Колокольчик

Колокольчик звякнул и заглох, будто испугался сам себя. Посетители находили подозрительным, что звяканье обрубается. Считали своим долгом проинформировать Северуса всякий раз, когда подходили к кассе. Сказать, что от этого Северус, который сам заколдовал чёртов дребезжащий колокольчик, устал, — это не сказать ничего. И пускай льнувший к нему через пыльное стекло свет мешал сосредоточиться, Северус продолжил вычерчивать надписи на этикетках: так ему не хотелось слушать про колокольчик. Доведя последний штрих, он выпрямился на неудобном стуле, и бедная, бедная спина хрустнула, как ветка под сапогом. Лишь затем, никуда не спеша, с тем внутренним превосходством, что полагается человеку, добровольно связавшему жизнь с вонью жжёной травы, уксуса и чьих-то внутренностей, Северус двинулся к прилавку. В полумраке лавки уже кто-то стоял. Не кто-то. Он. — Поттер. Получилось почти беззвучно — гортань подчинилась не сразу. Лица он не видел. Хватило покосившейся тени худых плеч, за которой прорезался смятый под воротом капюшон — и этот угрюмый наклон головы, с торчащими во все стороны, точно наэлектризованными, волосами. Всё в этом силуэте было как едва затянувшаяся рана на памяти Северуса, с которой содрали корку. — Разумеется, — прошипел он. — Кто же ещё мог явиться как гром среди ясного неба, без предварительной записи, без манер, без крошечного обрубка совести? Про предварительную запись Северус соврал, но это было неважно. Важно, что Поттер стоял к нему спиной в дальнем углу лавки и, по-видимому, вовсе его не заметил. Разглядывал полку с замшелыми корнями лунной омелы, выуживал из безупречного ряда один за другим сосуды, поднимал к тусклому свету, тряс и — Северус готов был поклясться — что-то шептал себе под нос, сосредоточенно глядя сквозь стекло. — Поттер, — повторил Северус уже громче. Ничего. Ни взгляда, ни какого-нибудь жеста. Поттер лишь шагнул вбок — и принялся лапать упакованную утром коробку с засушенными хвощами. Брови Северуса сошлись на переносице. Какого боггарта мальчишка здесь забыл? Почему хватает всё что ни попадя, точно находится у себя дома, а не в его, Северуса, лавке? Ни добрый вечер, профессор, ни хотя бы здравствуй, Снейп, ни, наконец, даже унизительного я по делу. Ни-че-го! Северус обошёл прилавок и скользнул вдоль высоких рядов — настолько тихо, насколько позволял старый дощатый пол. Поттер вёл себя так, словно в лавке находился один. Котелки, мерцающие сосуды, связки трав, пузырьки с экстрактами — ничто не ускользало от его взгляда. Он смотрел почти с благоговением. Отставив одну баночку, тут же тянулся к другой, склонял голову, потом, зажимая труды Северуса под мышкой, как бесплатные, строчил что-то в потрёпанном блокноте — маггловской ручкой. Оставалось наблюдать за разворачивающимся зрелищем. До тех пор, пока из комичного оно у Северуса в голове не превратилось в откровенное варварство. — Шли годы, а национальный герой так и не научился манерам. Вламываться в частную лавку — и вести себя как в собственной кладовке? Молчание. Поттер лишь отступил от полки, сделал несколько шагов, присел у лотка с сухим шалфеем и продолжил рыться. Даже не обернулся. Северус изо всех сил держал себя в узде, чтобы на него не наброситься. Остановившись за углом, в нескольких футах от Поттера, он прислонился к витрине и скрестил руки на груди, косясь на вихрастый затылок. — Если вы рассчитываете на обслуживание по принципу «я только посмотреть», нет, если вы в принципе полагаете, что я стану вас обслуживать, у меня для вас две новости, Поттер, и заметьте, одна лучше другой. Во-первых, с вашими манерами можете забыть о доступе к моему ассортименту: не сомневайтесь, я наложу чары, после которых ноги вашей в этом заведении не будет. Во-вторых: ноги вашей в этом заведении не будет. Поттер продолжал рассматривать шалфей, как если бы в нём крылась сакральная тайна. Теперь ещё и посвистывал. Или шептал? Или читал заклинание, которым, наконец обернувшись, его проклянёт? Или… Северус понятия не имел, чем занимался чёртов Поттер, но знал наверняка: это была демонстрация. Наглая, мерзкая игра, в которую Северус не сыграл бы и под прицелом Авады. — Поттер! — почти вскрикнул он. — Неужели тебя настолько ослепило чувство собственного величия, что ты уже не находишь нужным отвечать?! — … Бац — Северус шлёпнул по боковине полки, как дубасил учебником поттеровский затылок в школьные годы. Не добившись реакции, он рванул вперёд. Разрезав разделявшее их расстояние, коршуном навис над сгорбленным Поттером. — Ты, бессовестный мальчишка! — проревел он так, что мандрагора у Поттера перед носом поджала листья. Поттер вздрогнул как от удара и едва не рухнул с корточек, наконец обернувшись. Его нелепые очки сползли на нос, глаза расширились в испуге, рот открылся и захлопнулся. Он вскочил и прижал блокнот к груди. Несколько блаженных лет Северус имел счастье лицезреть его физиономию исключительно в газетах. Увидев её теперь, он испытал необъяснимую растерянность, которую тут же спрятал за презрительным изгибом губ. Не успел Северус уколоть Поттера побольнее, тот медленно — очень медленно — вдохнул и выпалил: — Профессор?.. Вы?.. Простите, я вас не заметил. Моргнул Северус на всякий случай трижды. Что? Поттер затараторил: — Я пришёл, дверь была открыта, и я подумал, лавка работает, но никого не было, и я решил, что можно, но не ожидал, что вы… — он нахмурился, сбившись от явного мысленного перенапряжения. — В общем, раз вы здесь: у меня разваливается реакция. Совсем. Я перепробовал всё на свете, не поверите, даже задействовал муциновый стабилизатор, я был уверен, уж он-то наверняка сдержит фазовый срыв, и вроде бы пропорции соблюдены, но нет! На четвёртой фазе перегрев, выпадает осадок, и всё разваливается к чёртовой бабушке, остаётся какая-то муть, смесь густеет и взрывается, вы только взгляните!.. — Поттер оттянул ворот и продемонстрировал багровый ожог на хрупкой шее. — Пятый котёл за месяц — в помойку! Я… — он потихоньку тупился и теперь смотрел на Северуса исподлобья. — Я не думал, что вы здесь. То есть не знал. Просто увидел лавку. Зашёл. А вы… Северус хотел перебить. Не мог. Поттер говорил, и говорил, и с каждым словом всё больше походил на мальчишку, каким Северус его и запомнил: несуразного, беспардонного, захлёбывающегося собственным языком, который бежал впереди мысли. — Так вот, раз вы здесь, не могли бы вы помочь? Может быть, объяснить, что я делаю не так, если я что-то делаю не так, то есть, Мерлин, раз я взорвал пять чёртовых котлов, конечно же, я где-то ошибаюсь, но где?.. — Поттер нервически усмехнулся, разглядывая скрипучий пол у себя под ногами. — Я очень хотел бы проверить, всё зафиксировал, и у вас чудесный ассортимент, более того, здесь в наличии перья болтрушайки, а я до этого был в трёх лавках — и из каждой вышел с пустыми руками, в общем, не могли бы вы ознакомиться со списком, рецепт на обложке сзади, а потом сказать, в чём именно я допустил оплошность?.. Северус открыл было рот, но Поттер вдруг поднял на него свои огромные зелёные глаза. — Но я бы очень предпочёл, чтобы вы это написали. Брови Северуса взлетели. — Что? — Если не сложно. Просто напишите всё, что можете сказать. — Поттер, ты издеваешься? — оскорбился Северус. — По-твоему, я должен всё бросить, чтобы нацарапать тебе список элементарных реакций? Что бы ты там ни удумал варить. У тебя голова — есть. Руки-ноги на месте. Возьми да запиши сам. Поттер, пока его слушал, хмурился, а к концу реплики вовсе поморщился. — Нет, нет, вы не поняли. Дело в том, что… — Ах, значит, ты издеваешься. Разумеется, не понял! Ведь ты, как всегда, в своей традиционной поттеровской манере, не потрудился доходчиво объяснить… Пять лет! — вскипел Северус, и слова хлынули из него, как вода из прорвавшейся дамбы: — Прошло пять лет, а ты всё тот же. Влетел, напыщенный, молчаливый, самодовольный, потом ждал, что я по колебанию воздуха угадаю, что тебе нужно, а после… Что я теперь потому, что держу эту чёртову лавку, и потому, что ты носишь четыре ордена, стану пресмыкаться перед твоим геройским естеством, что стану, как ручная шавка, писать за тебя, здорового и относительно вменяемого, конспекты?! В отличие от твоего блохастого крёстного, которого, я уверен, не исправила даже могила, я… Северус говорил ещё какое-то время, но Поттер не шелохнулся. Только по-прежнему — как в насмешку — смотрел ему в лицо, щурился, будто Северус говорил на иностранном языке, а иногда вовсе опускал взгляд и долго пялился… Пялился на его губы. В одно из таких «иногда» Северус явственно ощутил, как от солнечного сплетения к горлу поднимается глухая ярость. В поведении Поттера не наблюдалось плановой дерзости, но было кое-что похуже: какое-то снисходительное, надменное безразличие, до зубовного скрежета Северусу знакомое. Ни дать ни взять папаша. — Что, Поттер, теперь даже не притворяешься, что слушаешь? — Северус шагнул вперёд и вонзился в него самым нехорошим взглядом из своего арсенала. — Вот так просто? И после этого рассчитываешь, что я захочу тебе… помочь? Поттер бессвязно запыхтел и, поджав губы, несколько раз кивнул. Будто соглашался. Будто… утешал? — Не смей, — прошипел Северус, вскинув указательный палец и едва не продырявив им поттеровскую щёку. — Не смей смотреть на меня так, Поттер. Немедленно прекращай спектакль. Что бы ты там ни удумал, под каким предлогом сюда ни зашёл, скажи — хоть раз связно объясни, какого чёрта тебе от меня нужно на самом деле. Или убирайся, пока я сам не выставил тебя за дверь. Очередной кивок, медленный, осторожный. И этот отрешённый, не от мира сего взгляд, из-за которого рот Северуса вдруг мучительно зажгло. Он схватил Поттера за грудки и затряс так, что тот выронил свой дурацкий блокнот, и Северус на него наступил, разрывая каблуком бумагу и кольца. — Я сказал, убирайся. Вон. — Х-хорошо, профессор, я всё сделаю, только, пожалуйста, прошу вас, напишите всё, что сейчас сказали, — выпалил Поттер. — Потому что я не слышу, я… — Что? — скривился Северус, у которого отчего-то закружилась голова. Поттер облизался, потом посмотрел на его губы снова и обжёг их резким выдохом: — Не слышу. Я вас не слышу, сэр. Я оглох, — сказал он и швырнул этими словами сердце Северуса в пятки.

