Когда цветёт ковыль

      В зале заседаний было многолюдно и шумно. Кадий ещё не пришёл, поэтому вельможи не теряли времени зря, обсуждая насущные дела и просто сплетничая. Кое-где вспыхивали жаркие споры об исходе сегодняшнего дела. Те немногие, кто лично знал Чонгука, сомневались, что его казнят; другие же настаивали на том, что этот омега — преступник, заслуживающий смерти. Громче всех на этом настаивал Джунхо-паша, который, собственно, и донёс на Чонгука. В чём была причина такой неприкрытой неприязни — неизвестно, но было понятно, что здесь кроется что-то личное.       Двери в зал отворились, и громкий голос глашатая оповестил:       — Дорогу! Великий каган Хазарского Каганата Тэхён!       В зале моментально наступила тишина, все присутствующие склонились в поклоне перед повелителем.       Позади повелителя шёл кадий — альфа в летах, занимающий эту должность так давно, что многие уже и не помнили, кто был до него. Каган и кадий заняли свои места, объявляя заседание совета открытым. Первое слово принадлежало правителю.       — Уважаемый кадий, уважаемый совет, сегодня мы собрались здесь по делу омеги Чонгука, обвиняющегося в сокрытии наследника Хазарского Каганата. Ранее Чонгук занимал должность главного лекаря во дворце кагана, после чего оставил этот пост. Для выяснения всех обстоятельств этого дела я, Каган Хазарского Каганата Тэхён, прошу кадия Айдина-эфенди провести слушание. Как повелитель, я оставляю за собой право остановить заседание либо перенести его, если потребуется провести дополнительное расследование. Это же право я оставляю кадию. — На этом вступительная часть была завершена. Тэхён тяжёлым взглядом прошёлся по всем присутствующим, после чего жестом велел кадию начинать.       — Я, кадий Хазарского Каганата Айдин, принимаю волю нашего кагана и клянусь добросовестно исполнять возложенные на меня обязанности, осуществлять правосудие, подчиняясь только закону, быть беспристрастным и справедливым, как велит долг. — Несмотря на почтенный возраст, голос кадия звучал чётко и сильно, отражаясь от сводов зала. — На стороне обвинения выступает Джунхо-паша, член совета и глава торговой гильдии. Джунхо-паша, кадий даёт вам слово.       Джунхо грузно поднялся со своего места и тяжело прошёл в центр зала. Его взгляд почему-то бегал от одного вельможи к другому, будто искал кого-то конкретного.       — О достопочтенный кадий, о мудрейший совет! Сегодня я хочу обличить гнилые намерения человека, чья вина — как тёмное пятно на светлом шёлке нашей истории! Чонгук, некогда купавшийся в лучах благосклонности кагана, предал доверие, ужалил, словно змея. Он, словно волк в овечьей шкуре, обманул нас своим искусством исцеления, усыпив бдительность, пока плёл свои коварные сети! Этот омега утаил от нас самое драгоценное сокровище — наследника! — Зал возмущённо зашумел, гул голосов слился в единый поток.       Кадий, не дрогнув ни единым мускулом лица, поднял руку, призывая к тишине.       — Джунхо-паша, достаточно метафор. Будьте добры, поведайте совету о том, где и при каких обстоятельствах вы встретили Чонгука и его дитя.       — О, справедливейший! Эта встреча произошла в Саркеле, где я был по делам гильдии. Я занемог, и наместник Саркела, достопочтенный Салих-эфенди, предложил мне посетить лекаря, который пришёл в город недавно, но уже стал известен своим талантом к врачеванию. В тот же день я отправился в дом, где жил этот лекарь. И каково же было моё удивление, когда я встретил там знакомого омегу, да ещё и с младенцем на руках. Чонгук — а это был именно он — не узнал меня. А вот я слишком хорошо помнил этого омегу, которого просто невозможно перепутать с кем-то другим: слишком уж он выделяющийся. Дитя, которое он держал, очень сильно походило на нашего повелителя, да и по возрасту можно было легко сопоставить его рождение с исчезновением Чонгука из дворца, — Джунхо перевёл дух и продолжил: — Ранее я часто встречал этого омегу во дворце, а потом он внезапно пропал, словно его и не было, а поиски, насколько я слышал, не дали результатов. К тому же я наслышан, что перед его исчезновением он оказался замешан в какой-то грязной интриге и, возможно, сбежал, опасаясь наказания. — Паша замолчал, подобострастно глядя на кадия.       — Кадий принимает слова Джунхо-паши, но замечает: ваши доводы и домыслы не могут быть приняты в качестве доказательств, так как не имеют подтверждения. Если у вас есть существенные доказательства ваших обвинений, кадий рассмотрит их. Джунхо, естественно не имеющий никаких доказательств, поклонившись кадию и повелителю, вернулся на своё место. А кадий, тем временем, продолжил:       — На слушание приглашается лекарь Чонгук.       Массивные двери зала отворились. Чонгук в сопровождении стражи гордо прошёл к центру комнаты. В зале воцарилась звенящая тишина. Взгляды всех присутствующих были прикованы к омеге. Чонгук, сохраняя невозмутимость, с достоинством поклонился.       — Чонгук, Джунхо-паша выдвигает против тебя обвинение в сокрытии наследника Хазарского Каганата. Сегодня кадий и совет желают услышать, что ты можешь сказать по этому обвинению. — Айдину-эфенди нравилось, с каким достоинством держится этот омега: спокоен, сдержан, не выказывает ни капли страха или волнения.       — Великий повелитель, многоуважаемый совет, достопочтенный кадий, я, Чонгук, бывший главный лекарь дворца, не принимаю обвинения Джунхо-паши. — Чонгук обвёл тяжёлым взглядом присутствующих и продолжил, без тени сомнения в своей невиновности:       — Какое-то время назад я действительно служил во дворце и имел связь с повелителем. Это знают многие. Позже интерес кагана ко мне угас, из-за чего мне, не имеющему статуса наложника, пришлось покинуть дворец, в котором мне становилось небезопасно находиться: несколько раз на меня были совершены покушения, к счастью, неудачные. И я, дабы не испытывать терпение тех, кому оказался неугоден, принял решение уйти.       У Тэхёна, внимательно слушающего омегу, внутри разлился холод: ослеплённый чужой клеветой, он даже ничего не знал о покушениях, найти виновных в которых теперь уже было невозможно. Отвращение по отношению к самому себе медленно заполняло душу альфы. Он снова смотрел на Чонгука взглядом, полным раскаяния.       — Я был и остаюсь свободным человеком, уважаемый кадий Айдин-эфенди. Наш великий повелитель даровал мне свободу и должность во дворце в благодарность за спасение его жизни. Что же касается моего сына — он не является наследником кагана и рождён от другого альфы. Уважаемый Джунхо-паша, увидев меня в Саркеле, ошибся, отчего-то решив, что мой ребёнок — это ребёнок повелителя.       Вельможи снова начали возмущённо роптать, обвиняя Чонгука во лжи. Но когда омега снова заговорил, перекрыв своим звонким и уверенным голосом весь этот гомон, наступила тишина.       — Видят боги, я не ведаю, почему человек, которому я вернул здоровье, решил так бесцеремонно меня оклеветать.       На этих словах лекаря Джунхо гневно вскочил со своего места, и страже пришлось преградить ему путь.       — Я не могу признать себя виновным, как не могу и доказать свою непричастность, уважаемый кадий. Все новорождённые похожи друг на друга, и только время покажет, лгу ли я. Я лишь смиренно покоряюсь воле повелителя, совета и кадия и готов принять их любое решение — будь то помилование или казнь.       Чонгук, закончив свою речь, смотрел прямо на кадия, словно действительно уже давно смирился со своей участью. Не было в этом взгляде ни мольбы, ни раскаяния, ни печали. Кадий, окинув острым взглядом совет, задумчиво произнёс:       — Истина и справедливость превыше всего, ибо только от них зависит величие народа. Сегодня мы не смогли увидеть истину, без которой не сможем добиться справедливости. — Лицо кадия, испещрённое сетью глубоких морщин, выражало накопленную за годы жизни мудрость.       — Я, кадий Хазарского Каганата Айдин, решил: перенести слушание по делу омеги Чонгука, обвиняющегося в сокрытии наследника, которое состоится после проведения полного расследования и получения доказательств. За сим, многоуважаемый совет, великий повелитель каган Тэхён, я, правом, данным мне, объявляю заседание совета закрытым. Содержание омеги Чонгука во дворце полагается на волю повелителя.       