Когда цветёт ковыль

      Решение навестить Сону далось кагану очень нелегко. Тэхён с болью на сердце смотрел на своего первенца, понимая, что воспитание Дауля дало свои плоды: шехзаде, как и свой родитель, не любил никого, кроме себя, используя всех вокруг для достижения собственных целей. В том числе и своего отца. В раннем возрасте уяснив, что его статус уже сам по себе способен дать, если не всё, то многое, Сону под влиянием джарийе научился ещё и искусно манипулировать и плести интриги.       Сейчас же шехзаде демонстративно игнорировал кагана, не желая отвечать на его вопросы. Сону искренне считал, что не сделал ничего дурного, и его заточение в покоях — полностью несправедливая мера. Он обвинял отца в жестокости, полагая, что он сам и Дауль — единственные жертвы во всём происходящем.       Тэхён теперь отчётливо видел, что, оказывается, совершенно не знал собственного сына. То, что раньше принималось за омежьи капризы, теперь открылось с другой, отвратительно расчётливой стороны.       — Сону, когда-то давно ты сетовал, что к тебе относятся как к ребёнку. Что ж, ты в полной мере показал мне, что это не так, и ты способен на такие подлости, на которые не каждый взрослый пойдёт, — повелитель устало смотрел на сына, который так и продолжал гнуть свою линию жертвенности. — Посему, раз ты уже взрослый, то должен и сам отвечать за свои поступки. Как отец и как каган я принял единственно верное, по моему мнению, решение: ты отправишься в Переяславль с князем Святославом и выйдешь замуж за его сына Мирослава.       Сону вздрогнул, неверяще глядя на отца. Шехзаде до последнего думал, что каган остынет, поймёт его мотивы и, как всегда, простит.       — Замуж? За чужака?! Ты не можешь так со мной поступить, отец!       — Могу, Сону. И поступлю, — бескомпромиссно отрезал Тэхён. — Ты плёл интриги наравне со своим папой против меня, своего отца, пытался лишить жизни ни в чём не повинного человека. Ты забылся, сын, решив, что можешь оставаться безнаказанным всегда. Переяславль — не худший вариант. Это богатый край. Твой брак укрепит наши отношения с северными соседями, а твой буйный нрав… усмирит. Там никто не станет выполнять твои капризы, а княжича, хочешь не хочешь, придётся слушать и почитать.       Шехзаде задрожал от ярости, начав в пелене гнева кричать на отца:       — Я, шехзаде Великого Хазарского каганата, должен стать товаром для укрепления связей?! Ты обрекаешь меня на страдания! Или что, появился достойный наследник-альфа, и от неугодного сына-омеги можно избавиться?! — выплюнул он, не подбирая слов.       Тэхён, ожидавший примерно такой реакции, оставался непоколебим. В его глазах, обычно полных отцовской любви, сейчас застыла лишь холодная решимость.       — Ты сам обрёк себя на страдания, Сону. Ты выбрал этот путь, совершенно не думая, что тоже ломаешь чьи-то жизни.       — Папа был прав! — громко прокричал шехзаде. — Проклятый дикарь околдовал тебя, а ты и рад! Я никогда тебе не прощу того, как ты со мной поступил! Забудь, что я — твой сын!       Тэхён молча смотрел на сына, стараясь сохранить остатки самообладания. Громкие слова шехзаде пронзали его отцовское сердце подобно отравленным стрелам. Вот уж правда: что посеешь, то и пожнёшь.       — Ты говоришь как мой враг, а не как мой сын, — тихо, но достаточно холодно произнёс повелитель. — Лучше остановись, пока не стало поздно. В конце концов, тебе бы всё равно вскоре пришлось выйти замуж. Твой удел — покинуть отчий дом и хранить свой собственный очаг. И Переяславль — лучшее для этого место.       Сону застыл, словно оглушённый. Он привык к вседозволенности, к тому, что все его капризы исполняются по первому требованию, а все выходки прощаются немедленно. Но сейчас перед ним стоял не любящий отец, а суровый правитель, карающий или милующий по содеянному.       — Я лучше умру в Переяславле, чем пойду на ту участь, которую ты мне уготовил! — яростно выпалил он, сжимая кулаки. — И тогда ты горько пожалеешь о своём решении отдать меня на растерзание этим варварам!       — Довольно, Сону, — властно и твёрдо оборвал гневные речи сына закипающий Тэхён. — Ты сделаешь так, как я приказал. От свадьбы ещё никто не умирал.       Уже в дверях, покидая покои пылающего ненавистью шехзаде, повелитель бросил:       — Собирайся. Через два дня, после проведения моего обряда, ты покинешь Хазарию.