***

Технический перерыв, гласила призванная табличка, которая за обычной ненадобностью давно покрылась пылью. Критически её оглядев, Северус взмахнул палочкой, и свет погас. Следом прозвучала серия заклинаний, и на лавку опустилась тишина, глухая, как в подземелье. Поттер топтался у прилавка, со сжатыми плечами и лихорадочным взглядом, бегающим туда-сюда в темноте, будто стены вот-вот треснут и обрушатся прямо на него. — Пойдёмте, — сказал Северус, забывшись, — и тут же мысленно себя проклял. Он вздохнул и, стоило Поттеру чуть успокоиться, коснулся хрупкого плеча. Тот вздрогнул, но отрывисто кивнул и последовал за Северусом. Тесным кабинет Северуса не был, но казался таковым из-за гигантского старого стола, заваленного пергаментами, книгами и инструментами. В камине трещали поленья. Пламя отбрасывало тени, подсвечивая перегруженные склянками и всяким хламом полки. Вероятно, наглядевшись, Поттер сел на стул против Северуса, сцепил руки в замок и задрыгал коленом. Пальцы тряслись, и он сжимал их сильнее, пряча волнение. Северус взялся за палочку и вывел в воздухе острое: «Когда это произошло?» Хмуро прочитав мерцающий текст, Поттер пробормотал: — Около шести месяцев назад. Северус нахмурился и тут же взмахнул ладонью. «Как?» Поттер поёрзал. — Облава, — с неудовольствием признался он. — Думали, очередная подпольная лаборатория. А там… ну, минное поле. Мягко говоря. Вот и бабахнуло. Потом поймал пару проклятий. Чёрт их знает. Старшие подлатали, вроде обошлось. Ничего смертельного. А утром проснулся и… тишина. Последнее слово повисло в воздухе, подчёркнутое всполохом огня в камине. Северус склонил голову, изучая Поттера исподлобья. Свет очерчивал мешки у него под глазами, глубокие тени ложились на лицо, выдавая долгие месяцы наедине с глухотой. «Почему об этом до сих пор не пишут в газетах?» Поттер сглотнул, буравя взглядом затёртый ковёр под ногами. — Никто и не знает. Я… не выдержал бы. Снова. Эти сплетни. Взгляды. Как на дефективного. На брак, который срочно нужно… починить. Гермиона, Рон — о, особенно Рон… они стараются, правда. Но жалость?.. Нет, я не вынес бы. Так что я ушёл из Аврората. Вернее, соврал, что беру продолжительный отпуск. Сейчас на Гриммо. Пытаюсь разобраться сам. Северус сжал было палочку, но Поттер усмехнулся: — Был ли я у специалистов? Конечно. Первым делом. Сначала в Мунго. Потом у частных. Все разводят руками. Вот я и подумал… — он помолчал, подбирая слова, — подумал, вдруг зелья помогут там, где магия не может. Северус приподнял бровь и указал на маленький блокнот, восстановленный Поттером после инцидента в зале. Тот замешкался, но всё же протянул его — с излишней осторожностью и экзотической смесью упрямства и смущения на лице. Выцепив блокнот, Северус принялся листать. Взгляд побежал по цепочкам записей: сложные расчёты, педантичные пометки, впрочем, сочившиеся тревогой; на полях — уже менее уверенные каракули, выдающие отчаяние. Несмотря на отвратительный поттеровский почерк, который со школьных времён не просто не изменился, а стал хуже, Северуса охватило раздражённое уважение. Формулы не безнадёжны. Отнюдь. И всё же — вот оно. «Неправильное время введения стабилизатора». Мягкое свечение коснулось сосредоточенного лица Поттера. «Его следует вводить строго после естественной стабилизации реакции. Сначала она стабилизирует себя сама. Затем вы предварительно обеспечиваете стабильность следующей фазы». Поттер недоумённо нахмурился, подавшись вперёд. — Но в тексте… Северус тут же оборвал его: «Текст предполагает, что вам знакомо понятие паузы наблюдения. Очевидно, сноску вы пропустили. Как и мои лекции на пятом курсе». Поттер вытаращился на пульсирующие в воздухе слова, потом закрыл глаза. Его плечи расслабились и обмякли, как если бы с них убрали бетонную плиту. — Ах, вот же… «Вам повезло, — продолжил Северус, выписывая более резкие, строгие линии. — На месте взорвавшегося котла могла оказаться ваша голова. Вы хоть отдаёте себе отчёт, насколько нестабильно это сочетание?» — Я был осторожен, — пробормотал Поттер, на щеках которого проступили пятна. — Я не думал… «Очевидно», — поморщившись, парировал Северус. Едкое, но правдивое слово висело между ними некоторое время. В конце концов Северус снисходительно вздохнул. Лицо Поттера… что-то в этом его выражении, искренне отчаянном, почти умоляющем, не прекращало ковырять внутри Северуса ту самую рану. Вот же невыносимый мальчишка. «Я помогу вам, — с очередным вздохом вывел он. — Но обещайте: больше никаких безрассудных экспериментов». Поттер встретился с ним взглядом. В его изумрудных глазах вспыхнуло и погасло нечто неуловимое. — Спасибо! Спасибо, сэр. И… обещаю. Северус коротко кивнул. Узел необъяснимой вины в груди ослаб, хотя и не развязался. — Что ж, — сказал он вслух уже самому себе, — подойти к этому нужно как следует. Как следует означало следующее: лавка Северуса закрывалась ровно в девять вечера, и ни минутой позже. Свет гас, двери блокировались и запирались на зачарованный ключ, и Северус с коротким хлопком аппарировал на Гриммо — туда, где Поттер обязательно ждал его в сумраке затхлого дома. Дом действительно был мрачным — таким же, каким Северус его запомнил. Гнетущим — пуще его обители на Спиннерс-Энд. С ползущими из каждого угла тенями. С плотными, наглухо задёрнутыми шторами, блокирующими даже намёк на естественный свет. Поттер жил среди разбросанных книг, вывернутых наизнанку конвертов, исписанных пергаментов и стойкого запаха пыли и старой древесины. Его так называемая «лаборатория» выглядела не лучше. Ингредиенты хранились как попало, безымянные банки стояли в угрожающе шатких пирамидах. Содержимое некоторых… мягко говоря, вызывало у Северуса сомнения. Сначала он был в ярости. Испуганный до чёртиков Поттер путался под ногами. Его виноватое лицо вкупе с чудовищной суетой — хаос во плоти — нервировали Северуса. Но вскоре — движимый не то раздражением, не то извращённым чувством ответственности, не то упрямством — Северус прогнал Поттера и принялся наводить порядок. Сам. Методично, без лишних слов. Расставлял банки. Подписывал этикетки. Освобождал рабочую поверхность. Попутно бурчал себе под нос что-то про несносных мальчишек, сквозь зубы комментируя каждое маленькое преступление против зельеварческого этикета. Потом — следил. С той же ледяной строгостью, с какой наблюдал за ранними поттеровскими шедеврами в хогвартских подземельях. Варить вместо Поттера он, конечно, не собирался. Одна мысль о том, чтобы обслуживать мальчишку, вызывала омерзение. Но да — Северус направлял. Исправлял. И его молчаливая бдительность не ослабевала ни на секунду. Это случилось несколько одинаковых вечеров спустя, пока они мучились с первой стадией. Поттер нарезал лепестки лунного цветка — слишком резко, грубо, с постоянно дрожащим в руке ножом. Северус хмурился, с неудовольствием отмечая, как лезвие не режет, а мнёт лепестки, как оставляет на них глубокие следы, обращая в нелепое нечто. — Нет, — вскипел и взорвался он, в очередной раз забыв, что Поттер не слышит. Шагнув ближе, Северус склонился над безнадёжно сгорбленным поттеровским естеством и, заглянув тому через плечо, взял за трясущийся кулак. От неожиданности Поттер подпрыгнул и едва не всадил нож в собственное запястье. Его пальцы под ладонью Северуса дрогнули и застыли. Северус не отпустил. Не сводя с разделочной доски отстранённого взгляда, он повёл, направляя движения и… — Вот так, — зачем-то бормоча себе под нос, — никуда не спешить. Под углом. Да. Да, вот так. В считанные секунды нож заскользил как надо, а от Поттера начало шпарить, как от печки. Северус не обращал внимания. Лишь наблюдал, как лепестки рассыпаются под лезвием чистыми безупречными линиями. И вот лепестки закончились, а ладонь Северуса почему-то до сих пор лежала у Поттера на запястье. Пульс под ней ускорился, и по руке Поттера, от пальцев до самого плеча, в которое Северус упирался, волной пробежала дрожь. Северус отстранился, замечая несколько крупных капель пота, бежавших по затылку. Потом взглянул на Поттера, как на инопланетянина, охваченный идиотской мыслью: живой. Поттер — живой. Тёплый. Пахнет мылом и горькими травами, которыми обычно пахнет сам Северус. В животе затянулась непонятная спираль. Нечто всяко далёкое от сентиментальности, но слишком личное, чтобы отвернуться. Что это, чёрт возьми, было? Северус попятился, глотая подскочившее к горлу сердце. Поттер не шевелился — продолжал рассматривать ровно нарезанные лепестки. Плечи напряжённые, как натянутая струна. Северус отшагнул ещё дальше, но ощущение не покинуло его. Гудело под кожей. Пульсировало в затылке. Беспокойное, голое и упрямое: Поттер по-прежнему выбивал почву у него из-под ног.

***

С каждой неделей за окном становилось холоднее, а Северус всё меньше говорил. И мистическим образом — не тосковал по словам. Не то чтобы он любил чесать языком, однако язык у Северуса был острый, как бритва, и потому требовал регулярной подточки. Так ему казалось. Но теперь… Сам Поттер едва открывал рот, поглощённый базовыми реакциями для основы зелья. Вот Северус ночами и утопал в сосредоточенной тишине, в почти всегда безмолвной, и оттого ненавязчивой, компании Поттера. Покой этих ночей погружал его в некий транс. Что-то в этом было — в ритме молчаливого наставничества. В том, как Поттер покорно — и главное, молча — исполнял все крошечные поручения, которые Северус зачастил давать на импровизированном языке жестов. Кое с чем он за недели так и не успел разобраться и очень рассчитывал покончить скорее: ингредиенты, чьё поведение в сочетании с основой могло привести к… непредсказуемым последствиям. Впрочем, это не столько раздражало давно не практикующего Северуса, который всего лишь держал чёртову лавку, сколько завораживало его. Заставляло в любую свободную минуту мысленно перебирать формулы. Не отпускало, даже когда он возвращался много за полночь домой — усталый, злой, но всё ещё в плену гипотез и вычислений.

***

Одним особенно неподходящим вечером колокольчик звякнул в восемь пятьдесят девять. Внутрь, подперев тростью дверь, вплыл и резко запрокинул голову Люциус Малфой. Павлиний размах его неприлично длинных волос ударил по злосчастному колокольчику и заставил дребезжать снова, да так, что у Северуса задёргалось веко. Вывеску «закрыто после девяти» он, конечно же, читал, а потому гулял по лавке Северуса с тем же вальяжным пренебрежением, с каким гуляют по бульвару. Лениво прохаживался вдоль опустевших к вечеру полок, осматривая последние склянки так, будто располагал всем временем на свете. — Северус, — протянул он, подняв хрустальный флакон к приглушённому свету; содержимое мерно завращалось. — Ты в последнее время какой-то… отстранённый. Может, бокальчик импортного кьянти вернёт тебе былое обаяние? Пальцы давно одетого и готового аппарировать Северуса сжались на краю прилавка. — Моё обаяние, Люциус, там же, где твоё чувство такта. Какого дьявола ты здесь забыл? Я занят. У меня дела. Так что если ты пришёл… — Дела? — изящная бровь Люциуса изогнулась, дёрнулся уголок рта. — Любопытно. Ты ведь ничего не скрываешь от старого друга? — он аккуратно вернул флакон на место и вонзился в Северуса хищным взглядом. — Или… никого? В груди что-то забарахлило, и Северуса тут же окатило волной радиоактивного раздражения. — У тебя богатая фантазия, — процедил он. — Да что ты, — мурлыкнул отчего-то довольный Люциус, не сводя глаз. — Знаешь, у тебя ведь всегда всё получается, Северус. Всё на свете. Кроме того, чтобы мне врать. Северус лязгнул зубами. — Угомонись, — слово вырвалось резче, чем он хотел. — Я всего лишь работаю с Поттером. Эффект слова произвели противоположный. Глаза взбудораженного Люциуса театрально округлились. На вытянувшемся лице расцвело притворное изумление. — Гарри Поттер? Северус, ты меня пугаешь. Я-то думал, вкус у тебя… поизысканнее. — Люциус, ты слушаешь ушами или жопой? Я же сказал: работаю. Это профессиональное, — прорычал Северус. — Исключительно профессиональное. — О, разумеется, — Люциус кивнул, но ухмылка продолжала играть у него на губах. — Иначе и быть не могло. — Это всё? — спросил Северус, попутно снимая глазами мерки на будущий гроб. Люциус стряхнул невидимую пылинку и отвесил шутливый поклон. — Не смею задерживать, Северус. Передай мистеру Поттеру мои… наилучшие пожелания, — пророкотал он. С тем самым долгим многозначительным взглядом, в котором сквозила бессовестная, знающая ирония. Оставшись один, Северус некоторое время держался за прилавок и клацал зубами, силясь угомонить жгучее нечто, поднявшееся в груди.

***

На Гриммо он из-за всего этого явился позже обычного. Чёртов Люциус выбил его из равновесия, и теперь Северус был предварительно взвинчен. Когда он вошёл в мерклый, пропитанный пылью холл, то не сразу увидел Поттера. Тот стоял в тени у двери в лабораторию и, судя по мрачному виду, ждал уже давно. Завидев Северуса, Поттер выпрямился как по стойке «смирно» и обежал его лицо ищущим взглядом. Вся его поза источала плохо сдерживаемое напряжение — и настороженность, которая отозвалась у Северуса неясной, и оттого тревожной, тяжестью в горле. Он ничего не объяснил. Прошёл мимо, сбросил плащ и зажёг канделябры на стенах. Поттер замер у порога, будто не был уверен, можно ли войти в собственную лабораторию. Северус метнул в него невидимой молнией и небрежно взмахнул палочкой: «Приступайте. Мы и так потеряли достаточно времени», — как будто Поттер был в этом виноват. Но Поттер лишь кивнул, и на его лице тут же возникла та самая упрямая маска безмолвного послушания. Не встречаясь с Северусом взглядом, он подошёл к рабочему столу и принялся перебирать ингредиенты. Северус наблюдал краем глаза, ожидая, пока собственная челюсть разожмётся, — но не дождался. Раздражение лишь сильнее набухало под кожей. Не только на Люциуса, не только на мистическую покорность Поттера. А на самого себя — за то, что смотрит. За то, что отмечает. Что, пусть самую малость, пусть в самой ничтожной степени, — вовлечён. Но больше всего Северуса в тот вечер, как он с нарастающим раздражением осознал, сбивало с толку молчание Поттера. Эта тишина, которую Северус зачем-то полюбил, эта сосредоточенность и исполнительность — теперь действовали ему на нервы. Будто Поттер не видел и видеть не хотел ничего, кроме поставленной задачи. Тот как раз был посреди очередной из них. Аккуратно нарезал валериану — движения точные до миллиметра, — как вдруг лезвие ножа соскользнуло и… Косой порез — прямо по подушечке большого пальца. Поттер вздрогнул и, тихонько зашипев, обхватил палец губами — как мальчишка. Совершенно нелепый, идиотский рефлекс, который в иных условиях мог стоить ему жизни. Например, если бы Поттер резал кровавые лианы. Например, если бы при этом Северуса не было рядом. Он вскинул брови, наблюдая, как Поттер втягивает щёки, облизывая и обсасывая несчастный палец. Потрясающе. Может, мне и пластырь тебе принести? — подумал, но не написал ему Северус, потому что нечто до болезненного острое кольнуло его внизу живота от этого жеста. Прежде чем успел бы себя остановить, Северус пересёк лабораторию в несколько шагов и перехватил запястье Поттера, отдёргивая от лица. Поттера тряхнуло, его глаза округлились, когда Северус навис над ним, критически рассматривая каплю алой крови, выступившую на коже. На крошечное мгновение Северус вообразил, как слизывает её сам. Этого самого мгновения хватило для того, чтобы Поттер поднял глаза — и встретился с ним пугающим в своей беззащитности взглядом. По телу пробежал жар. Он снова держал и не отпускал тонкое запястье, а пульс под его пальцами снова спятил и участился — в унисон с гулом его, Северуса, сердца. Он отпрянул как от огня. Отстранившись, вскинул палочку, и та рассекла воздух, как плеть: «Сосредоточьтесь, Поттер. Если, разумеется, вы не намерены себя покалечить так, чтобы пришлось разрабатывать новое зелье». Взгляд Поттера задержался на словах дольше необходимого. В нём читалось больше, чем обыкновенное смущение. А именно нездоровая, опасная концентрация… любопытства. Он коротко кивнул и на одних пятках развернулся к рабочему столу, не проронив и слова. В пальцах, которые снова схватились за рукоять ножа, Северус уловил дрожь. Закружилась голова, к горлу подступила тошнота. Северус донёс себя до дальнего угла лаборатории и опёрся о стену, контролируя дыхание и рассчитывая таким образом загнать вспышку жара обратно под кожу. Безумие. Это безумие, подумал он. Презрение работало чётко и безотказно, как заклинание. Как яд, выверенный до капли. Всю его жизнь. Всегда — но не сегодня. Вспышка утихла, но не исчезла. Заново закипала на медленном огне.