Первым зал совещаний покинул, как и полагается, кадий. За ним — стража вывела Чонгука. Повелитель и члены совета остались, дабы решить другие насущные вопросы. Чонгука наличие стражи нисколько не напрягало. Во дворце, где за каждым поворотом подстерегала опасность, он был спокоен, зная, что и его маленький Ханыль, и он сам находятся под постоянной охраной ларисиев. Именно эти воины из числа личной армии повелителя были приставлены к омеге с сыном. Почему так — Чонгук не знал, но подозревал, что об этом позаботился Намджун. Многие ларисии ещё помнили лекаря, когда тот жил при дворце и частенько лечил их раны, а потом ещё и самоотверженно тренировался с ними на одном плацу. Бывалые воины уважали Чонгука и всегда тепло к нему относились, не видя в нём высокомерия и подлости, что так присущи были другим обитателям дворца.       В сопровождении стражи Чонгук дошёл до выделенной ему комнаты, из которой доносилось весёлое агуканье Ханыля. На время заседания с малышом вызвался посидеть Намджун, у которого как раз был свободный день. Во дворце омега не доверял никому, повсюду видя угрозу, потому и оставить ребёнка кому-то постороннему просто не мог. А тархана Ханыль знал по визитам альфы в Саркел и прекрасно вёл себя, иногда даже легко засыпая на руках у Намджуна.       Несмотря на всю напускную невозмутимость, слушание выжало из Чонгука все соки. Он так отчаянно боялся, что у него отберут сына, что попросту не мог думать ни о чём другом. Сейчас, в спокойствии комнаты, ему казалось, что кадий не поверил ни единому слову его вынужденной лжи.       Намджун передал завозившегося Ханыля родителю и с нескрываемым волнением спросил:       — Как всё прошло?       — Кадий перенёс слушание, — Чонгук устало прикрыл глаза, целуя непоседливого сына в макушку. — Будет проведено расследование, после которого и будет объявлен приговор. Я не знаю, что делать, Намджун-паша. Мне страшно за сына, страшно оставаться во дворце, мне больно видеть Тэхёна… Я просто хочу уйти и никогда не возвращаться. Жить свою скучную спокойную жизнь, воспитывать Ханыля и заниматься своими травами. — Омега отвернулся, пряча взгляд, полный отчаяния.       — Чонгук… — Намджун осторожно привлёк его к себе, легонько приобнимая. — Ты не один, у тебя есть я. Мы справимся, слышишь? Никто не посмеет забрать у тебя Ханыля.       — Ты не понимаешь… Дворец душит меня, каждый камень здесь напоминает мне о моей глупой любви, что обернулась пеплом. Я даже дышать не могу — этот воздух отравлен ложью и предательством. — Чонгук поднял голову. Его глаза влажно блестели, а голос слабо дрожал. Он был на грани.       — Я понимаю, но сейчас бегство — не выход. Нельзя убегать вечно. Ты должен бороться. Ради Ханыля, ради самого себя. — Намджун мягко улыбнулся, подбадривая омегу. — Не дай недоброжелателям сломить себя. Ты же всегда был таким сильным. Ты уже столько всего прошёл, что сдаться сейчас — значит проиграть.       Чонгук бы очень хотел верить в себя так же, как в него верил тархан. Но он не мог.       — Я не сильный, Намджун-паша, я так боюсь лишиться самого дорогого в своей жизни, а собственное бессилие буквально сводит меня с ума.       — Не изматывай себя так, прошу. Мы пройдём этот путь вместе, я вас не оставлю. — Альфа аккуратно выпустил Чонгука из объятий и, глядя в бездонные глаза, полные беспокойства, продолжил: — Ещё ничего не решено. Расследование займёт немало времени, всё ещё может сильно измениться. Я сделаю всё возможное, чтобы вас с Ханылем никто и пальцем не тронул. Да и Тэхён не останется в стороне. Знаю, что ты не хочешь его видеть, но он действительно хочет — а главное, может — помочь. В этом деле замешано слишком многое. Цепочка событий тянется уже не один год, и в ходе расследования может вскрыться всё, что угодно. Просто не принимай поспешных решений. Не давай повода лишний раз обвинять себя.       