***

      Тем временем в темнице Намджун лично проводил допрос джарийе. Ранее блиставший при дворе наложник сейчас представлял собой жалкое зрелище: роскошные когда-то волосы растрепались и засалились, свалявшись в неопрятные колтуны, глаза блестели нездоровым безумием, а посеревшее лицо заострилось, делая его похожим на ворона. От кандалов на запястьях остались следы гематом и кровоподтёков. Как доложила стража, в первую ночь узник бушевал, пытаясь сорвать оковы с рук и ног, постоянно грозя всем страшными карами от повелителя, если его немедленно не выпустят. Он рычал, гремел цепями — в общем, вёл себя как тронувшийся умом.       Но тархан, слишком хорошо за многие годы изучивший этого омегу, отчётливо понимал, что всё это — лишь очередное представление.       — Дауль, Дауль… Чего же тебе не хватало, глупый омега? — с наигранным сочувствием спросил у наложника Намджун.       Дауль стремительно кинулся к разделяющей их решётке с перекошенным от ненависти лицом, но цепи не дали ему далеко отойти от стены.       — Мне?! Этот дикарь забрал у меня всё! Я любил повелителя, но тут появился этот замарашка и забрал его у меня! — Джарийе рычал и плевался ядом, всё ещё пытаясь выставить себя невиновным.       — О, давай не будем, Дауль, — тархан жёстко усмехнулся, забавляясь бесплодными попытками обречённого Дауля лгать и выгораживать себя. — Мы все прекрасно знаем, что тебе неведома любовь. Для тебя любовь — это власть, положение, возможность упиваться своей мнимой значимостью. Ты даже сына своего не любишь, раз додумался использовать его в своих интригах. Кстати, а ведь Тэхён решил отдать Сону замуж за русского княжича, родича Чонгука. Смотри, какая ирония, Дауль. — Намджун видел, как взбесился наложник при одном упоминании ненавистного имени, а потому продолжил: — А Чонгук… ты просто ему завидуешь. У тебя никогда не было и не будет того, что есть у него: доброй и чистой души. Зависть — плохое чувство, Дауль. Именно поэтому через ритуальный брачный поединок повелитель проведёт Чонгука, а ты пойдёшь на плаху.       Дауль забился в клетке, как обезумевший зверь. Даже судьба своего сына не тронула его так, как одна лишь мысль о том, что ненавистный враг станет хатан.       — Это я должен быть на его месте! Я! Я был верен повелителю все эти годы! А это мерзкое колдовское отродье должно было сдохнуть уже много раз! — Маска оскорблённой невинности в момент слетела с наложника, обнажая всю его истинно гнилую натуру.       Намджун знал, куда нужно давить. Увидев, что Дауль уже достиг нужного состояния гнева, тархан принялся методично и дальше распутывать клубок интриг джарийе.       — О, не смеши меня. Твоя верность — пустой звук. Скольких ты уже убил, чтобы они не смогли подняться выше тебя? Все фавориты повелителя так или иначе нашли смерть от твоей руки.       — Ненавижу! Ненавижу их всех! Они думали, что смогут превзойти меня! Но я не позволил никому! — Дауль безумно хохотал, упиваясь своей ненавистью, обессиленно сползая на пол темницы.       — Да, ты прав. Ты направо и налево избавлялся ото всех, кто встал на твоём пути, вот только с Чонгуком вышла заминка: он мало того, что не боялся тебя, так ещё и убить его ты не смог. А теперь вот сидишь здесь, всеми презираемый, пока тот, кого ты ненавидишь, греется в объятиях повелителя и счастливо примеряет свадебный наряд, готовясь принять такую власть, которой у тебя отродясь не было, — Намджун презрительно кривился, специально своими словами заставляя Дауля яриться ещё больше. Тархан с наслаждением наблюдал за агонией бывшего наложника.       — Ты лжёшь! — шипел джарийе охрипшим от криков голосом. — Я не позволю этой твари занять моё место! Вот увидишь, тархан, эта свадьба обернётся похоронами!       От безумной улыбки Дауля у Намджуна по всему телу прошла волна отвращения.       — Ты — ничто, Дауль. Ты уже ничего не сможешь сделать. Ты прикован в темнице, откуда не выйдешь уже никогда, — тархан подошёл ближе к решётке, наслаждаясь зрелищем сломанного наложника, окидывая его взглядом, полным отвращения.       В ответ Дауль снова взвился, загрохотав цепями, но, не удержав равновесия, рухнул на пол, раздирая в кровь колени и стирая ладони. Он поднял голову, кидая исподлобья горящий ненавистью взгляд, и, ощерясь, прошипел:       — Это мы ещё посмотрим… Одно моё слово — и половина совета с радостью вонзит вашему обожаемому дикарю десятки кинжалов в сердце.       Намджун громко расхохотался. Отойдя от решётки, тархан добил пленника своим ответом:       — Тешь себя бесполезными надеждами, глупец. Твой подельник, так же как и ты, прикован к стене. Он уже сознался во всём Касим-бею и согласился выступить на совете. С него сняли все полномочия, он больше не советник. Джунхо-паша оказался слишком трусливым, чтобы и дальше покрывать тебя.       Честно говоря, Намджун плёл всё это наугад, желая добиться признания Дауля в том, кто же был его подельником. Но реакция наложника превзошла все его ожидания: Дауль дёрнулся, беззвучно шевеля губами, и отрицательно замотал головой.       — Нет… Нет! Он не мог такого сказать! Этот боров клялся, что не выдаст меня! Я столько лет спал с ним в обмен на молчание, а он снова предал меня! Сначала сам притащил проклятого лекаря, а теперь это! Этого не может быть! Он бы никогда не признался во всём, потому что слишком трясся за свою шкуру! Клялся мне в любви, а сам выслуживался перед каганом! — Поняв, что теперь он окончательно проиграл, омега сам не заметил, как выдал не только ещё одну неприглядную тайну, но и сам подтвердил имя того, кто все эти годы помогал ему.       Тархан, видя, что узник стал совсем невменяем, громко и чётко проговорил, удовлетворённый полученным признанием:       — Ты был всего лишь инструментом, Дауль. Тебя снова использовали и выбросили. Твоя жажда власти сделала из тебя обычного доступного омегу, с помощью которого можно было подобраться к повелителю. Не было в тебе никакого величия. Жаль, что жить с осознанием этого тебе осталось недолго.       С этими словами Намджун отвернулся и вышел из темницы, забрав с собой лучину и оставляя воющего от отчаяния Дауля в кромешной тьме — наедине со своим полным крахом и ненавистью.       На выходе тархан приказал ожидавшим его ларисиям немедленно доставить в темницу Джунхо-пашу, а сам отправился с докладом к повелителю.       С Тэхёном они так и не помирились — не было возможности. Намджун и раньше не таил обиды на кагана, а вот что тот сам думает по этому поводу и обижается ли ещё на друга — он не знал. В любом случае ссора никоим образом не влияла на выполнение им своих обязанностей, а дела Каганата стояли выше личных склок.       В своих покоях, как и в приёмном зале, Тэхён не обнаружился, и тархану пришлось просить стражу сопроводить его к повелителю. Идя по знакомым коридорам, Намджун без толики удивления понял, что каган наверняка окажется в покоях Чонгука. За последние несколько дней лекарь хоть и старался этого не показывать, но начал понемногу оттаивать в отношении повелителя: стал чаще улыбаться, реже огрызаться и уже меньше лелеял свои обиды. Тархан от всей души был рад этой оттепели, с надеждой думая, что теперь-то эти двое наконец обретут своё счастье.       