***

В ту ночь со второй фазой было наконец покончено. Хвала Мерлину, без происшествий. Без идиотизма. И — главное — без осадка. Лишь плавное, стабильное выпаривание и лаборатория, которая на этот раз не пахла провалом. Вопреки здравому смыслу, Северус позволил себе, пускай и мысленно, обозвать это… успехом. Поттер действовал методично и, как оказалось, был отнюдь не бестолков. В какой-то момент Северус нечаянно произнёс это вслух — и в очередной раз проклял себя за то, что невольно возрадовался поттеровской глухоте. Странно, но этот перевозбуждённый блеск в его глазах, и нетерпеливое шевеление кадыка, и вздёрнутый уголок губ — больше не раздражали. Во всяком случае, не настолько, чтобы Северусу захотелось Поттера отчитать. К тому времени, как они закончили убираться, гигантские маятниковые часы в тупике мрачного коридора Гриммо показывали половину первого. Плотно запахнув плащ, Северус попрощался одним коротким кивком — скорее с тенями, чем с застывшим в проёме Поттером, — и аппарировал домой. Лишь рухнув в кресло, он осознал сразу две нехорошие вещи. Во-первых, зачарованного ключа, без которого лавка в десять ноль-ноль не откроется, в кармане не было. Во-вторых, любимого шерстяного шарфа — редкая капитуляция перед осенним дубняком — не было тоже. Северус хорошенько выругался сквозь зубы. Эта оплошность вдарила по его без того истощённому терпению. Вскочив, он злобно накинул плащ и не менее злобно аппарировал обратно на площадь Гриммо, к тому неведомому идиотизму, который отвлёк его настолько, что заставил уйти без вещей. В лаборатории Поттера не обнаружилось. Как и на кухне. Как и в гостиной. В доме стояла густая, зловещая тишина, нарушаемая лишь ядовитым поскрипыванием старой карги из-за наброшенной на портретную раму тряпки. На лестничной клетке Северус замер и нахмурился. Наверху пульсировало слабое янтарное свечение — мягкое и прерывистое, похожее на какую-нибудь прикроватную лампу или единственный канделябр на стене. Изъеденный молью ковролин под ногами заглушал стук каблуков, пока Северус поднимался. Он остановился на площадке. Одна дверь, дальняя, была приоткрыта, и сквозь небольшой зазор лился тот самый мерцающий тихий свет. Спальня Поттера? Подойдя ближе, Северус взялся за палочку и предварительно поморщился, готовясь — из какой-то совершенно неуместной вежливости — объявить о себе. Но стоило ему приоткрыть дверь… На пороге он согнулся, как если бы его ударили под дых. Там дыхание и замерло — где-то под рёбрами вместе с сердцем. Северус не сразу понял, что увидел. Казалось, его расширившиеся глаза вовсе задрожали от пронзившего тело, каждый мускул, каждую клеточку, потрясения. На этот раз Северуса охватило такое пекло, такой чудовищный и нестерпимый жар, будто кто-то взял — и живьём содрал с него кожу. Поттер распластался поперёк огромной кровати, утопая в складках измятых простыней, по которым ездил. Северус сжал зубы до рези в скулах. Лежал Поттер лицом в подушку. Гнездо у него на голове было разворошено пуще обыкновенного. Одна рука неуклюже вывернута — кулак, хватающийся за простыни, в то время как другая… Другой рукой Поттер стискивал чёрный шерстяной шарф, туго намотанный на запястье. От этого зрелища у Северуса потемнело в глазах. Но именно звук стал тем, что окончательно пригвоздило его к полу, — нет, звуки, неоформленные, несдержанные и громкие, брошенные нагими в тишину. Эти гортанные стоны, и прерывистые вздохи, и всхлипы — какие-то звериные, непроизвольные. Лишённые языка и самообладания. Такие звуки мог издавать только человек, который уверен, что его никто не услышит. Который не слышал бы себя сам. Следовало уйти. Сделать шаг назад, и второй, и третий, и раствориться во тьме, вытравить себя из момента, на который не имел ни малейшего права. Но тело отказывалось повиноваться. Северус стоял изваянием, не в силах отвести взгляд. Втянутый против воли в то, чего не должен был видеть, — в то, как Поттер вился, втираясь в матрас, в то, как прогибалась его спина, как он дрожал, точно под кожей бежал электрический ток, и вскидывал бёдра, и… И эта ноющая, нарастающая жажда в каждом его движении. Северус не видел, но угадывал скольжение по простыням — ритмичное, непристойно громкое в этой тишине. Шарф был стиснут в другой руке до побелевших костяшек пальцев. Поттер держался за него, как за спасательный трос, и прижимал к губам, и втягивал запах, и елозил по нему ртом, багровый до кончиков ушей. В этом было что-то настолько откровенное, настолько беззащитное, что Северус ни на секунду не мог оторвать от Поттера алчных глаз. Тот с хриплым стоном дёрнулся и приподнял бёдра, устраиваясь на горе из смятого одеяла, — неосознанно, инстинктивно. Теперь Северус отчётливо видел его налитый член. Он скользил туда-сюда по ткани, на которой давно проступили влажные пятна. Пот ручьём бежал по выступающим лопаткам, скапливался в ямочке над упругим задом. Северус вцепился в дверной косяк с яростью, от какой древесине под пальцами положено было треснуть. Внизу живота затянулся и ныл тугой узел. Собственный стояк норовил разорвать ширинку к чёртовой матери. Лишь бы это прекратилось, лишь бы не прекращалось никогда. Поттер засипел, хрипло кашлянул, изогнулся — и застонал так громко и безудержно, как если бы был один в целом мире. Северус беспомощно смотрел за тем, как его безупречное тело дугой выгибается над матрасом, как бёдра вздрагивают, и поднимаются, и опускаются в ненормальном ритме. Совсем прекратил дышать, подумав, что один предательский вздох — и всё было бы кончено. Он бы выдал себя. И только тогда Северус — старый дурак! — вспомнил: Поттер не слышит. Мерлин и Моргана. Впрочем… даже если бы слышал. В таком состоянии Поттер не заметил бы и Бомбарды. Так бы и дрожал себе дальше, втираясь в одеяло, болтая головой, как игрушечной, глотая собственный пот и захлёбываясь всхлипами. С прижатым к лицу шарфом Северуса в одной руке, пока другая вонзалась в бедный матрас белыми костяшками. Этот бесконечный сладкий стон — он вдруг оборвался, как если бы Поттеру перерезали связки, и тот рухнул лицом в подушку, содрогаясь в беззвучном оргазме. Северус долго слушал его рваное, поверхностное дыхание, которое не утихало, будто и не собиралось больше выравниваться. Воздух пронизывал дурманящий запах: душистое мыло, пот и секс. Стоило Поттеру наконец замереть и обмякнуть на изжёванных, изодранных простынях, Северус бросился за порог. В три шага донёс себя до единственного комода, не поднимая головы; взгляд — куда угодно, только бы не на измождённое тело, распластанное на постели. Ключи лежали на комоде, непримечательные в свете лампы, если бы не серебристый отблеск, который выдал себя прежде. Северус схватил их и так сжал в кулаке, что металл больно впился в кожу, не успев и лязгнуть. Вылетел из спальни Гарри Поттера он так же стремительно, как влетел. Без оглядки. Но с невыносимым, палящим знанием. Северус знал: как бы сильно его ни жгло сейчас, как бы холодно ни стало потом — он достиг точки невозврата. А значит, ощущение больше его не оставит. Он растворился в тенях Гриммо, аппарируя прочь, прочь от сцены, что навсегда отпечатается в памяти.

***

Следующим вечером он прибыл точно в назначенное время. Ни минутой раньше. Ни секундой позже. Пахло, конечно, старым деревом и пылью. Северус переступил порог с той же нарочитой деловитостью, что и всегда. Дождь глухо капал с плаща на покорёженные доски. Поттер уже был в лаборатории. Если не считать тихих, выверенных движений рук, работающих с ингредиентами, Поттер и не шевелился вовсе. Как будто ничего не произошло. Будто не он прошлой ночью кусал подушку, путаясь в простынях и сжимая его забытый, а теперь украденный, шарф. Хорошо. Отлично. Превосходно. Северус предпочитал, чтобы было так. Когда он вошёл, мальчишка не поднял головы. Не замер, не покраснел, не шелохнулся. Ни пока Северус пересекал лабораторию размашистым шагом, ни когда молнией пролетел мимо и впился в основание котла острым взглядом. Поттер лишь взмахнул палочкой, поправляя утихшее пламя, и вновь вернулся к работе. Плечи напряжённые. Спина сутулая. Северус ненавидел это. Игру, в точности повторявшую его собственную. Потому что если Поттер и играл, то получалось у него всяко лучше, чем у Северуса. Северус взялся за край столешницы, провёл по прохладному дереву пальцами. Он изучал зелье с деланным безразличием, всеми силами игнорируя повисшее между ними с Поттером напряжение. Оно отзывалось у Северуса горечью на языке, щекотало нервы, наэлектризованное и неправильное. И пахло в лаборатории — неправильно. Ему мерещился тот сумасшедший запах. Лавандовое мыло, пот и — что-то животное. Голое. Духота минувшей ночи не рассеивалась, и Северус, как ни пытался, не мог отбиться от навязчивых видений. Они мелькали перед его внутренним взором как сбрендившая плёнка колдокамеры: влажный изгиб спины, шарф в кулаке, завораживающая, почти змеиная пластика тела. Он на секундочку прикрыл глаза, и вот Поттер уже дрожал, задыхаясь и вскидывая бёдра в ритме, который Северус больше никогда не сможет забыть. Северус вдохнул столь резко, что закружилась голова. Поттер не поднимал глаз. — Третья фаза требует замены основы, — хрипло напомнил Северус. Никакой реакции. Чёрт, конечно же, нет. Он взмахнул палочкой с большей силой, чем требовалось: «На третьем этапе требуется обновление основы. Начните с трёхкратного разведения валерианы. Это придаст корню шафрана стабилизирующий эффект перед добавлением перьев болтрушайки». Взгляд Поттера метнулся от надписи к полке с нужными ингредиентами и обратно. Ни один мускул не дрогнул на его лице. С коротким кивком, деловитым и безучастным, он повернулся, чтобы забрать флаконы. Никаких возражений. Никаких комментариев. Ни единого признака интереса. Северусу захотелось бросить каким-нибудь проклятием. Предпочтительно в стену. Идеально — в себя. Краем глаза он продолжал наблюдать за действиями Поттера. Такими же, как вчера, и позавчера, и на прошлой неделе, и… Но слишком идеальными. Слишком выверенными. В движениях Поттера возникла и поселилась почти хирургическая точность. Они больше не были просто внимательными. Они были — контролируемыми. Маскирующими. Поттер притворялся. Так же, как он сам. И оба отдавали себе в этом отчёт. Северус чувствовал, как ложь тянется между ними, тонкая и безмолвная, как ниточка, которая вот-вот оборвётся. Но ничего не сказал. Вместо этого отступил подальше, к высокой полке с мацератами, и позволил её тени поглотить себя. Тикали часы. Где-то за стенами трубы издали протяжный металлический стон, который оборвался так резко, словно сам дом прекратил дышать вместе с задумчивым Северусом.

***

Это накапливалось в течение нескольких дней. Тишина, некогда терпимая, почти медитативная, начала приобретать тяжесть. Эта тяжесть жгла лёгкие и давила на язык; она распирала Северуса изнутри. Поттер работал с той же невыносимой ювелирностью. Ни на секунду не сводил глаз с мерцающего пламени под котлом, даже пока шинковал, даже когда препарировал — всё на чистом автоматизме. Он не разговаривал так давно, что Северус начинал забывать тембр его голоса. Каждая инструкция, которую он выводил в воздухе, была внимательно прочитана и с безмолвной покорностью принята к исполнению. Отвратительно, но Северус поймал себя на мысли о том, что ему этого не хватало. Нелепых жестов, поттеровского пыхтения, жалких попыток в диалог и раздражающего излома бровей, когда что-то шло не по плану. Оставалось лишь пристально наблюдать. За искривлённой линией спины. За неподвижностью плеч. За напряжением челюсти — до желваков на скулах. Тишина сводила Северуса с ума, и он понятия не имел, как можно было жить в ней так долго. Медленно расправив плечи, он обошёл варочную стойку и принялся описывать круги, пока Поттер не заметил и не посмотрел — первый раз в глаза за целый вечер. Тяжёлым насторожённым взглядом, как если бы от Северуса можно было ожидать что-то плохое. Северус почти оскорбился. Но вместо язвительного комментария высек: «Я обдумывал временную альтернативу», — резкими наклонными штрихами. Поттер приподнял бровь в немом ожидании. «У легилименции существуют подвиды. Один из них модифицирован мной несколько лет назад. Проекционная модель воздействия. С её помощью можно передавать визуальные, сенсорные, звуковые образы, не затрагивая барьер». Он ждал, пока Поттер впитает информацию. Отреагирует — хоть как-нибудь. Тот лишь нахмурился, напрягаясь того пуще. Северус продолжил с утомлённым вздохом: «Это значит никакого чтения мыслей, Поттер. Никакого копошения в воспоминаниях. Только канал связи. Возможность, в вашем случае, принимать. Изображения. Прикосновение. Главным образом — звук. Например, звук моего голоса». Поттер вздрогнул, но Северус не обратил внимания, не прекращая писать. «Это происходило бы исключительно у вас в голове, и исключительно покуда активен канал. Если моя теория верна, вы смогли бы услышать. Впервые за восемь месяцев». Воздух в лаборатории заколебался. Пламя затрещало громче, как будто сама невидимая магия обратила внимание на эти слова. Поттер замер — с приоткрытыми губами и мерно, но сильно вздымающейся грудью. Кулак, в котором он стискивал банку с настоем, бессмысленно завис в воздухе. Он перечитал сообщение и — кивнул. Всего раз, почти неуловимо, но достаточно, чтобы Северус понял. Северус не сразу пошевелился. Изучал лицо мальчишки — нет, мужчины, потому что сейчас в его глазах затаилось нечто слишком необузданное, нечто, чего Северус не видел в них раньше. Ни в лавке. Ни в первый провальный день. Ни в успешный. Ни в ночь после… зрелища. Это был взгляд человека, ожидавшего крах — но всё равно о нём умоляющего. «Мне потребуется коснуться вашего виска, — написал Северус и на всякий случай подчеркнул: — коснуться». Поттер, застывший каменной горгульей, осторожно кивнул. Северус вскинул палочку и на мгновение сам застыл в необъяснимой нерешительности. Потом прошептал с пугающим благоговением: — Legilimens Praesens. Воздух в лаборатории колыхнулся под натиском возникшей вибрации — неуловимой для слуха, но пронизывающей до костей. Северус забрал у Поттера банку с настоем, аккуратно поставил на стол — и потянулся пальцами к вихрастому виску, заглянул в глаза, ожидая разрешения. А в следующий миг — гул. Слабый и непонятный гул, будто целый мир для Поттера был как из-под толщи воды, и вот он наконец взмыл, и всё вокруг забурлило и взволновалось, потому что вот-вот Поттер подплывёт к поверхности, подплывёт и… Тишина. Как если бы оборвали вечность шумевшую мёртвую волну в радиоприёмнике. И в этой тишине — вопрос. Негромкий, но, несомненно, реальный.

