Когда цветёт ковыль

      В Саркеле Чонгуку было действительно хорошо. Когда Намджун только познакомил его с отцом, омега переживал, что не сможет найти с пожилым альфой общий язык. Но его опасения оказались напрасны: Бахи-бей был прекрасным человеком — с самого начала он принял Чонгука тепло, словно своего ребёнка. Несмотря на тяжёлую болезнь, сделавшую тело немощным, дух его был крепок и силён. В его глазах плескалось море мудрости — той самой, которая бывает у людей, чья жизнь была полна не только радостей, но и лишений.       Первые недели они присматривались друг к другу. Чонгук, ещё более недоверчивый и тихий, чем прежде, с трудом постепенно привыкал к новой жизни. Бахи-бей никогда не спрашивал, как лекарь жил до того, как Намджун привёз его в Саркел, а омега не торопился рассказывать свою историю: слишком свежа была рана на сердце, чтобы Чонгук мог спокойно об этом говорить. Зато он очень любил слушать рассказы старого воина.       Пожилой альфа оказался кладезем историй, каждая из которых была рождена временем и опытом, выстрадана из собственных ошибок. Вечерами, когда все дела были окончены, Чонгук любил слушать о былых битвах, о любви и потерях, о молодости и семье. Неудивительно, что самой любимой его историей была история о единственной возлюбленной Бахи-бея — его жене Нари. То, с какими трепетом и безграничной любовью альфа говорил о своей супруге, было настоящим примером того, какой должна быть любовь.       — Свою Нари я впервые увидел в день сватовства. До сих пор помню, как поражённо замер, думая, что от волнения эта фея мне привиделась, — Бахи-бей, прикрыв глаза, погружался в воспоминания о былых днях, а Чонгук, затаив дыхание, слушал, изредка поглаживая свой небольшой, но уже заметный животик. — Она была прекрасна и хрупка, как лепестки лилии. Её кроткая улыбка, очи цвета первой весенней зелени, длинные шелковистые косы — всё это пленило меня. Когда отец сказал, что нашёл мне невесту, я и подумать не мог, что мне, такому громиле, достанется такая трепетная лань. Нари была красавицей и умницей, обладала лёгким и покладистым нравом, она была истинным сокровищем. С годами её красота распускалась подобно дивному цветку. Я любил и люблю её всем сердцем. Я благодарен небесам, что эта женщина была моей женой. Когда Нари подарила мне Намджуна, я стал самым счастливым человеком на этой земле, и пусть боги больше не дали нам детей, мы никогда не сетовали на это. У нас и так было всё, что только можно пожелать: крепкая семья, где супруги любят и уважают друг друга, а не просто живут в одном доме, рос замечательный сын, который не огорчал своих родителей и почитал их. Лицом Намджун очень похож на свою мать. Иногда, глядя в его глаза, я вижу там отражение своей возлюбленной супруги. А вот телом и характером сын больше пошёл в меня — такой же могучий и целеустремлённый, хотя немного мягкости матери он тоже перенял. Нари покинула нас десять лет назад, тихо ушла во сне, улыбаясь. До сих пор у меня ощущение, что вместе с ней ушёл и я. Её смерть подкосила меня, моё сердце не выдержало такого горя. Теперь каждый день я виню себя за каждую минуту, которую мог бы провести с Нари, но вместо этого был вдали от неё. Всё гнался за славой и победами, пока она тосковала дома. Любовь — это буря, Чонгук, — прошептал Бахи-бей, — она может вознести до небес, а может и разбить о скалы отчаяния. Береги её, чтобы не жалеть потом. Всё в этой жизни можно изменить и исправить. Всё, кроме смерти.       Чонгук, ставший в последнее время сентиментальным и чувствительным, едва сдерживал слёзы, понимая, что у него самого такой любви в жизни больше никогда не будет.       — Бахи-бей, а как быть, если моя любовь никому не нужна? — Он разбитым взглядом смотрел на альфу, словно ища у него ответ. — Я бережно храню её в своём сердце, лелею её, а человек, к которому она тянется, отверг её. Как бы я ни старался, но ведь рано или поздно она зачахнет. Я ведь не могу заставить полюбить себя в ответ.       — Ох, мой мальчик, ты ещё так юн, а жизнь так несправедлива к тебе, — Бахи-бей бережно брал в свои сухие, но ещё достаточно сильные руки дрожащую ладошку омеги, стараясь прикосновением передать свою поддержку. — Ты прав, мы не можем заставить кого-то полюбить, любовь рождается сама — в тот момент, который считает нужным. Пути богов неисповедимы. Бывает так, что, найдя в себе силы отпустить кого-то, освобождая своё сердце от страданий неразделённой любви, человек, которого ты любил, прозревает, возвращается к тебе уже со своими вспыхнувшими чувствами — и всё превращается в замкнутый круг. Один великий мудрец сказал: «Велика радость любви, но страдания от неё так велики, что лучше не любить вовсе». Я же думаю, что за счастье хотя бы единожды познать любовь не страшно пройти через любые страдания.       — Не знаю, Бахи-бей, прошло уже много времени, а мне всё ещё больно, — этими словами Чонгук впервые открыто признался не только старому воину, но и самому себе, что его сердце всё ещё мучается в агонии по тому, кто вместо обещанного счастья подарил непроходящую горечь предательства. — Человек, которого я люблю, принимал это как должное. Он, привыкший получать всё, что только хочет, легко приручил меня, а потом просто отринул. Я готов был сделать всё, чтобы он был счастлив, дарил ему свою любовь и заботу. Он же в ответ говорил, что тоже меня любит. Как оказалось, понятия любви у нас с ним совершенно разные. Возможно, я виноват сам, но мне так отчаянно хотелось быть кому-то нужным, что я просто верил, отдавая всего себя, — голос омеги затихал, переходя на шёпот, в котором отчётливо звучала бездна одиночества.       В ответ Бахи-бей печально смотрел на такого маленького, хрупкого лекаря, про себя моля богов, чтобы те смилостивились и подарили этому рано повзрослевшему юноше хоть немного тепла.       — Боль, которую ты испытываешь, — это часть твоего пути, сынок. Возможно, сейчас твоя любовь и не находит отклика, но кто знает, что произойдёт с нами завтра? Ты просто прими её как часть себя. Не закрывай её, а позволь свободно дышать, открой ей своё сердце, пусть она станет твоей силой, а не цепями. И вот тогда увидишь — тебе станет легче: прошлые обиды забудутся и перестанут болеть, открыв путь чему-то новому и светлому.       — В том-то и дело, что я не хочу ничего забывать, — взгляд Чонгука подёрнулся коркой льда, от чего и без того яркие голубые глаза стали лишь ярче, сверкая стальными отблесками. — Я хочу помнить, чего мне стоила моя наивность, чтобы не попасть в эту ловушку вновь. Да, хорошего было больше, чем плохого, и каждый счастливый момент я бережно храню в памяти, но сейчас я понимаю, что совершил ошибку, допустив эти неправильные отношения. Они изначально были обречены, а я отказывался это видеть. Но, несмотря на всё это, я безумно тоскую и скучаю, как бы ни убеждал себя, что всё кончено. Меня часто угнетают думы: а правильно ли я поступил, решив уйти? Как бы всё сложилось, останься я там? А потом представляю, через что пришлось бы пройти моему ребёнку, и понимаю, что всё сделал правильно. Нет ничего важнее жизни и счастья моего малыша. Он не виноват в ошибках своих родителей. А моя любовь… ну, когда-нибудь я научусь жить с ней в согласии.       Альфа понимал все сомнения юного лекаря, видел его метания, знал, сколько сил у него уходит на то, чтобы создать видимость нормальной жизни. Бахи-бей подозревал, что Чонгук — не просто омега, привезённый сыном из столицы в помощь отцу, что за спиной этого юноши стояла страшная тайна, которую не всем можно было открыть. А потому он и не требовал никогда подробного рассказа, стараясь помочь утешающими словами.       — Я никогда не лез к тебе в душу, Чонгук. Могу лишь догадываться о том, что с тобой произошло. Но знай: я всегда, слышишь, всегда поддержу тебя. Возможно, придёт время — и ты поделишься со стариком своей историей, но даже если и нет, это не изменит ничего. В любом случае я люблю тебя как своего сына — ты мне очень дорог. Я знаю, что труднее всего — заставить себя не скучать по тем, о ком плачет сердце. Но ты справишься. Ты — сильный и несгибаемый. Не каждый альфа силён духом так, как ты.       В конце концов, растроганный словами Бахи-бея, Чонгук ронял пару слезинок, тепло обнимая пожилого альфу, к которому относился как к своему отцу, и бесконечно благодарил, на что тот отмахивался, говоря, что это — меньшее, что он может сделать для омеги, попавшего в беду.       Постепенно Чонгук привык. Он жил, заботился о Бахи-бее, лечил соседей и горожан, которые потянулись к нему, как только о нём пошла молва. Пока позволял срок беременности — ходил за город за травами, из которых готовил настойки и продавал. Несмотря на то, что изначально омега за пределами дома прятал волосы и лицо, опасаясь светить своей выделяющейся внешностью, потом он настолько привык к этому и нашёл в этом определённое удобство, что уже и не представлял, как можно жить иначе. Бахи-бей часто шутил, что если на улице Чонгук снимет платок, то его тут же украдут, и если бы он сам был моложе, то обязательно умыкнул бы такого красивого омегу. Лекарь в ответ смеялся, отвечая, что уважаемому Бахи не пришлось брать грех на душу — Чонгук и так живёт у него.       