из комнаты, маленькой ручкой ведя по стене и свято веря, что пока он за что-то держится, монстрам его не достать. — Мам? — ребенок застыл у приоткрытой двери, аккуратно заглядывая в комнату. — Готи? Ты чего, малыш? — Грэйс отрывается от своих дел, немедленно встает, подходит к сыну, опускаясь на колено. — Мне страшно спать, там монстры, мам, — мама нежным движением убирает прядь волос с его лица. Готье хочется плакать от этой нежности. — Милый, монстров не бывает. Но если тебе будет лучше, можешь поспать со мной, — она так по-доброму улыбается, ладонями гладя его плечи, мягко зазывая к кровати. — Я тебя так люблю, мамочка, ты у меня самая лучшая, — тихо шепчет Готье уже засыпая. Готье хранит это воспоминание, как что-то запретное. Как что-то, что спасет его в момент потери человечности. Когда нутро Киллиана захочет взять верх. Возьми меня за руку, держи крепче Под тяжестью облаков дома стонут. Ещё один шаг вперёд, чтоб жить вечно. Готье теперь ненавидит дни рождения. Ему практически физически больно. Он давно не плачет — не видит смысла и просто не может. Готье всю жизнь считал, что самое страшное — это, например, получить плохую оценку, разочаровать отца, потерять новую вещь. Уильяму очень больно, что Готье так рано пришлось узнать, что есть вещи страшнее. Что есть то, что нельзя изменить. Нельзя что-то исправить. После ее смерти в их светлом, дышащим радостью, доме стало пусто. Тихо. Теперь в доме Хитклифов редко можно было услышать смех. Хоть что-то, кроме тишины. А Готье так долго не произносил слово «мама». В один миг оно потеряло любой смысл. Любое значение. Оно осталось лишь шрамом на душе и сердце. Возьми меня за руку, мама, веди в школу. Готье часто пересматривал их фотографии. Настоящие. Где они все живые и счастливые. Где Грэйс держит его за руку, ведя в школу. Где он на руках у отца. Где Гедеон с гордостью смотрит на родителей и в его глазах читается «я вас так люблю». Он рано повзрослел — Готье понял это с течением времени. А когда понял, стало еще хуже. Сейчас в их доме фотографий в рамках, раньше расставленных повсюду, не сыщешь днем с огнем. Их счастливые лица остались лишь на пыльных фотокарточках, покоящихся где-то далеко, лишь бы не резали душу. Скрыты от всех глаз. И чужих, и своих. Готье их ненавидит. Мама, не переживай, со мной всё в порядке будет. У Готье все еще остался отец. Но у Уильяма нет того запала, нет той искры, которая была у Грэйс. А самого Готье не остается — вместо него медленно, но верно получается Киллиан. Остается мальчик, который перестает со временем отзываться на «Готье». Остается взрослый человек, на плечи которого рухнула не только ответственность, но и страшная правда. Остается не маленький Готи, а наследный принц. Единственный выживший из императорской семьи. «Готье» теперь что-то нарицательное. Что-то отдалено выжившее. Кто-то, на кого старший брат и маленькая сестричка смотрят с жалостью. Смотрят так, как Готье смотрел на фотографии с мамой. За спиной пересуды, враньё, Мама, это обычные люди. Мама, я бросил курить, но умнее конечно не стал. Готье Хитклиф, наверное, никогда бы не хотел узнавать правду. Не хотел бы всего этого: ответственности за страну, клейма императорской семьи. Не хотел бы терять мать и очередную семью. Хотел бы остаться маленьким Готи. Хотел бы вернуться к маме, обмотаться теплым шарфом, с радостью снова смотреть на детские фотографии. Но этого нет. Ничего больше нет.