Ты слышишь меня, Поттер?

Голос Северуса отозвался в сознании Поттера с болезненной ясностью, Северус знал, Северус сам это чувствовал изнутри его головы. Поттер ахнул. Громко, почти театрально. Тут же закрыл рот, потом открыл снова, и снова захлопнул. Губы задрожали. Глаза округлились и засверкали, как два начищенных галлеона.

Ещё раз. Ты ведь слышишь, Поттер? Мой голос.

Поттер отступил на шаг, и другой, и вовсе отпрянул от Северуса, как от монстра. Словно не в силах поверить. Затем он дёрнул дрогнувшей рукой и вскинул её, прижимая, но не к ушам — к сердцу.

Поттер, у нас не так много времени перед следующей реакцией, и если ты планируешь упасть в обморок, я предпочёл бы, чтобы ты предупредил, когда следует…

Северус не закончил — потому что Поттер прыснул. Короткий, резкий смешок. Очевидно, не потому, что это было смешно, а потому, что это было уже слишком. Потом пошли слёзы. Сначала беззвучно — несколько блестящих капель в уголках глаз. Поттер сморгнул их. Потом ещё раз. И ещё. Но они только продолжали выступать, накатывая быстрее, чем он смог бы их остановить. Тогда Поттер согнулся пополам и схватился за стол; его плечи вздымались в явном усилии сохранить вертикальное положение, держать себя в руках, притворяться, что это не его только что обнаружили там, под толщей воды. Северус застыл, совершенно к этому не готовый. Из всех возможных реакций, что он представлял — страх, отрицание, гнев, шутка, — эта была той самой, которую Северус… не учёл. Он шагнул вперёд на голом инстинкте. Протянув руку к сгорбившемуся Поттеру, тут же отдёрнул. Снял заклинание, не в силах больше поддерживать канал. Мир снова погрузился в тишину. Поттер всхлипнул и затряс головой, как если бы это могло её спасти. — С… спасибо… Северус лишь кивнул, даже не потянувшись за палочкой — не нашёлся со словами. И тогда Поттер… пошевелился. Без всякого намёка на осознанность — почти прыжок. Как броситься с обрыва в бездну. Будто тяжесть тишины, долгих дней и ночей, месяцев без звука, наконец расколола внутри него нечто настолько важное, что больше невозможно притворяться, что нельзя взять и… Он почти рухнул на Северуса, нет, в Северуса — да так, что из лёгких выбило весь воздух. Вцепился в него, как в спасательный круг, изо всех сил стиснул рёбра, до боли в лопатках, вжался горячим лицом в грудь, заелозил им, втираясь, растворяясь в Северусе. Это не было изящно, но и не было смешно, это невозможно было предугадать, но оно было, и оно — настоящее. Ошарашивающее в своей чистоте. Обнажённое. Честное. А затем, как кровь из раны, из Поттера хлынули слова. Хриплые, обрывающиеся, отчаянные — он безостановочно шептал их в ткань у Северуса на груди так, будто они не закончатся никогда: — О господи… Спасибо. Спасибо. Спасибо, профессор… спасибо!.. — как молитву. Как проклятие. Каждое слово звучало тише предыдущего. Словно Поттер боялся очнуться от хрупкого и непродолжительного сна, в который погрузил его Северус. И пускай сон давно кончился, Поттер продолжал цепляться за его послевкусие. Северус под его натиском окаменел, как околдованный. Дыхание перехватило, сердце редко и больно стучало в груди. Одна рука держалась за стол, вторая висела у Поттера над головой — но не решалась коснуться. Пока нет.

***

Через два дня посреди смены он получил сову. На клочке пергамента, который зачем-то был спрятан в обложке потрёпанной маггловской книги, Северус прочитал:

Ужин? До.

Рваным, нетерпеливым, но таким же непретенциозным, как Поттер, почерком. Это был первый вечер за долгие годы, когда Северус закрыл лавку пораньше. На Гриммо он явился в восемь тридцать. Скосив взгляд, отметил, что лаборатория заперта. Принюхавшись, изумился, что пылью больше не пахло, а здоровая паутина, которая болталась над головой всякий раз, когда Северус пересекал коридор, куда-то исчезла. Да и сам коридор — не такой мерклый, как обычно. Горели несколько свечей в канделябрах. А вдали что-то позвякивало, там, в последней комнате на этаже, из которой лился мягкий свет. Северус прислонился к косяку, зажал дорогое вино под мышкой и усмехнулся. Поттер топтался у кухонного гарнитура к нему спиной — с опущенной головой и неугомонными пальцами, которыми колотил по подносу. На небольшом столе, что Северус помнил громадным, стояли две пустые тарелки. У каждой — беспорядочно расставленные приборы. И стаканы. И салфетки. И… Поттер вдруг повернулся с графином в руке и, увидев Северуса, выронил его. Хвала Мерлину, почти без последствий. Это выяснилось чуть позже, когда Северус, стоя перед ним на коленях, осматривал хрупкие лодыжки. — Сэр, н-не стоит, это всего лишь… Нежная кожа обожгла ему пальцы и покрылась россыпью мурашек. Несколько секунд, или вечность, Северус изучал порез поперёк выпирающей косточки. Представив, как хватает косточку губами, он со свистом втянул воздух и вскочил на ноги. Взглянул на стеклянное крошево на полу с жалостью. Потом на Поттера — каким-то непонятным ему самому, рассеянным взглядом. Тот был в рубашке, которая сидела неуклюже, с небрежно закатанными рукавами и… парой расстёгнутых пуговиц у воротника. Прекрати таращиться, идиот, воззвал внутренний голос, и Северус с коротким кивком — и самым невозмутимым лицом на свете — уселся за стол. Пунцовый Поттер сел напротив и — очевидно, во благо — призвал еду с помощью палочки. Брови Северуса приподнялись, и он тут же потянулся за своей. «Что ж, ваш нерадивый домовик приготовил нечто подозрительно похожее на хороший ужин. Как вы его убедили?» У Поттера, до этого момента излучавшего вибрации, с какими отправляются на эшафот, дёрнулись уголки губ. Этой крошечной улыбки хватило, чтобы в груди не менее напряжённого Северуса потеплело. — Кричер… эм, в отпуске. Пришлось готовить самому, — сказал Поттер, как если бы просил за это прощения. В отпуске. Северус фыркнул. Ты полон сюрпризов, чуть не написал он, но вместо этого отложил палочку. Тишину нарушали лишь звон столовых приборов и редкие глотки вина. Поттер ел нарочито лениво, словно голоден не был вовсе. То и дело бросал на Северуса взгляды, точно ждал какого-нибудь замечания. Или похвалы?.. На полпути к уничтожению салата Поттер поднял голову и, качнув вилкой, спросил: — Вы всегда так едите, сэр? Северус изогнул бровь и только что придуманным жестом уточнил: Как именно? — С таким лицом, будто подозреваете брокколи в госизмене. Повисла пауза. Северус схватился за палочку: «Это профессиональное, Поттер. Подозревать». Вчитавшись, Поттер уронил вилку и зашёлся заливистым смехом, а Северус — Северус не рассмеялся, но уголок его рта дёрнулся и задрожал, как трещина, которая вот-вот расколет маску и выдаст его с потрохами. Пришлось прятаться за салфеткой. На десерт был — чуть подгоревший яблочный пирог, который Поттер, судя по всему, пытался «починить» с помощью магии. Вкусный пирог, подумал неприхотливый в еде Северус, как вдруг понял, что произнёс это вслух. А Поттер, похоже, прочитал по губам. Иначе откуда эта дурацкая, почти детская в своей искренности, улыбка? Потом они собрались в лабораторию, и Северус было направился к двери, но Поттер, не сдвинувшийся почему-то с места, вдруг выпалил: — Пожалуйста. Северус медленно обернулся через плечо. Руки Поттера были сжаты в кулаки, челюсть напряжена. На подбородке блестела трогательная капля яблочного пюре. Они долго играли в гляделки, прежде чем Поттер выдохнул: — Прошу, сделайте это ещё раз. И Северус, у которого от этого что-то надорвалось внутри, сразу понял. Не мог не понять, о чём именно попросил Поттер. Кивнул, не раздумывая и секунды, потом развернулся на каблуках и подошёл к вытянувшемуся на стуле Поттеру. Коснулся горячего виска. Провёл по нему пальцами, будто так было надо, — и в глазах Поттера мелькнула какая-то чертовщина. Северус склонился с палочкой наготове и прошептал на грани слышимости: — Legilimens Praesens. Подождал, пока лицо Поттера хоть сколько-нибудь расслабится, пока тот привыкнет к обрушившейся на них с этим заклинанием тишине. — Сэр?..

Т-ш. Минуту, Поттер.

Глаза Поттера расширились, во взгляде вспыхнул восторг, зашёлся кадык, и он весь заёрзал, засуетился, как если бы уже отсчитывал чёртову минуту. Северус с отстранённым интересом изучал убранство, просчитывая, воображая, рисуя — сначала у себя в голове. Потом в голове нетерпеливого Поттера. Тот недоумённо фыркнул, когда Северус отстранился и толкнул свободный стул: не понял. Как не понял, зачем он ведёт по краю тарелки десертной ложкой. Тогда в ход пошла тяжёлая артиллерия. — Чт… о Мерлин, — выдохнул Поттер, стоило Северусу вывернуть до отказа кран. Он вскочил и подбежал к раковине, согнулся над ней, изучая так, будто видел впервые. Всматривался в мощный поток воды, который для него озвучивал сосредоточенный Северус. — Но как?.. Как это возмож… Шум воды оборвался, и Северус, предупреждая разочарованный вздох, тихо пояснил:

Эта модификация… неидеальна. В то время я не предполагал, что может потребоваться несколько каналов связи. В нашем распоряжении всего один.

— Ох! — закивал взбудораженный Поттер, не без труда усадив себя на место. — Получается, когда вы «говорите», последний воспроизведённый звук обрывается.

Верно, Поттер. Я не могу говорить и транслировать прочие звуки одномоментно.

— Что ж, вполне логично…

Логично? Это моё упущение.

— Бросьте, сэр, это же просто… просто великолепно! Стало душно. Северус подошёл к окну и, отдёрнув дурацкую штору, открыл его нараспашку. Ветер полоснул его по щеке и окатил горло холодными брызгами. Он опёрся о подоконник. Этот умоляющий взгляд?.. Не требовалось особой квалификации, или второй пары глаз на затылке, чтобы его ощущать.

Льёт как из ведра, — хрипло выговорил Северус у Поттера в голове. — Хотите?..

— Нет, — изумил его Поттер.

Вот как? Быть может, вам интересно, как звучит во-он тот мотоцикл?

Поттер фыркнул, как если бы Северус оскорбил его этими словами.

В таком случае выбирайте сами.

— Что? Северус горько усмехнулся, не веря собственной щедрости:

Что слышали, Поттер. Просто выберите объект, с которым возможно взаимодействие. Я смоделирую звук.

— А можно?.. — начал было Поттер, но продолжение умерло у него на языке. Не дождавшись, пока Поттер что-нибудь родит, Северус развернулся и вжался лопатками в ребро распахнутого окна. Опёрся ладонями о подоконник.

Можно — что? — уточнил он со всем терпением, на какое оставался способен.

— Мерлин… Наверное, это заклинание… отнимает много сил? Вы выглядите… уставшим.

А это уже возрастное, Поттер.

От возмущения Поттер побагровел. — Сэр!

Поймёте, когда вырастете.

— Я давно не ребёнок, профессор.

А я давно не ваш профессор.

Волосы у Северуса на затылке встали дыбом — так Поттер на него посмотрел. Он снисходительно вздохнул.

Да, Поттер, заклинание отнимает силы. И нет, Поттер, я не устал. Но времени осталось мало. Так что пошевелите извилинами и используйте его с умом. Нам ещё варить чёртово зелье. Посмотрите вокруг. Тысяча и один вариант. Вон, чайник стоит. Я мог бы его «вскипятить». Мог бы «скрежетнуть» стулом. «Нарезать» багет. Что угодно, Поттер. И эта скатерть, и скрипучий настенный ящик, и зачарованная вытяжка…

— …ваш голос, — выпалил Поттер, не сводя с него расширенных глаз. — Больше ничего не надо. Поговорите ещё чуть-чуть.

Поттер, я занимаюсь этим последние… — на автопилоте съязвил Северус и заткнулся, сокрушённый весом услышанных слов.

Брови сошлись на переносице, дыхание сбилось, а по спине пробежала дрожь. Поттер сказал?.. — Прошу вас. Он невольно подумал, что всякий раз, когда Поттер просил, перед взором всё смазывалось и темнело, и становилось жарко, и снова кружилась голова. Когда это случилось? Когда Поттер успел из невыносимо упрямого и безбашенного ребёнка превратиться в это?.. В это маленькое зеленоглазое чудовище. С затаёнными всполохами дьявольщины во взгляде. В звенящей тишине собственный голос, охрипший и оттого теперь тихий, показался Северусу чужим:

О чём вы хотите, чтобы я говорил?

— Сколько у нас времени?

Мало.

— Мало — это сколько?

Может быть, минута. Может, две.

— Тогда расскажите что-нибудь. Что угодно. Просто поговорите со мной. Мысленно Северус взвыл. Как у Поттера всё просто. Что ж.