Беременность же Чонгука проходила очень непросто. Недомогание, появившееся на ранних сроках ещё во дворце, так и не прошло. К седьмому месяцу, помимо головокружения и тошноты, начала болеть спина и сильно отекать ноги, а низ живота иногда словно иглами прошивало. Как лекарь, омега понимал, что все эти симптомы очень тревожны. Он боялся и переживал за своего малыша, опасаясь родить раньше срока. Но ребёнок в его чреве, вопреки всему, рос, исправно толкался, иногда так активно, что Чонгук ойкал, застывая в том положении, в котором его застал толчок, и успокаивающе гладил свой живот, ласково прося малыша не бить папу так сильно. За время беременности омега сильно осунулся, а под его глазами залегли тёмные круги. Дела, которые ранее были для него пустяковыми, теперь, когда до родов оставалось совсем немного, казались чем-то неподъёмным.       Иногда их навещал Намджун. Всего пару раз и на несколько дней, но с каждым его визитом Чонгук выглядел всё хуже, что вызывало беспокойство у обоих альф. И отец, и сын в один голос просили Чонгука найти в городе повитуху и обратиться к ней, но лекарь, ставший в последнее время слишком тревожным и подозрительным, категорически отказывался, опасаясь огласки. Для всех знакомых в Саркеле он представлялся рабом, которого тархан Намджун привёз из Итиля в помощь хворающему отцу. Омега не мог объяснить даже сам себе, чего он так боится, но одна лишь мысль о том, что кто-то догадается, кто он на самом деле, от кого его ребёнок и что его могут отобрать, вызывала паническую дрожь.       Понимая, что так больше продолжаться не может, что такими темпами Чонгук и сам не переживёт роды и навредит своему малышу, что повторится история с его собственными покойными супругом и сыном, Намджун пошёл на небольшой шантаж: он сам нашёл в Саркеле повитуху, а омеге пригрозил, в случае отказа, привести к нему Тэхёна и всё ему рассказать. Шантаж подействовал, и уже на следующий день тархан сопровождал обиженного лекаря в дом, где жила повитуха, которой оказалась молодая ещё женщина по имени Алиша. За дополнительную плату она не задала ни одного вопроса, не касающегося непосредственно беременности, но даже на них Чонгук отвечал нехотя и односложно.       Алиша, закончив осмотр своего необычного пациента, строго произнесла:       — Значит так, мальчик. Я не знаю, чем ты думал, когда решил так беспечно отнестись к своему положению, но новости у меня нехорошие. — Видя, как омега вскинул на неё испуганный взгляд необычайно красивых глаз, повитуха немного смягчилась. — Не переживай, ничего такого, с чем бы я не сталкивалась раньше. Ребёнок очень крупный для твоего тела, предположительно — альфа, и лежит он у тебя в утробе не совсем правильно. Я предполагаю, что на свет он может начать выходить не головкой, как все, а ножками. Роды будут тяжёлыми, но мы справимся. По тому, что я вижу, ходить тебе ещё пару недель точно, а за это время ребёночек ещё может перевернуться. Как только почувствуешь, что срок подошёл — сразу же отправь мне весточку, и я приду к тебе.       Из дома повитухи Намджун уводил обеспокоенного омегу, у которого на глазах блестели слёзы. Но Чонгук не был бы Чонгуком, если бы даже после таких вестей не смог взять себя в руки.       Уезжая с тяжестью на сердце и волнением, тархан очень настойчиво просил омегу быть благоразумным. А ровно через три недели от отца ему пришла весть: в первый день кавэса Чонгук родил крепкого, здорового альфу, которого назвал Ханыль. Как и предполагала повитуха, роды проходили очень тяжело. Омега потерял много крови, но справился, хоть и несколько суток после пролежал на грани жизни и смерти.       Алиша, да продлят боги её годы, не только помогла появиться малышу на свет, но и неустанно вытаскивала с того света Чонгука, поражаясь тому, сколько же в этом омеге упрямства и желания жить. Женщина не раз видела, как умирали и после более лёгких родов, но этот парень так крепко цеплялся за жизнь, что даже смерть ушла, сдавшись его упёртости. Обессиленный омега, на грани потери сознания, прижимая к своей груди кряхтящего младенца, едва слышно называл его своим сокровищем и плакал, твердя, что ни за что его не покинет. И даже потеряв сознание, он улыбался, не выпустив новорождённого Ханыля из рук.