Ноты вечности.

Маринетт всегда знала, что любовь с Адрианом была чем-то из разряда «раз и навсегда». Не той приторно-сладкой сказкой, о которой пишут в дешевых романах, а чем-то глубже, тише, но неизмеримо сильнее. Он был композитором, его пальцы рождали мелодии, которые, казалось, улавливали саму суть Вселенной и то, что в ней всё время происходило. Она — астроном, всматривающийся в безмолвную вечность космоса. Они были двумя нотами и одной симфонии, двумя звездами в одной галактике.

Их любовь — это смерть.

Парень угас от внезапной болезни, которая дала прогресс в развитии очень быстро и неожиданно. Он оставил Маринетт одну, под огромным, равнодушным небом. Первые месяцы были туманом для девушки. Каждая деталь, каждое чье-то прикосновение пустотой, а каждый силуэт в толпе — Адриан. Теперь звезды казалось холодными и далекими от нее, ведь самая главная звезда — угасла. Но время, этот безжалостный и одновременно милосердный целитель, делало свое дело. Однажды, разбирая его вещи, девушка нашла старую, потрепанную нотную тетрадь. На первой странице красивым каллиграфическим почерком было выведено: «Для Мари. Мелодия падающих звезд». Пальцы девушки заметно задрожали, когда она прочитала данную строчку. Ноты, как россыпь темных слез на линованной бумаге, складывались в незнакомую, но пронзительно знакомую мелодию. Она не играла на фортепиано уже много лет, но в тот момент что-то повело её к старому инструменту, пылящемуся в углу гостиной. Неуверенно, спотыкаясь, она начала играть. И комната наполнилась звуками. Это была не просто музыка, это был Адриан. В переливах аккордов слышался его тихий смех, в минорных пассажах — его задумчивость, а в крещендо — его всеобъемлющая нежность. Маринетт заплакала, и слезы капали на пожелтевшие клавиши, но она продолжала играть, чувствуя, как его душа прикасается к ней через музыку. С тех пор «нотки Адриана» стали проявляться повсюду. Это был едва уловимый аромат его любимого бергамотового чая, который иногда, без всякой причины, наполнял кухню. Это была привычка напевать себе под нос обрывки мелодий, которые он часто сочинял на ходу, — привычка, которую она неожиданно переняла. Его книги, которые она начала перечитывать, открывались ей с новой стороны. В подчеркнутых им строчках, в заметках на полях она видела его мысли, его споры с авторами, его восхищение. Это был диалог сквозь время и пространство. Даже в ее работе появились его «нотки». Рассматривая снимки далеких туманностей, она начала видеть в их космических узорах не только научные данные, но и невероятную, почти музыкальную гармонию. Мари стала описывать свои открытия более поэтично, находя слова, которые, как ей казалось, подобрал бы он. Друзья говорили, что она изменилась. Стала мягче, задумчивее, но в глазах появилась какая-то новая, тихая мудрость. Маринетт знала, что это не только она. Это была их общая трансформация. Его любовь не исчезла со смертью, она просто изменила форму, вплелась в саму ткань ее жизни, как золотая нить в гобелен.

«Согласно общему мнению, мы живем в мире ненависти и алчности. Но я не согласен. Мне кажется, что любовь повсюду. Зачастую любовь не очень заметна и торжественна, но она повсюду: отцы и сыновья, матери и дочери, мужья и жены, любовники, любовницы, закадычные друзья. В телефонных звонках из башен-близнецов, в которые врезались самолеты, не было ненависти или мести, только признания в любви.»

Она больше не чувствовала той разрывающей пустоты. Парень был рядом — в шелесте страниц его книг, в тихом звучании его мелодий, доносящихся из старого плеера, в запахе дождя, который он так любил, и в мерцании далеких звезд, которые они когда-то рассматривали вместе, мечтая о вечности. Смертная любовь закончилась, но ее отголоски, ее тончайшие нотки, продолжали звучать в сердце юной девушки, напоминая, что даже после самого темного финала музыка жизни не умолкает. Она просто переходит в другую тональность, обогащенная памятью о тех, кто коснулся нашей души.

И эти нотки были вечны.