Вчера средь бела дня явился один гриффиндорец… — он подчёркнуто красноречиво изогнул бровь, — и четырнадцать минут компостировал мне мозги. Не спрашивайте, Поттер, потому что да, я считал. Четырнадцать чёртовых минут мальчишка доказывал мне, что драконью печень в его авторском зелье «усиления магического потока» — можно лихо заменить на порошок из зубов докси.

Поттер кивал в такт его нарастающему возмущению, весь внимание.

Всё бы ничего. Если бы в основе этого великолепия не была заявлена выжимка из флоббер-червей.

Поттер несколько раз моргнул, очевидно, проводя в уме хитрые вычисления, — как вдруг расхохотался. Этот хохот лишь раззадорил взбешённого Северуса:

Нет, Поттер, вы только вообразите. Седьмой курс. Высшие Зелья. Заменить драконью печень. Зубами докси. Вдумайтесь в эти слова.

Поттер смахнул выступившие слёзы и, тяжело дыша, попробовал держать лицо. — Похоже, у меня нашёлся серьёзный конкурент. Я ведь тоже в своё время выдавал жуткие…

Конкурент? — Северус театрально вздохнул. — Не льстите себе, Поттер. Вы этому гению мысли в подмётки не годитесь. Ваша пара испорченных котлов — это так. Чепуха. А вот зубы докси в реакции…

— И что вы с ним сделали? — перебил нетерпеливый Поттер.

С мальчишкой? Будь моя воля — задушил бы голыми руками. А так, предложил заменить. Себя на табурет. Предпочтительно сразу после добавления зубов. Вдвое больше научной пользы. Результаты непредсказуемые, да. Но исключительно ценные. Во всяком случае, для патолога.

На этот раз смех Поттера надломился, и теперь вместо мелодии голоса было что-то другое, тихое и необъяснимо для Северуса болезненное. И эта улыбка — слишком искренняя, слишком… Северус всё говорил, а смешинки у Поттера в глазах с каждым словом таяли и превращались во что-то такое, от чего не просто думать — дышать становилось трудно. Клянусь, Поттер, — если ты и дальше будешь так на меня смотреть, я… — подумал Северус и на полуслове захлебнулся собственной мыслью. Legilimens Praesens ослаб, и невидимая нить, которую Северус ощущал так отчётливо, а забывшись теперь, вовсе не мог нащупать, вот-вот должна была… …хлоп! — и его вышвырнуло из дымки чужого сознания. Вниз по спине Северуса гарцевали мурашки. Не возбуждение, не гнев и не страх, нет. Скорее ползучее, ледяное осознание. Мысль была — неотфильтрованной. Он произнёс её у Поттера в голове вслух. Чёрт. Чёрт. Ч-чёрт возьми. Северус захлопнул окно. Не поворачиваясь лицом к лицу, скосил глаза, будто болезненный угол этого взгляда мог защитить его от вопроса, который не мог не задать Гарри Поттер. Но задумчивый Поттер ничего не спросил. Лишь тихонько левитировал тарелки в раковину и указал на дверь, приглашая в лабораторию. Той ночью Северус не продержался там и часа. В полвторого уничтожил угрожающе забурливший котёл. Тут же решил прекратить безобразие, объявив, что «лучше завтра». А Поттер, хранивший до этого момента молчание, вдруг окликнул его: — Вы забыли шарф, сэр. Четыре ужасных слова. Четыре гвоздика в крышку метафорического гроба. — …на прошлой неделе, — как бы невзначай уточнил Поттер, нахально изогнув бровь. Их взгляды встретились. Не вина, не обвинение. Решимость. Наглое, тихое знание — у Поттера в глазах. Собственный шарф обжёг Северуса, как раскалённая кочерга. Вернувшись на Спиннерс-Энд, он донёс себя до душевой, встал под ледяную воду прямо в одежде, потом с остервенением лязгнул брючным ремнём — и стиснул зубы, пережимая колом стоящий член у основания.

***

Дом на Гриммо дышал. Всегда тяжело и надрывно, как старик в агонии. Это дыхание угадывалось в портретах, сквозь увешанные ими стены, в скрипучих половицах, в причудливых и будто бы живущих собственной жизнью тенях. В пятницу вечером его не было слышно. Тишина, такая редкая и несвойственная этому проклятому дому, набросилась на Северуса с удушливой силой. Он одёрнул ворот плаща, вдохнул, выдохнул и обречённо скривился самому себе. Дурацкому сердцу, про которое Северус надеялся, что никогда не вспомнит, а теперь устал вспоминать всякий раз, когда думал о Поттере. О Поттере Северус думал всегда. Во всяком случае, последние два с лишним месяца. Пугало это его больше, чем утомляло, — но не столько, сколько ввергала в ужас мысль о том, что же будет, когда зелье они закончат. А закончат они скоро. Северус очень хорошо это понимал — и отвратительно плохо был к этому готов. То есть не готов вовсе. Итак, он аппарировал, и всё должно было быть как обычно, но дом Поттера не дышал, свет в конце коридора не горел, и Северусу следовало бы по пути вызвать Люмос — он не стал. Зачем? Шаги и поведение тела за недели ритуальной одинаковости обрели такой автоматизм, что завяжи Северусу сейчас кто-нибудь уши и глаза — вслепую нашёл бы дверь в поттеровскую лабораторию. Поэтому плащ вместе с шарфом сбросился сам и висел теперь у него на плече. Рот предварительно скривился. Неподвижный взгляд был устремлён в темноту. Вот он, не считая, прошёл сколько нужно шагов, остановился, и ладонь потянулась к дверной ручке. Сейчас мягко щёлкнет механизм, в ноздри ударит запах закипающей основы, а внутри рядом с ней будет ждать зажатый, насторожённый и одновременно нелепый в своей постоянной взъерошенности Поттер. Ручка не поддалась. Он надавил посильнее — тщетно. Не скрипнула. Северус нахмурился и, вскинув Люмос, уставился на равнодушную к его появлению дверь. Прислонился к ней ухом. Ни запаха, ни единого намёка на присутствие. Мёртвая тишина. Запрокинув лицо, он обратил внимание на приколотый к двери пергамент.

Профессор, простите, что уведомляю так поздно, у меня не было выбора. Сегодня не смогу работать. Предупреждая вопрос — всё в порядке. Просто есть дела. Объясню позже. Продолжим в понедельник, если вы не возражаете.

Ещё раз извините за неудобства.

P.S. На кухне печенье, которое испёк Кричер. Я проверил: не отравленное. Угощайтесь?

ГП

Северус перечитал. Потом ещё раз. Губы поджались, в груди набухло знакомое раздражение, которое тут же переросло в нечто более острое — холодную, болезненную насторожённость. Он хмуро взглянул на дверь. Объясню позже? Почему не прямо сейчас? Почему не хотя бы в этой записке? В конце концов, какие у Поттера могут быть дела? Северус с трудом удержался, чтобы не хмыкнуть вслух. Дела. Конечно. Поттер девятый месяц не покидает дома. Сам признался на прошлой неделе. Как и в том, что после консультаций частных специалистов выходил лишь дважды — второй раз был в лавке у Северуса. Теперь же, за отсутствием необходимости, перестал: Северус лично поставлял необходимые ингредиенты. За продуктами Поттер посылал своего нерадивого домовика. «Кричер… в отпуске», — вспомнил было Северус, но тут же мотнул головой, вспомнив и про печенье на кухне. Значит, отпуск — что бы это ни значило — закончился. Чёрт возьми. Мальчишка был — узник по собственной воле. Едва ли высовывал нос из лаборатории. Судя по обострившимся чертам и бесконечно растущим кругам под глазами, не жил — существовал. Кипятить, шинковать, выдавливать, мешать, наблюдать, повторить — приблизительно вот в таком режиме. Еда? Сон? Поттер не то что поесть — дышать забывал, пока корпел над очередной фазой под руководством Северуса. Недавний ужин не в счёт: так Поттер просил «сделать это ещё раз». А теперь у него возникли какие-то дела?.. Сейчас, когда… Когда — что? — спросил себя Северус и вздрогнул. Вспомнил, как не выдержал прошлой ночью. Как сдался — и, сжав зубы, дрочил на полу собственной душевой, заглатывая льющийся на голову кипяток и кусая язык, лишь бы не вырвалось имя. Как полный и беспросветный идиот. Как мальчишка, которым он давно не был. Где-то за спиной закашлял портрет. Северус втянул воздух — такой же холодный, как пробравшая его до костей мысль. Ответ был очевиден. Лежал на поверхности, слишком наглый и неприятный, чтобы Северус хотел на него смотреть. Но слишком назойливый, чтобы оставался выбор. Дело не в шарфе. Теперь Поттер не просто знал. Поттер осознал. Взгляды. (Не)случайные прикосновения. Каждое неосторожное слово. Дрожь, с которой Северус говорил у него в голове. Всё. Поттер не дурак. Конечно же, не дурак. Не мог не заметить. И теперь решил… Нет, не исчезнуть. Сбежать из собственного дома — слишком драматично. Даже для Поттера. Но спрятаться?.. Северус поджал губы, сорвал с двери записку, сложил её вдвое и, набросив плащ, пихнул в карман с силой, от какой пергаменту следовало пискнуть. В тени коридора ему померещилось шевеление. Едва уловимое. Потом на миг показалось, что на втором этаже кто-то вздохнул. Скорее всего — показалось. Несколько бесконечных секунд Северус стоял перед запертой дверью, ощущая себя глупо. Это очередное неприятное и незнакомое ему ощущение сводило с ума. Довольно, одёрнул себя Северус и не аппарировал — пошёл вон. Ветер хлестал ледяными брызгами, как розгами. Но записка продолжала гореть в кармане. Северус сунул руку глубже, крепче сжал пергамент, смял в комок, но не выбросил. Почему-то важно было его сохранить.

***

Много позже, под стеной проливного дождя, Северус вспомнил про печенье и рассмеялся. Печенье? Нет. Ему нужно надраться. Немедленно.

***

Пахло плохо. Обрюзглые лица в первом попавшемся маггловском баре выглядели до невозможности безнадёжными. Смотреть на них было пыткой для Северуса. Как и слушать их пьяные бредни. Как и внюхиваться в смесь пота, паршивого алкоголя, табака и несварения чьего-то желудка. То, что доктор прописал, подумал Северус, занимая — хвала Мерлину — свободный столик в дальнем углу. Заказал он самый дешёвый, самый мерзкий, какой только можно было найти в таком заведении, виски. Невольно подумалось, что Люциус, поймав Северуса за таким пойлом, потерял бы сознание, а очнувшись — живьём содрал бы с него шкуру. Плевать. Северус пришёл не смаковать, а стирать. Выкурить и протравить к чёртовой матери: воспоминания, звуки, запахи, образы, мысли, мысли, мысли. И эту глупую, унизительную записку у себя в кармане. Первые несколько глотков показались огнём, а следующие превратились для Северуса просто в воду — грязную и мутную, как Темза после дождя. Он, пока пил, почти залезал в обляпанный стакан носом. Останавливаясь, вглядывался в искажённое в нём отражение окружающего мира. Оно покачивалось вместе с виски, двоилось и растворялось перед взором — но, конечно же, не потому, что Северус так быстро надрался. Бар жил своей уродливой жизнью. Кто-то спорил, размахивая руками и опрокидывая содержимое бокалов. Кто-то до неприличия громко и фальшиво ржал, согнувшись пополам. Северус кривился и прятал это выражение за глубоким капюшоном. Стакан в очередной раз опустел, а голова мистическим образом потяжелела и одновременно стала легче. Едва Северус обернулся, ища бармена, тот соткался у него за плечом из воздуха и, лукаво улыбнувшись, налил ещё. Прекрасный сервис, ничего не скажешь. Даже чёртовому магглу очевидно, что Северус пришёл сюда не за тем, чтобы наслаждаться виски. Он натянул капюшон сильнее и, сморщившись на неудобном стуле, вновь посмотрел вокруг. Тусклый взгляд бездумно зашарил по бару — лишь бы за кого-нибудь зацепиться. Что ж. Когда отошла солидная женщина с не менее солидными формами, Северус наконец посмотрел в противоположный угол. Угол был столь тёмный и непримечательный, что там, казалось, никто и не захотел бы сидеть. Но сидел. Он сначала не поверил глазам. Моргнул, помассировал веки, поморщился, снова взглянул. Поттер. Поттер, который не мог слышать этот гул, не мог наслаждаться этой отвратительной музыкой, не мог вести бессмысленные разговоры. Поттер, которого не должно было здесь быть, но который тем не менее был. Сидел спиной к Северусу, распластавшись по столу так, словно только что проблевался. Напротив сидела мисс Грейнджер. Нет, не сидела. Лежала вместе с Поттером щекой на столе, вытянув от него по обе стороны хрупкие руки. Гладила этими руками его плечи, чесала, как некогда своему дрянному коту, затылок. Перебирала бардак у Поттера на голове. С такой осторожностью, словно могла сделать хуже (куда уж там), но с такой решительностью, словно имела на это полное право. Она ничего не говорила, конечно, не говорила, но от знания, что ей говорить и не нужно, Северусу сделалось только хуже. Особенно когда он увидел эту чудовищную нежность — у Грейнджер в глазах. У замужней Грейнджер, которая сжимает руки Поттера, которая переплетает с ним пальцы — и наклоняется, слишком близко, так близко, как нельзя, и проводит носом по его щеке, и прижимается пухлыми губами к виску. И вот её рука исчезла из поля зрения, потерявшись у Поттера за воротом, а в горле Северуса вскипело и забурлило нечто обжигающее и мерзкое — хуже любой опрокинутой за вечер дряни. А потом перед ним снова возникла солидная дама — с доброй дюжиной пинт под мышкой, — и Северус мысленно её поблагодарил. До этого момента мёртвое, а теперь как никогда живое и болезненно знакомое, чувство возникло у Северуса в груди. Зависть. И ненависть — к себе, к этой тошнотворно идеальной, великолепной парочке в углу местной распивочной, к целому миру, который привёл сюда Северуса и заставил на это смотреть. С грохотом отодвинув стул, он встал, бросил на стол пачку купюр и удалился. Он долго шёл чёрт знает куда чёрт знает зачем, не замечая ни ветра, ни дождя. Ни то, ни другое не могло охладить адский огонь, который выжигал его теперь изнутри.