На последних словах альфы Чонгук горько усмехнулся:       — Ты сейчас говоришь прямо как Тэхён. Тот тоже убеждал меня не делать глупостей.       — Он тоже переживает за тебя. Когда ты ушёл, он места себе не находил. А когда мы вернулись, и он узнал, что всё это время я знал, где ты, но ему не сказал — он чуть было не убил меня прямо там. Ты дорог ему, Чонгук. Я не говорю, что ты должен его простить и забыть всё, что было. Но просто попробуй его понять. Намджун не успел договорить, как Чонгук резко отпрянул от него, словно от огня.       — Если ты не хочешь, чтобы мы сейчас поругались — ничего не говори мне о нём! Разумом я, может, когда-нибудь и пойму его, но сердцем… сердце никогда его не простит! Я даже слушать не желаю о том, как ему, бедному, было плохо во дворце — среди готовых на всё наложников и всяких прихлебателей! — Лицо Чонгука побелело от гнева, а взгляд метал молнии. Он поудобнее перехватил Ханыля, отходя вместе с ним подальше от Намджуна.       — Хорошо, Чонгук, я больше не буду поднимать эту тему. Прости. Вижу, что ты устал, поэтому я оставлю тебя. Если я тебе понадоблюсь — скажи ларисиям, что охраняют твою комнату, и я немедленно приду. — Намджун неуклюже улыбнулся, понимая, что перегнул палку. На прощание он ещё раз обнял хмурого Чонгука, пожал пальчики Ханыля — и покинул комнату. Воины у дверей поклонились, продолжая нести свою службу. В этих людей тархан был уверен.       Он остановился напротив стражи и строго приказал:       — Никого не пускать, кроме повелителя. Если кто-то придёт — докладывать мне. Заметите, что кто-то ошивается рядом — также сообщите. Еду будут приносить наши воины. Если придёт кто-то другой и будет утверждать, что ему поручено доставить трапезу — задержать на месте и доставить ко мне вместе с пищей. За этого омегу мы все отвечаем головой.       После ухода тархана Чонгук устало опустился на кровать, укладывая рядом с собой Ханыля. Омеге хотелось безобразно разреветься, но он держался, чтобы не беспокоить сына. Малыш что-то кряхтел на своём детском языке, активно размахивая крошечными ручками, чем отвлекал своего расстроенного папу от тяжёлых дум. Чонгук смотрел на забавляющегося сына и с ужасом думал, что это может быть последний день, когда он может видеть своего ребёнка.       Ханыль, окончательно разыгравшись, дергал растрёпанную им же косу родителя, который, морщась от лёгкой боли, позволял эту шалость сыну. Внезапно их идиллию прервали: стража открыла дверь, объявляя о приходе повелителя. Омега тут же подскочил, закрывая собой Ханыля. Он настороженно наблюдал за приближающимся каганом, поворачиваясь так, чтобы полностью перекрыть доступ к малышу, который тоже затих, будто чувствуя, что время забав закончилось.       Тэхёну было нестерпимо больно. Каждый раз, видя такую реакцию омеги, он вспоминал, с какой любовью раньше эти прекрасные глаза смотрели на него, а хрупкое тело прижималось в объятиях. Всё это будто было в другой жизни… будто и не с ними. Что же он наделал?..       Каган остановился на почтительном расстоянии, чтобы не нервировать Чонгука ещё больше, хоть и хотелось сгрести его в охапку и не отпускать.       — Чонгук, я не причиню вам вреда. Присядь. Я просто хочу поговорить. — Альфа видел, как Чонгук сжимает кулаки, готовясь в любой момент дать отпор, и его сердце сбилось с ритма.       — Зачем? Я вам уже всё сказал. — От омеги так и веяло враждебностью, но в противовес в его глазах застыла застарелая боль.       Тэхён отвернулся, не в силах выдержать этот испепеляющий взгляд. У кагана уже опускались руки в попытках пробить стену отчуждения, выросшую между ними.       — То, что ты говорил про покушение — правда? Ты знаешь, кто это сделал?       Чонгук моментально ощетинился, вскинув на альфу гневный взгляд:       — Конечно же, я в очередной раз лгу. Я ведь всё время это делал! — Его голос сочился ядом.       