Entombed

      Блэйд шипит, когда горячая вода касается его холодной кожи. Погружаясь по грудь в наполненную ванну, он чувствует, как температура воды обжигает его разом — с пальцев ног и почти до плеч — и снова выдыхает: по телу разливается легкое наслаждение от резкого тепла, а затем остро отдает в не до конца зажившие шрамы, но на этот раз Блэйд молчит. Не вздыхает снова и не шипит — притупляет взгляд в прозрачную воду и расслабляет тело, несмотря на неприятную боль. Голова чуть тяжелеет от мокрых длинных волос, струящихся по плечам и спине — оттого и надоедливо прилипают к коже — а затем опускающиеся в воду уже иссиня-черным цветом, чуть потемнев. Блэйд всё-таки выдыхает. Выдыхает, смотрит наверх — над ним тусклый серый потолок — затем в сторону, где на тумбочке лежит лезвие. Оно тонкое, на острых концах блестит под глухим светом небольшой лампы, а в целом, просто серое. С надписью о производящей компании, которую никто не читает — обычное, маленькое лезвие. Уже давно надоевшая, но одури привычная вещица: поэтому Блэйд её берет в холодные пальцы уже неизвестно в какой раз. Он крутит её между пальцами, совершенно неаккуратно — поэтому острый край криво скользит по кончикам пальцев, на которых спустя пару секунд разцветает ярко-красная, но совсем тоненькая полоска, совершенно не болючая. Но Блэйд раны на руках не любил: Дань Хэн говорил, что руки у него аккуратные. Пусть и холодные, говорил он, но тот всегда находил в них тепло — и эти слова так застряли у него в голове, что на миг Блэйд останавливается. Лезвие застыло в его руках, между пальцев, грозясь снова пролезть под тонкую кожу. Он моргнул — и мысль ускользнула со взмахом его ресниц. В голове полный туман: кроваво-красный, слишком густой для обычного человека — мысли в нем теряются, растворяются в бесконечнм небытие, и всё, что может сделать Блэйд — смотреть на это лезвие и чувствовать, как раны горят. Как каждая клеточка его тела горит в высокой температуре воды, что глубокие раны, покрывшиеся грубой темно-красной коркой, снова готовы вскрыться. Он не выдыхает, не смотрит на свои шрамы, не пытается с этим что-то делать — живет с этой зависимостью, не в силах побороть острое желание разукрасить светлую кожу ярким красным цветом. Не помнит, когда это началось: лишь просто обнаружил себя с лезвием в руках одной тихой ночью — и дальше всё в этом кровавом тумане. Но каждый раз, когда Дань Хэн молча склоняется над его поврежденными участками кожи, крепко перевязывает слишком глубокие порезы, внутри Блэйда что-то сдвигается — а пустота в душе сгущается то ли смущением, то ли благодарностью — он не знает, поэтому молчит. Молчит, когда Дань Хэн что-то спрашивает об этом, молчит, когда тот уткнется лбом в плечо, прямо с белоснежными бинтами в руках; и Дань Хэн тоже, абсолютно безмолвно. Наверное, на то их отношения и обречены — на слабые попытки уберечь друг друга от самих себя. С этими мыслями кровь, словно тонкой трещиной, расцветает на коже Блэйда. Рана слегка щипит острой болью, но это что-то оживляет внутри него, словно выплескивая всё ранее накопление напряжение; и когда багровая кровь пересекает бледную кожу, небольшой каплей окрашивая воду в такой же цвет, Блэйд выдыхает. Напряженные ранее плечи расслабленно опускаются. Кровь по коже тянется нитью, такой, которая их связывает, думает Блэйд. Он скользит взглядом по ней, замечает, как она западает или останавливается у очередного шрама. Острая боль становится ноющей, слегка неприятной, но он привык: поэтому и не останавливается. Тонкие порезы разделены бледными узкими пробелами кожи между ними, пропасть совсем небольшая, но все равно хочется испортить очередным взмахом лезвия. С багровой кровью из него выходят оставшиеся чувства. Он предавался воспоминаниям о том, как ненависть, словно чёрное пламя, опаляла его сердце, уничтожая нежные узы, связывавшие его с миром. Эта ярость, кипящая в венах, давила на грудь свинцовой тяжестью, отзываясь пульсирующей болью в висках и тремором в руках, сжимающих сталь холодного лезвия. Она терзала его душу, пожирая искры сочувствия и сострадания. Превращая его в пустую оболочку, в эхо ярости, обреченного на вечное скитание в сумраке собственного «я». Она — его палач и могильщик, одновременно, хоронящий все надежды на искупление под толщей горечи и отчаяния. И та, кто был рядом всегда — в своих мерзких ледяных руках сжимала сердце, ими же его душила, грязным шепотом на ухо внушала самое неприятное. А он, Блэйд, не мог сделать ничего: бледно-красная от крови вода вокруг казалась таким же морем ненависти, в котором он погряз. На другой стороне же был Дань Хэн. Как отражение утраченной человечности, осколок того болезненного прошлого, что сам Дань Хэн ненавидел и тем не менее — молча сидел рядом, смывал эту противную кровавую воду в ванной, покрепче завязывал белоснежные бинты на раненных участках кожи. И он это жаждал, не мог остановиться от того, чтобы раз за разом брать у Дань Хэна все его чувства и время всё больше и больше, заключая их в клетку, где прутья стали еще одним олицетворением их своеобразной связи — больной, созависимой. Он хватается за него, как за якорь, но проблеска света не видно нигде; тот просто вступает во тьму вместе с ним. Новая зависимость, такая же больная, как все эти порезы на его коже, проливающаяся кровью из них. Иногда Блэйд задавался вопросом, что же здесь держит Дань Хэна? И что держит его самого, если погрязли они вдвоём, а тот светом среди бездны совсем не кажется? Кто бы знал. Блэйд тихо выдыхает, когда замечает случайно пораненный палец от лезвия в руках. Он кладет его на бортик ванной — кровь на нем растворяется в случайных незаметных каплях воды — и пальцем проводит по обветренной губе. Вместе с осевшим на языке металлическим звуком хлопает входная дверь. — Я дома, — слышит он голос Дань Хэна. И не может сдержать улыбку.