***

Разбудил Северуса не будильник и даже не невесть откуда возникшее солнце — его разбудила злость. Он едва продрал веки, потолок ещё не успел нарисоваться перед взором, как в висках застучал пульс, и каждый удар — эхо: Поттер. Грейнджер. Поттер. Взгляд Грейнджер. Щека Поттера. Губы Грейнджер. Затылок Поттера. Пальцы Грейнджер. Он сварил себе кофе крепче, чем следовало; обжёг язык, но не выругался, не отреагировал вовсе. Только тихо втянул воздух сквозь зубы. И посмотрел на солнце. И на часы: семь пятьдесят четыре. И снова на солнце. Лавка открывалась шесть дней в неделю в десять утра. Северус в жизни не подумал бы, что может быть иначе. Но сегодня подумал и явился туда в восемь. К десяти он пребывал в той фазе раздражения, когда бесил даже воздух. Принимая доставку товара, Северус нюхал и ладан, и валериану, и полынь, а пахло решительно Поттером. О Поттере, чёрт возьми, кричало всё на свете. Полка, что тот чуть не опрокинул, явившись сюда однажды. Банка с настоем, точь-в-точь как та, с которой Поттер не знал, что делать, когда Северус предложил Legilimens Praesens. Даже нож, что Северус отнял после пореза и вернул в лавку. Первым вошёл нелепый стажёр из какой-то мелкой алхимической конторы. Вежливый, но до ужаса нерешительный. Слишком медленно выбирал между двумя флаконами: один с экстрактом валерианы, другой — с выжимкой из спорыша. — Итак, если вы намерены родить решение к полнолунию, рекомендую зачать его прямо сейчас, — холодно произнёс у него над ухом Северус. Юноша вздрогнул, схватил оба флакона и поспешно ретировался, оставив на прилавке столько, сколько успел высыпать из кошелька. Следующей была немолодая ведьма, с ядовито-розовыми меховыми перчатками и предварительно оскорблённым выражением лица. Она не попросила — потребовала «что-нибудь от бессонницы, но без побочных эффектов». Северус, который держал не аптечную лавку, а зельеварческую, посмотрел на неё исподлобья и улыбнулся. — …здесь не найдёте флаконы с поцелуями и сказками на ночь. Но для остроты зрения, дорогая, могу предложить это, — сказал он и прежде, чем та открыла рот, подал пузырёк. — Две капли на ночь. Если начнёте видеть свою юность — остановитесь. Ушла она с уже новым выражением лица — таким, будто Северус укусил её за щиколотку. Один за другим клиенты — и вся чёртова лавка — доконали Северуса настолько, что ему казалось, что кожа снята, а оголённые нервы подключены теперь к каждому слову, каждому взгляду. Даже пергаменты с заказами раздражали: кривой почерк, неграмотные сокращения, «срочно» — с десятью восклицательными знаками. Он разбил мензурку. Впервые со школьных времён. Просто — соскользнула с пальцев. Стекло разлетелось крошечным фейерверком. Северус долго смотрел на осколки. Стрелки на часах тянулись, как гной из раны. Каждый тик отдавался в виске. Вечность спустя циферблат обозначил восемь вечера. Впервые за смену Северусу показалось, что он нащупал какую-никакую точку равновесия. Он возрадовался было благой тишине — ни одного клиента — и собрался удавиться от этой радости у себя в кабинете, как звякнул будь-он-проклят колокольчик. Люциус подлетел к прилавку и окатил его головокружительным запахом дорогого парфюма, в котором, видно, купался. Северус наморщил нос, педантично всматриваясь в его ледяные глаза, полные нескромной осведомлённости. — Так. Слушаю. — Не пойму, — Люциус заскользил пальцами по стойке, как по клавесину. — Это у тебя сегодня такой жуткий сквозняк или ты чем-то настолько недоволен? — Прости, что? — Эти вибрации в воздухе… Люциус картинно оглянулся и описал в воздухе нечто абстрактное. — …кажется, мой дорогой Северус, они исходят от тебя. Северус опустил голову к стопке этикеток и поправил, будто она лежала неровно. — Моим «вибрациям» до твоего Ив Сен Лорана… — вздохнул он и тут же осёкся. — Итак, чем обязан, Люциус? Может, изволишь уксуса? За счёт заведения. Сегодня он особенно ядрён. На губах Люциуса заиграла мерзопакостная усмешка. — Я к тебе не по делу. По интересу. Впрочем, иногда эти вещи совпадают… Опёршись о стойку, нагло ухмыляющийся Люциус достал из кармана сложенный вдвое экземпляр газеты. Аккуратно, почти с любовью развернул его и протянул Северусу, точно предъявлял улику. Северус изогнул бровь. — Пророк, — констатировал он, не удостоив газету и взглядом. — И? — А ты взгляни. — Люциус, на кой чёрт я должен… — Исключительно профессиональное, говорил он, — преувеличенно чувственно прошептал Люциус и указал на Северуса тростью. Северус нахмурился, молча опуская взгляд на спецвыпуск «Пророка». Заголовок взвизгивал в типичной манере Риты Скитер:

ГАРРИ ПОТТЕР — ГЕРОЙ В БЕГАХ?..

…ИЛИ ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО ЗАСТАВИЛИ ВЫБРАТЬ ТИШИНУ?

Подзаголовок уточнял уже спокойнее:

Впервые за девять месяцев! Эксклюзивное интервью.

Ответы на вопросы, которые вы мечтали задать.

Лицо Северуса застыло, как восковая маска. Люциус хищно склонился к нему и придвинул газету, словно кормушку: — Интервью взято… по переписке. Мальчишка по-прежнему избегает камер. Или… Он выдержал паузу до тех пор, пока Северус не взглянул на него из-под бровей. — …боится их не заметить? В горле судорожно дёрнулся кадык. Какого чёрта Люциусу известно?.. — Что бы это ни значило, — индифферентно пробормотал Северус, не поддаваясь. Он медленно развернул газету и прислонился к стене. Взгляд метнулся по колонкам, как скальпель по живому телу. Сначала Северус читал быстро. Но чем дальше продвигался, тем медленнее шевелились глаза. РС: …почти год не появляетесь на публике. Ходят слухи, что вас уволили из Аврората за профнепригодность. Это правда? ГП: Я взял продолжительный отпуск. Видите ли, быть героем — утомительно. Северус чуть приподнял бровь, игнорируя довольное хмыканье на периферии. РС: …источники утверждают, что вы… сломлены. Что это, мистер Поттер? Магическое истощение? Может быть, смертельная болезнь? Или и то, и другое? ГП: Не уверен насчёт болезни. Как и в легитимности так называемых… источников. Так что рано празднуете. Но читать подобные интервью в еженедельных спецвыпусках? Смертельная скука. Он ошеломлённо фыркнул, на всякий случай вернувшись к заголовку: действительно, интервью давал Гарри Поттер. — Ты не отвлекайся. Северус посмотрел на Люциуса, как на таракана, и хлопнул «Пророком» по голове. Дальше было — хуже. Тон Скитер набирал хищность, с какой стая гончих вынюхивала бы слабость. РС: …не слишком ли вы молоды, чтобы провозгласить себя «уставшим»? ГП: А не молод ли для того, чтобы стать иконой? Я не подписывался на то, чтобы жить в витрине. Я такой же человек, как и вы. Такая же кровь, плоть и кожа, нанизанные на кости. Суповой набор, мисс Скитер. Между бровей Северуса залегла глубокая складка. РС: …пять лет, но ваше имя, мистер Поттер, по сей день не покидает заголовки. Несмотря на то что вы предпочли исчезнуть с радаров. Публика имеет право знать: где же вы были всё это время? И почему решили объявиться именно сейчас? ГП: Вам не кажется любопытным, что там, где начинаются права публики, заканчиваются мои собственные? То есть их, в общем-то, и нет. РС: Вы не ответили на вопрос. ГП: Скажем так: я пошёл навстречу и сделал вам одолжение, согласившись с семнадцатого раза на интервью. Это во-первых. Во-вторых… где я был? Там, где мне впервые не нужно ничего объяснять. Северус замер, перечитывая слова — слишком знакомые. Он знал этот обтекаемый язык. Эту тяжёлую выдержку. Эту выученную медлительность, оборону, сквозящую между строк. Будто сам Северус давал за Гарри Поттера интервью. РС: Что ж, поговорим о насущном. Ни для кого не секрет, что вы — самый завидный жених магической Британии. По данным моих коллег, за последние годы вы ни разу не вступали в романтические отношения. Во всяком случае, не были замечены за этим публично. Ваш развод с Джиневрой Уизли в позапрошлом году вызвал немало споров, возбудив общественный интерес. Действительно ли вас больше ничего не связывает? Или призраки прошлого до сих пор преследуют ваше разбитое сердце? ГП: Я уважаю Джинни. И предпочёл бы, чтобы её имя больше не упоминалось. РС: В таком случае читателей волнует ваш романтический статус. Вы находитесь в поиске второй половинки? ГП: Поиск? Мисс Скитер, если бы я кого-нибудь потерял, можете не сомневаться: я непременно подал бы объявление в вашу газету. РС: Холодный, как ледышка. Признаюсь, мистер Поттер, с вами стало непросто вести диалог. ГП: А вы пытались? РС: Давайте о позитивном. Вы же понимаете, что тысячи поклонников хотят знать, как завоевать сердце великого Гарри Поттера, некогда мальчика, а теперь Мужчины с большой буквы? Северус не выдержал и с душераздирающим вздохом закатил глаза. ГП: Прошу прощения, завоевать?.. Сожалею, но это невозможно. Как минимум потому, что оно решительно занято. Боюсь, что навсегда. РС: Выглядит как признание. ГП: Если хотите. Позабыв о Люциусе и обо всём на свете, Северус нетерпеливо перевернул страницу. РС: Правильно ли я понимаю, что ваш романтический статус… закрыт? ГП: Переведу на английский для дорогих читателей: сердце не на рынке. Уже некоторое время. РС: Кто же она — та, что удержала вас в тени и лишила публику своевременной осведомлённости? Та, ради кого вы теперь прячетесь от целого мира? Та, кому удалось растопить ваше ледяное сердце, но немедленно заточить в оковы железной неприкосновенности? ГП: Я не достижение, мисс Скитер. Не золотая галочка в чьей-нибудь методичке. И не узник, чтобы меня «заточить». А этот человек — уж точно не завоеватель. Он не удерживал меня. Но оказался рядом, когда я начал тонуть. Протянул руку прежде, чем я опустился бы на дно. И знаете, этого достаточно. Достаточно для того, чтобы больше её никогда не отпускать. РС: Мистер Поттер, если я правильно вас услышала, вы сказали: он? Значит, речь идёт о… ГП: Я сказал: человек, мисс Скитер. Вы задали свой вопрос. Ответ получили. О том, является ли женщина человеком, вы можете пообщаться со своими читателями в следующем выпуске. Северус не дочитал — опустив взгляд, захлопнул хрустнувшую между пальцев газету. Люциус изучал его с тем самым ленивым интересом, с каким наблюдают за подстреленной дичью. — Твоя репутация, — протянул он, — в опасности, Северус. В следующий раз заголовок могут посвятить тебе. Северус, которого в этот момент репутация беспокоила в последнюю очередь, не ответил. Газета в его руке сжалась, как сжимаются челюсти, когда боль подбирается слишком близко. Другая боль. — Впрочем, должен признать, мальчишка изменился. Твоё влияние налицо. Хотя и — пока — неочевидно. Для остальных — нет. Но для меня?.. Критически его оглядев, Люциус перегнулся через прилавок и вполголоса произнёс: — Скажи-ка, Северус… — Держи дистанцию. — Брось, все свои. Просто скажи: какой он? Гарри Поттер. — Сколько раз тебе повторять, Люциус, что меня и Поттера ничего… — …не связывает, да. Я помню. Профессиональное, — кивнул Люциус и зашептал в самое ухо: — Но ты его трахаешь, не так ли? Так каково это, трахать Гарри Пот… Шлёп. Люциус шатнулся и попятился, схватившись за щёку, по которой Северус его ударил. — Эй! Я всего лишь спросил. — Да пошёл ты к чёрту, Люциус. — То есть ты действительно его трахаешь. — Вон отсюда! — Северус, нельзя так поступать с другом детств… — Мантикора тебя дери. Sectumsempra! Едва успев выставить щит, Люциус оскорблённо завопил: — Ауч! Полегче! Я понял, понял! Мерлиновы яйца… Не успел заглохнуть колокольчик, как голова Люциуса высунулась из-за подпёртой двери и он на всякий случай уточнил: — Только не говори, что он трахает тебя, моё сердце не выдерж… — Avada Kedavra, — вздохнул Северус и убил ни в чём не повинную мандрагору. — Понял, вопросов не имею! — пропел увернувшийся Люциус и с хлопком испарился. Как бы невзначай «забыв» у Северуса на прилавке спецвыпуск.

***

Вечером выходного воскресенья Северус получил три письма с приблизительно часовым интервалом:

Вам не понравилось печенье?

и

Я всё приготовил для зелья. Вы же будете завтра?

и

Как насчёт ужина? Сегодня.

С зажатой в зубах сигаретой и очень усталым вздохом Северус откинулся на спинке кресла и посмотрел на часы, которые показывали восемь. Потом опустил взгляд на измятую газету на журнальном столе. Раскалывалась голова. Должно быть, впервые в жизни Северусу стало тяжело держать её на плечах. Слишком много голосов — и все не его. Люциус, шпарящий ухо изнутри с особым мазохистским шиком. Скитер, шатающая мозги с визгливым пафосом. И — хуже всего — Поттер. Это ужасное «он не удерживал меня» — его голосом у Северуса в голове. Если бы мальчишка только знал, подумал Северус, и стало стыдно. Он потёр виски, щёлкнул пальцами — сигарета исчезла, оставив за собой горькое раздражение. Ужин? Завтра? Печенье?.. Заголовок газеты глядел на него, как надгробная плита. Северус не выдержал и взмахом палочки исполосовал пергамент в ленточки, которые тут же загорелись, свернулись пеплом и рассыпались по ковру. — Ужин, — пробормотал Северус с выражением человека, который впервые осознал, что находится в плену. Письма сжигать не стал. Аккуратно сложил. Запихнул в ящик стола, к записке. Потом постоял перед распахнутым гардеробом. Достал такую же чёрную рубашку (у него было восемь), какую обычно носил, и, наскоро одевшись, аппарировал. В понедельник они действительно закончат зелье. Но сегодня, в последнее перед этим воскресенье, он собирался — поужинать. Просто ужин. Не разговор. Не признание. Не оправдание. Если, конечно, Поттер всё ещё ждал.