Каган почувствовал, как их разговор катится к неминуемой катастрофе: Чонгук был настроен настолько враждебно, что не оставлял повелителю ни малейшей лазейки к примирению. Только Тэхён собрался снова попытаться заговорить, как омега его прервал:       — Если за всё это время Вы не нашли настоящего предателя, думая, что это я, — то я ничем не могу помочь. Вы даже сейчас, вместо того чтобы хоть минуту потратить на проверку той информации, которую я вам дал, снова пришли давить на больное! Уходи, повелитель. Не делай мне ещё больнее, чем ты уже сделал. — Под конец эмоциональной речи голос Чонгука сорвался, лишь на секунду обнажив его ранимую и уязвимую суть, всё ещё страдавшую от боли предательства.       Почувствовав болезненный укол, Тэхён даже на шаг отступил. В эту минуту он понял, что у него есть — пусть крохотный — но шанс. Обиду можно побороть. А вот безразличие — нет.       — Чонгук, ты загнал нас в безвыходную ситуацию. — Каган принялся нервно расхаживать по покоям, пока омега, словно ни в чём не бывало, отсутствующе смотрел в стену, поджав губы. — Ты сам толкаешь меня на то, чтобы я действовал против твоей воли.       — Просто отпусти нас с Ханылем на все четыре стороны. В чём проблема, повелитель? — Чонгук нарочито-нагло посмотрел в глаза кагана, словно проверяя: где та грань терпения, которую нельзя переступать.       — В чём проблема?! — Альфа задохнулся от возмущения. — Ты хочешь уйти и забрать с собой нашего сына — вот в чём проблема. А знаешь, я тебя не отпущу. Один раз я уже потерял тебя. Второго — не будет. Чонгук демонстративно приподнял бровь, словно бросая повелителю вызов: «Попробуй, останови меня».       Лицо Тэхён помрачнело. Он не хотел доводить до этого, но у него действительно не осталось выбора. Он остановился рядом с омегой и, глядя в сердитые голубые глаза, произнёс:       — Через две седмицы будет Кугурт Кун, и на рассвете мы проведём обряд. Ты станешь моим законным супругом, а Ханыля я официально признаю своим сыном и наследником Хазарского каганата. До этого дня вы с сыном будете жить в моих покоях и покидать их ты будешь только в сопровождении стражи.       — Нет, — тут же последовал жёсткий отказ. — Ты не посмеешь так поступить! — Чонгук вскочил, едва не задев макушкой подбородок альфы, что наклонился слишком близко. От гнева у него подрагивали сжатые губы, а кулаки побелели от напряжения.       — Да, Чонгук. Я — посмею. И пусть ты меня никогда не простишь, но так вы с сыном останетесь рядом со мной. Ты даже не представляешь, на что я готов пойти, лишь бы не отпускать вас. — Тэхён говорил тихо, отчётливо проговаривая каждое слово. Он понимал, что поступает отвратительно по отношению к Чонгуку, но не собирался забирать свои слова назад.       — Ты действительно думаешь, что, удерживая меня силой, против воли посадив в клетку, ты сможешь вернуть мою любовь и получить прощение? Ты глубоко ошибаешься! Так ты окончательно сломаешь то светлое, что у меня ещё осталось по отношению к тебе. Ты только ненависть на себя навлечёшь! — Сердце Чонгука болезненно сжалось. Он до конца не мог поверить, что Тэхён пойдёт на такое. Разве любящие так поступают?..       Повелитель понимал, что поступает ужасно и неправильно, ломая чужую волю, но остановиться уже не мог: страх снова лишиться любимого омеги пересиливал разум.       — Я готов принять твою ненависть, — с горечью прошептал он. — Лишь бы видеть вас рядом. Лишь бы знать, что вы в безопасности. Хочешь — считай меня тираном. Но я не отпущу вас с Ханылем. Никогда. Как и раньше — я люблю тебя.       Слова Тэхёна прозвучали как приговор. А из стеклянных глаз побледневшего Чонгука скатились прозрачные слёзы.       Омега продолжал беззвучно плакать, когда каган ушёл. В горле застрял ком, не давая вдохнуть полной грудью, словно невидимая рука сжимала его до боли. Он отчаянно не понимал, как Тэхён может говорить о любви и причинять невыносимую боль. Чем он заслужил подобное?!       Что ж… если играть по чужим правилам — единственный способ защитить сына, Чонгук пойдёт на это. Как бы ни разрывалось собственное сердце. Он скроет свои истинные чувства под маской покорности, моля богов, чтобы в конце не сдаться напору повелителя и не совершить тех же ошибок, которые привели его сюда.