В комнате лекаря он застал удивительно чудесную картину: ласково улыбающийся Тэхён держал на руках Ханыля, который сосредоточенно изучал крошечными пальчиками лицо отца, а Чонгук, хоть и ходил вокруг них настороженный, но явно был не против. Да и настороженность, скорее всего, была вызвана тем, что повелитель мог случайно не удержать чересчур активного малыша. На самого Намджуна, когда тот впервые взял на руки Ханыля, Чонгук смотрел с таким же беспокойством. К слову, атмосфера в комнате была такой идиллической благодаря маленькому наследнику, что её было жалко нарушать.       Но, поклонившись, тархан с сожалением произнёс:       — Мой повелитель, прошу меня простить, что прерываю вас, но у меня есть новости.       Тэхён поднялся с кресла и, передав сына Чонгуку, велел:       — Говори.       — Дауль во всём сознался. А также выдал своего подельника — Джунхо-пашу, с которым долгое время имел связь, — ровно проговорил Намджун, ощущая, как в комнате сгущается гнев повелителя.       С одной стороны, Тэхён испытывал облегчение от того, что предатель джарийе всё же сознался, а с другой — разочаровался в нём ещё больше. Одно дело — просто плести интриги, а другое — платить за это своим телом.       Видя, как повелитель начинает злиться, Чонгук крепче прижал к себе сына, чтобы тот не испугался возможного громкого высказывания отца.       Но каган, памятуя о том, что помимо них в комнате находится ещё и ребёнок, сдержался, обращаясь к Намджуну:       — Распорядись, чтобы Джунхо немедленно бросили в темницу.       — Уже, повелитель. Ларисии отправились за ним, но он успел скрыться. Его жена сказала, что он очень торопился, что сам повелитель поручил ему какое-то неотложное дело и теперь ему нужно срочно уехать, — лицо тархана исказилось досадой и сожалением, а Тэхён разочарованно прикрыл глаза.       — Пусть воины хоть вверх дном перевернут столицу, но доставят его ко мне, — чётко приказал повелитель. — Любым способом, Намджун. Этот шелудивый пёс должен быть на заседании с кадием, чтобы лично услышать свой приговор.       Намджун поклонился, принимая приказ. Он уже развернулся к выходу, ободряюще улыбнувшись Чонгуку и Ханылю, когда каган окликнул его:       — Намджун…       Тархан вернулся, ожидая дальнейших указаний, но повелитель, как оказалось, хотел совсем другого. Тэхён, выпрямившись в струну, с достоинством произнёс:       — Намджун, я прошу у тебя прощения за все те слова, которые наговорил тебе в порыве гнева. Ты был и останешься моим другом. И я искренне сожалею, что омрачил эту дружбу своим недоверием.       Намджун почувствовал, как в его груди разливалось тепло, изгоняя остатки горечи. Он очень ценил этот важный шаг к примирению от Тэхёна и был искренне рад, что во взгляде повелителя больше не было ярости.       — Мой повелитель, я рад, что наше недопонимание разрешилось, и в свою очередь прошу прощения за то, что дал тебе повод сомневаться во мне, — Намджун с улыбкой протянул кагану руку.       Тэхён ответил, крепко пожав руку друга. Оба альфы облегчённо улыбались друг другу, чувствуя, как рушится стена между ними, возвращая былую лёгкость.       Момент единения друзей внезапно разрушил маленький Ханыль, недовольный тем, что ему никак не удавалось извернуться на руках папы и выдернуть из его уха переливающуюся на солнце серьгу. Малыш что-то недовольно и громко залопотал, и все присутствующие в один момент обратили своё внимание на проказника. Смех наполнил комнату, словно свет, разгоняя тьму, что висела над их головами всё последнее время.