***

Поттер обнаружился на кухне. Стоял у окна — призрак в тусклом свете лампы. Катался туда-сюда лбом по мутному стеклу, за которым разворачивался натуральный шторм и дождь хлестал с такой силой, что казалось, ещё немного — разобьётся. На нём была бесформенная футболка, мятая и в дырках, похожих на пулевые ранения. Серые штаны, сползающие с бёдер. Поттер потянулся, и Северусу потребовалось всё его самообладание, чтобы отвести глаза от той самой впадинки на пояснице. Только он, застыв на пороге, полез в карман за палочкой, Поттер повернулся к нему с какой-то болезненной улыбкой: — Вас видно в отражении. Северус кивнул, бессознательно одёргивая ворот. — Открою окно, — заметил Поттер. — Что-то душно сегодня. Дом взвыл, пронзённый возникшим с хлопком форточки сквозняком. Запахло сыростью и выпечкой, что продавали за углом. Потом Северус собрался сесть за стол, но Поттер остановил его непонятным жестом. — Я не думал, что вы придёте, и ужин не приготовил. Поэтому… Accio печенье. Знаю, вам не понравилось, так что я попросил Кричера приготовить другое. Это миндальное. Пойдёмте в гостиную? Там чай. Немного остывший, если не возражаете. Северус пошёл, не ведомый — ведущий: Поттер следовал за ним липкой тенью. Было трудно дышать, так что Поттер дышал за двоих, и в тишине тёмного коридора его вздохи звучали особенно громко. Хотелось остановиться, прижать его к стене так, чтобы снести храпящий портрет, а печенье выпало из рук, взять в ладони лицо, усмехнуться изумлённому «сэр?..» — и поцеловать. — Не знал, что вы курите, — сказал Поттер, выдёргивая Северуса из транса. Северус, хотя знал, где у Поттера гостиная, в жизни туда не заходил. Оказавшись внутри, он возрадовался тому, что она такая же тёмная и мрачная, как и весь остальной дом. Видит Мерлин, Северус плохо отдавал себе отчёт в том, какое именно сейчас носил выражение лица. — А угостите сигаретой? В итоге они не пили и не ели — молча курили, сидя друг против друга на диване: Северус — полулёжа на подлокотнике; Поттер — подтянув одно колено к груди, а другим похрустывая, пока болтал ногой. Сколько это длилось? Кажется, Северус закурил четвёртую. Поттер не докурил и одной: держал тлеющий бычок, как держат письмо с неприятной новостью. Северус выпустил дым сквозь зубы и взялся за палочку. «Зачем, Поттер?» Поттер не понял его вопроса. Нахмурился, облизал искусанные губы. Кто их кусал? Грейнджер? «Зачем вы позвали меня?» Брови Поттера совсем сошлись на переносице. Словно вопрос — слишком простой, чтобы быть настоящим. Он сделал вид, что рассматривает пепельницу на столе. Потом — свои пальцы. — Не знаю, — признался Поттер. — Потому что хотел? Потому что… надо было? Я как-то некрасиво поступил. В пятницу. Хотел извиниться. Северус бестолково вертел палочку. «Надо было, — как диагноз, высек он в воздухе. — Зачем?» Поттер открыл рот, но не успел и вдохнуть: «Вы не ответите. Потому что правда — не знаете. Потому что действия впереди головы. Захотели — договорились на девять вечера. Захотели — исчезли. Захотели — значит, печенье». — Профессор, я не исчезал. «Конечно, нет. Вы просто понадобились где-то ещё». Поттер замолчал, бросив окурок в пепельницу. Его плечи сжались, а взгляд сделался отсутствующим. — Не знал, что нужно спрашивать у вас разрешения. Северус не ответил. Только смотрел на Поттера и на это его отстранённое выражение, на пальцы, которые почему-то дрожали, на челюсть, сжатую так, будто ему было больно. — Печенье, — вдруг тихо добавил Поттер, — это просто способ. Не знаю. Смягчить? Объяснить что-то. Без слов. «Без слов вы не умеете. Всё, что вы хотите сказать без слов, вы оставляете на откуп чужой догадке. Я предложил курировать разработку сложнейшего экспериментального зелья, которое восстановит вам слух. А не разгадывать шарады». Поттер поднял на него полные необъяснимой скорби глаза. — Вы не пришли вчера. А потом не ответили на письма. Я решил, что из-за пятницы вы… «Поттер, — замахнувшись палочкой, как кнутом, перебил Северус. — Мы не работали два дня». — Вот именно. Мы не виделись два дня. Сегодня был бы третий. Я… мне показалось, вы не хотите больше… «Два дня, Поттер. А вы подняли на уши целую Британию». Глаза Поттера потемнели, рот приоткрылся, язык снова прошёлся по губам. — Так вы читали. «Куда ж деваться?» Поттер стиснул зубы. Повернулся, как будто хотел встать, но не встал. — Простите. Северус рассмеялся незнакомым даже ему самому смехом. Благо Поттеру оставалось лишь гадать, как он прозвучал. «Из всех слов вы выбрали это?» — А какое вам нужно? — осведомился Поттер, очевидно, с трудом держа себя в руках. — Вам нужно, чтобы я оправдался? «Мне от вас ничего не нужно, Поттер. Я просто здесь. Как вы и просили». Повисла столь плотная тишина, какую если попытаться порезать — нож сломаешь. — Вы ведь не обязаны приходить. Не обязаны… таскаться сюда каждый чёртов вечер. Северус вскинул бровь. «Именно. Отрадно, что вы начали это понимать. Вопрос лишь в том, почему сейчас». — Потому что вы злитесь. «А вы полагаете, что обязательно имеете к этому отношение». — То есть вы злитесь, но не на меня. «То есть не всё в этом мире вертится вокруг вас», — соврал Северус. Поттер проигнорировал колкость. Его внимательные глаза ни на секунду не отрывались от маски ледяного безразличия, что Северус до скрипа натянул на лицо ещё на «печенье».

…Он не удерживал. Но оказался рядом, когда я начал тонуть.

Северус вытянулся на диване, запрокинув голову, хрустнул затёкшей шеей. Поттер было зашебаршил, очевидно, намереваясь в надцатый раз предложить печенье, но он пресёк суету, выписывая аккуратное: «Завтра, Поттер. К девяти подготовьте всё для финальной фазы». — Неужели мы правда… закончим? Северус полоснул его взглядом, как бритвой: от багровых ушей до поджатых пальцев на голых ногах. «Может быть. Если прекратите своевольничать». — Что? О чём вы? Северус согнулся и погасил сигарету о край старой глиняной пепельницы. Несколько секунд смотрел, как табак тлеет в горке окурков. Потом вычертил вслепую, вполоборота: «Сегодня вы неправильно подогрели основу. Потом слишком рано добавили перья. Я почувствовал по запаху ещё в прихожей». Поттер шумно вздохнул — не то стыд, не то ужас: — Я-я… хотел ускорить фазу осаждения. «А получилось?» — Как видите, нет. Северус посмотрел на него — в упор. Без вызова, без злости. Только пустое, как если бы поттеровский «ужин» выпотрошил его до последней жилы, выражение. «В следующий раз дождитесь меня. Или не зовите вовсе». Поттер несколько раз кивнул, поджав губы. Потом Северус резко встал, и Поттер вскочил следом, будто ужаленный. Неуклюже шатнулся на нетвёрдых ногах. Было ли это неловко? Не то слово. Они стояли какое-то время, не зная, куда девать глаза, но и не двигаясь вовсе, словно только что пережили нечто требующее, обязывающее — сделать хоть что-нибудь. Что угодно. Разбитая пепельница? Пощёчина? Поцелуй? Северус украдкой взглянул на подрагивающий под нежной кожей кадык, вспомнил, как его касалась Грейнджер, и выбрал — уйти. — Я провожу, — выпалил Поттер, который никогда не провожал. А Северус, безмолвно направившийся к двери, тысячу раз пожалел о том, что позволил ему дышать себе в затылок. По затылку бежали мурашки.

***

Утром понедельника Северус, к сожалению, проснулся. Сначала ждал, пока успокоится колотящееся сердце: снилось, как Поттер стонал, вбиваясь в собственный кулак что есть мочи. Потом Северус вспомнил, что было вечером, и долго буравил глазами безучастный потолок, проклиная себя на чём свет стоял за вопиющую сцену. Подобный уровень кретинизма Поттеру был простителен. Как минимум в силу возраста. Но Северусу?.. Как назло, в лавке на него обрушился такой ненормальный поток клиентов, что время сошло с ума вместе с ними. Час за часом сыпался как песок сквозь пальцы — не ухватишься. Он успевал только между делом заглатывать холодный кофе, вручая предзаказы, заполняя бланки, то и дело восстанавливая порядок за гриффиндорским варварством — влетела орава семикурсников, которым поручили варить Оборотное. Необъяснимо, но факт: за целый день Северус не выговорил и слова. К концу смены снова явилась старуха с недовольным лицом и розовыми перчатками, и казалось, вот же она, живая точилка для твоего языка, Снейп, вперёд, Снейп, — но старуха вместо плановой ругани его поблагодарила и всучила коробку с лакрицей, которую Северус ненавидел, и он зачем-то её взял, взял с вежливым кивком и ничего не сказал. От этого ему стало лишь хуже, и он кошмарил себя вопросом «какого чёрта» до рези в глазах, а потом за старухой звякнул колокольчик, и в последний раз — девять вечера — хлопнула дверь, и вместе с этим хлопнуло что-то у Северуса внутри. Северус понял, что разучился говорить без помощи заклинания.

***

Он стоял под душем, спиной к струе, не ощущая ни времени, ни температуры. А градус был воистину адский. Это он понял по плечам — красным, как варёный рак. Но не отодвинулся. Вода хлестала по шее и лопаткам, и поднимался пар, а она всё катилась вниз, разбиваясь о плитку, и текла потом медленной пеной в сток. Временами Гарри мерещился её шум, но не потому что он его представлял — это было отчаяние. Тело само искало, за что зацепиться. Влажность. Давление. Ритм. Вибрация в костях. Кожа, которая морщится гармошкой на пальцах. Или как горьковатое мыло ползёт с бегущим по виску ручейком в рот: надо бы выплюнуть. У всего этого существовала мелодия, которую отчаянно хотелось вспомнить. Но когда он трогал себя вот так, упёршись лбом в скользкую стену и сомкнув пальцы плотным кольцом, сердце билось так сильно, что казалось, будто его в самом деле слышно. Пусть недолго. Гарри содрогнулся, едва успев ухватиться за стену, и вода моментально смыла с его кулака сперму, почти прозрачную — так часто он трогал себя. Выключив душ, он не вытерся и не оделся — нагишом пошёл бродить по Дому. Гриммо был действительно — Дом. Имя собственное, и никак иначе. Слишком живой. Гарри всегда воспринимал его как обособленный организм, что жил своей жизнью и, может быть, некогда жил хорошо, пока Гарри, эдакий паразит, не позарился в прошлом году на жилплощадь. Дом общался с ним на языке, который Гарри понимал без знания алфавита. Сегодня это была какая-то геометрия: то треугольники, то квадраты, то прочие многогранные фигуры, которые Гарри даже не знал, как называются, но покорно брёл по их течению вглубь коридора. Спустившись на первый этаж, он успел зайти на кухню, постоять на лестнице, полежать на вылизанном Кричером полу с запрокинутой головой. О том, что всё это Гарри делал голым, он с ужасом вспомнил в прихожей, когда багровая Вальбурга Блэк метнула в него изнутри картинной рамы нарисованным Круциатусом. Больно не было, но от едкого зелёного свечения заслезились глаза. Всмотревшись в портрет, а именно в быстро-быстро шевелящийся рот брызжущей слюной миссис Блэк, Гарри подумал, что, в общем-то, в глухоте есть и некоторые плюсы. Потом он, неохотно, но одевшийся, припёрся в лабораторию — потому что ноги сами его туда привели. На одной из стен в темноте поблёскивал неоновый отсвет. Остатки эликсира из лопнувшего у Гарри в пальцах сосуда. На прошлой неделе. Снейп тогда успел его нейтрализовать прежде, чем Гарри остался бы без руки. Запах здесь был другим. Вернее, стал — с появлением Снейпа. Гарри вдохнул полной грудью и всё равно не придумал, как его назвать. Это была и полынь, и ладан, и разбавленный уксус, и зола, и вообще всё на свете, всё, чем может пахнуть лаборатория, но только если в ней работает Северус Снейп. Он зажёг единственную свечу в канделябре и прислонился к стене, бессмысленно уставившись на стул. На тот самый. На его. Сел неуверенно, точно стул мог озвереть и укусить его за задницу. Ладони положил на стол. Погладил древесину — кончиками пальцев. Внутри — тихо. Всегда было тихо, но теперь… Тишина, подумалось Гарри, стала чем-то большим, чем отсутствие звука. Это была плотная, осязаемая пустота, распирающая грудную клетку. Так сильно хотелось её заполнить. Он закрыл глаза. И услышал: не голос — жидкое золото. В один из вечеров, когда стыд и чувство вины покидали Гарри и он решался попросить Legilimens Praesens. «Теперь две минуты по часовой, — пауза, каторжный вздох: — Поттер, по часовой — это направо, вы же знаете, где право?» Гарри усмехнулся. — Придурок, — сказал он, но, конечно же, не про Снейпа. Дождь за стенами Дома не утихал. Это угадывалось во влажности воздуха, в тонком запахе озона, который приносил сквозняк из-за распахнутой двери в лабораторию. Он не прекращал водить пальцами по столешнице — вслепую, как по незнакомому лицу. В какой-то момент споткнулся о косую вмятину: Снейп вонзил туда нож и полоснул им, как если бы пытался вспороть несчастное дерево. Месяца полтора назад. Гарри следил украдкой. Ничего не сказал. Даже когда Снейп как ни в чём не бывало взял в руки блокнот и принялся что-то там вычерчивать. Но прекратил быстро. Верно, заметил, как наблюдает Гарри. Ну конечно. Не мог не заметить. И сказал — хлёсткими взмахами палочки: «Третью фазу не ускорить, Поттер. Хоть стой на голове», — как если бы Гарри его спросил. Тогда это показалось пустым брюзжанием. Гарри подумал только: опять ворчит. Но сейчас… Брови сдвинулись к переносице, между ними прорезалась складка. Пока хмурый Гарри перебирал мысли, выуживая неслучайные случайности, ноздри затрепетали. Вспомнился запах — чудовищно резкий: перчатки Снейпа. Он однажды бросил их на край стола Гарри. Должно быть, на чистом автоматизме. Только Гарри принюхался, перчаток как не бывало. Странно, подумалось ему в тот момент, и он открыл было рот, но Снейп сбил его с толку абсурдным: «Активные компоненты стабильны. Но это не повод считать фазу завершённой». Теперь помешать Гарри было некому. Глаза быстро шевелились под свинцовыми веками. Он бессознательно гладил себя по вытянутой шее.

Перчатки Снейпа.

Запах.

Запах.

Запах?..

Скипидар. Без вариантов. Совершенно точно. Именно так пахли перчатки Снейпа. А ещё… ещё… Гарри широко раскрыл глаза и не поверил собственной голове. Уставился на тонущий в причудливых тенях рабочий стол, который давно приготовил на завтра. Активные компоненты стабильны.

Активные компоненты стабильны.

Активные компоненты…

По голове будто поползли пауки. Вскочив со стула, Гарри занервничал, расчёсывая макушку с силой, от которой сдирались едва свернувшиеся корки. Он ведь не придал тогда значения. Но… Говорить о стабильности, когда в котле всего три ключевых для успешной фазы ингредиента?.. Три — из пяти. Чушь! Стабильностью той ночью даже не пахло. Зато пахло скипидаром — у Снейпа на перчатках. Он прошёлся вдоль полок, коснулся исписанных свитков. Дрожали пальцы. Не гнев, не разочарование — что-то смутное, не то горькое, не то кислое, такое, от чего вместе с пальцами дрожат ноздри, оголяются верхние зубы и подступает слюна, потому что не получается определить: это испортилось молоко или пора прочистить миндалины? Гарри вспомнил, как Снейп наблюдал за ним следующей ночью: с той самой спокойной неподвижностью тела, но волнующей остротой взгляда, которой Гарри не вынес и поднял бровь, а в ответ получил: «Вы, Поттер, слишком одержимы идеей финала. Будьте терпимы и следуйте инструкциям». Тогда Гарри дважды перечитал сообщение и закатил глаза. Но сейчас… Он лязгнул зубами и вернулся к столу, за которым обычно сидел Снейп, — уголок у самой двери. Потом сел, закинул ногу на ногу, как это делал Снейп, пальцы сцепил в замок и опустил на колено. На всякий случай вздёрнул подбородок и — медленно обвёл мерклую лабораторию взглядом. Пульсировали виски. Сердце колотило по рёберной клетке. Всё внутри Гарри опустело, словно чувства — это мебель, и кто-то только что её вынес, оставив его смотреть на пыльные следы на полу. И всё же что-то тихо оседало в этой зияющей пустоте. Что-то, не поддающееся никакой логике. Что-то, что руководило Северусом Снейпом, который ему соврал.

***

Как обычно, Снейп появился в девять. Как обычно, Гарри это почувствовал: сгустился воздух, зашлось сердце, по голым ступням пронеслась вибрация — щекотно. Он на секунду зажмурился, потом выдохнул, кивнул самому себе, напялил тапочки — и встал из-за стола. Надел отрепетированное днём лицо: — Добрый вечер, — самое невозмутимое в мире. — А что же вы не аппарировали? Ответа не последовало, но тонкая чёрная бровь изогнулась. — Вы, видно, прямо-таки в эпицентр попали, сэр, — Гарри сцепил руки за спиной, кивая на лужицу у Снейпа в ногах. Тот вальяжно взмахнул палочкой, попутно сбрасывая вымоченный в дожде плащ, потом ещё раз, и ещё. «Аппарировал. В двух кварталах. Решил прогуляться. Вам бы тоже не помешало. Это, знаете ли, полезно». Взгляд Гарри скользнул по мокрому виску, по точёной скуле — по ней бежала крупная капля. Передумав смотреть ниже, он дождался, пока Снейп встанет вполоборота, да, сейчас, пока стягивает перчатки, и посмотрел на — о господи — распущенные волосы. С них тоже стекало, и на кончиках они теперь слегка завивались, так что в районе лопаток намокла рубашка. Белая. — Вот как? Тогда, может, давайте вместе? Снейп замер и вскинул теперь обе брови. — Прогуляемся, сэр. В следующий раз. «Поттер. Чем чесать языком, покажите, что у вас есть». Что ж. Этого следовало ожидать. Гарри вразвалочку подошёл к вибрирующему котлу и склонил голову. Снейп навис над ним тенью, склонился тоже, провёл пальцами по ободу котла. Гарри фыркнул. Поразительный человек — и ведь невозможно устать ему поражаться. Это ж надо. Раскалённый котёл трогать голыми руками. «Пропорции соблюдены?» Гарри картинно внюхался в тонкую дымку, что испускал котёл, и с шутливым поклоном усмехнулся: — До последнего лепестка. Как видите. Получилось хрипло, и Снейп посмотрел на него в упор. Было в этом взгляде что-то, от чего во рту Гарри пересохло. Не вызов, а… проверка, что ли? Ужасный, ужасный взгляд. Тяжёлый. Невыносимо. Будто в глаза Снейпа насыпали свинца. Сам того не желая, Гарри выпрямился, как по стойке «смирно», точно ему было чего бояться. «Температура?» — Стабильна уже полчаса. Вы ведь потрогали. Знаете. Да и цвет. Снейп медленно кивнул и пошёл по лаборатории кругами. Он так долго ходил, то и дело останавливаясь у какой-нибудь полки, проверяя, хотя Гарри знал наверняка: всё на своих местах. В конце концов Снейп сам навёл в лаборатории порядок. С того момента Гарри ни разу не позволил себе его нарушить. Хотелось — да. Чисто из принципа. Но не позволил: так это было для него интимно. Поправлять склянки, расставлять черпаки в нужной последовательности, полировать доски, подклеивать этикетки… почти как прикосновение, вот так касаться не собственного — его порядка. Гарри вздрогнул, когда Снейп, развернувшись на каблуках, высек: «Мы готовы», — два пугающих слова. Они были начерчены так небрежно, будто Снейп ненавидел их пуще Гарри. Гарри не сразу ответил. Опешил. Тихонько кивнул, украдкой щипнул себя за задницу — ай. Какая глупость. Он ведь знал, что Снейп это скажет. Рано или поздно. Ждал их, эти два слова, не сегодня, так завтра. Или после. Неважно. Ждал ведь. Это было нормально. Естественно. Так почему же они его так взволновали? Он метнулся к письменному столу, дёрнул ящик, схватил блокнот. Сгорбившись над ним, принялся писать:

9:14 вечера. Понедельник. Фаза IV стабильна. Мы сделали это.

Пальцы тряслись от возбуждения, почерк вышел непонятный даже для него самого. Ручка потекла и испачкала ему рубашку. Почувствовав взгляд, Гарри захлопнул и спрятал блокнот от всевидящих глаз. — Когда?.. — только и выговорил он, едва поднимая голову. «В четверг. Десять часов вечера, — Снейп подчеркнул: десять. — Раньше не выйдет. Пятница — нерабочий день. Так что буду вынужден задержаться в лавке». Одно за другим слова вспыхивали, искрясь, как крошечный салют. «А теперь внимательно. В среду вы — ничего не делаете, Поттер, повторяю: ничего. Не. Делаете. Минимальная физическая активность. Никакой ментальной стимуляции. Полный покой. Вы не тренируетесь. Не смотрите на меня так, стараниями Скитер про ваши утренние тренировки знает вся Великобритания. Итак, никаких упражнений. Питание — хорошее, повторяю: хорошее. Печенье не еда. Меньше углеводов, больше белка. Завтрак плотный. Обед тоже. Ужин лёгкий, но позволительно поздний, в четверг вам не рекомендуется есть. НИКАКОГО АЛКОГОЛЯ. На ночь вы выпьете это, — он протянул оторопевшему Гарри пузырёк. — Сон не менее восьми часов. В идеале поспать и днём. Это ясно?» Гарри отстранённо кивнул, спрятав в кармане штанов пузырёк. Взгляд его сделался цепким. Он всматривался в пульсирующие в воздухе слова, взвешивая каждое, не пропуская ни одной острой как нож линии. — Вы что, собрались ещё и антидот варить? Снейп посмотрел на него, как на клинического идиота. «А вы как хотели? Нужна чистая кровь. Итак. Сначала зелье. Завершаем четвёртую фазу, беру образец, встаю за соседний котёл. В то время как вы, Поттер — не поверите — ничего не делаете. Ничего, Поттер. Просто ждёте. Минут пятнадцать. Только потом тестируем зелье». — Вам вот оно надо, сэр? Снейп недоумённо нахмурился, и палочка замерла в воздухе. — Я имею в виду: переводить собственные ингредиенты. В конце концов, четвёртая фаза безупречна. Это успех, сэр. И пушишке понятно. Так зачем антидо… Гарри попятился от гигантского: «ПОТТЕР». Допятился до собственного стола и рухнул на стул с некоторым сожалением на лице. — Я понял. Понял. Зельеварческий этикет. Гриффиндорское безрассудство. Несносные мальчишки. Да. «Этого я не говорил». — Но ведь думали. Нетрудно догадаться. Скрестив на груди руки, Снейп, очевидно, фыркнул: дёрнулся и загнулся кверху уголок неулыбчивого рта. В груди Гарри от этого кольнуло. — Сэр?.. Снейп медленно поднял голову. В его глазах мелькнул безмолвный вопрос. — Что будет дальше? Повисла тишина. Та самая, которая больше, чем просто отсутствие звука. Гарри сидел, подперев ладонью подбородок, и ни на секунду не сводил со Снейпа внимательных глаз. А тот — подумать только — проиграл в гляделки. Взял и пошёл зачем-то к полке с мацератами, провёл пальцами по недавно вылизанному краю. Замер. Потом обернулся через плечо и с кривой усмешкой поднял палочку. «Дальше? Это вы не у меня должны спрашивать, Поттер. Не то чтобы я записывался в лайф-коучи. Дальше, — повторил зачем-то Снейп, и стало жарко оттого, что его розовый язык быстро облизал тонкие губы, — может быть, вернётесь в Аврорат. Продолжите спасать жизни. А может, ответите наконец Минерве по поводу ЗОТИ. В конце концов, совесть у вас имеется? Она вас с прошлого года ищет. Не знаю, Поттер. Не знаю, зачем вы меня об этом спрашиваете». Гарри прищурился. — А я и не об этом. Прекрасно осознавая, по какому тонкому льду ходил, Гарри побежал вприпрыжку: — Я спрашивал о вас, сэр. Что будете делать вы? Дальше. А потом случилась мистика. Гарри подумывал было ущипнуть себя снова, но сделать этого незаметно уже не мог, поэтому пришлось воздержаться. Мистика заключалась в том, что Северус Снейп минуту — или две, если не десять, — стоял на другом конце лаборатории так, будто ступни у него вросли в пол, а к спине кто-то прибил арматуру… словом, Снейпа охватило чудовищное напряжение. И палочка его, как если бы вовсе забытая, так и торчала из кармана брюк. Гарри, впрочем, был совершенно точно уверен в том, что никаким Петрификусом в Снейпа не метал. Ему сделалось неловко, и стыдно, и как-то горько оттого, что Снейпа так ошарашил его вопрос, а лёд раскололся столь быстро. Не в силах больше молчать, Гарри вскинул брови: — Как бы вы его назвали? — делая вид, что вопроса не случилось. «Прошу прощения?» — не понял Снейп. — Зелье, сэр. Боюсь, у меня не хватит фантазии. Это наш… общий ребёнок, — пошутил Гарри и сам рассмеялся своей шутке. — Но мой вклад минимальный. Так что имя выбирать вам. Снейп задумался. Медленно оглядел помещение — несколько раз, будто искал, за что зацепиться. Потом его взгляд потерял фокус и сделался туманным. Некоторое время Гарри ждал, пока он не сказал: — … — Что? Простите, я не смогу прочесть по губам. Снейп горько усмехнулся и взмахнул палочкой, а перед Гарри загорелось странное слово. Что бы это ни значило, подумалось Гарри. Он, конечно, нахмурился, перечитал на всякий случай трижды, но нет, ему не померещилось, Снейп действительно вывел: колокольчик. Тот смотрел на него с забавой, вероятно, ожидая встретить недоумение, но Гарри лишь пожал плечами и отрывисто кивнул. — Что ж. Он засуетился, выворачивая ящик. Бедный блокнот, в котором за месяцы его вот такой суеты едва ли осталось живое место, хрустнул в руке. Гарри был человек упрямый и потому живое место непременно нашёл. А потом, высунув кончик языка, аккуратно, как самую важную в жизни контрольную, подписал:

КОЛОКОЛЬЧИК.

Какое ж нелепое, однако, название. Почти нежное. И оттого абсурдное. Гарри вскинул лицо и навострил органы чувств, переглянувшись со Снейпом. В воздухе густело знакомое напряжение. Оно тянулось между ними горячей спиралью, как невидимая нить накала. …лопнет ли оно, если пойти у Снейпа на поводу? — Почему колокольчик? — спросил Гарри, наблюдая за реакцией. Снейп скривился, как от зубной боли. «Какая разница, Поттер?» — Интересно, — признался Гарри, побалтывая ногами. — Для меня это просто слово. Но вы? Вы задумались. Неспроста оно вам пришло. Это странное словечко. Вот мне и любопытно, какое оно имеет значение. Для вас. Снейп изучал его полным хищного скепсиса взглядом — почти ястребиный прищур, в котором угадывалось раздражение. «Вы слишком много внимания уделяете мелочам». — Правда? А мне казалось, это как раз по вашей части, сэр. Тонкости. Детали. Скулы Снейпа чуть обозначились, пока палочка рассекала воздух: «Если вас не устраивает название, назовите сами и не морочьте мне голову. В конце концов, дело не в названии. А в результате. Скоро вы — если не будете идиотничать — добьётесь желаемого и вновь заживёте полной жизнью». — И это просто невероятно. Невероятно, но с вашей помощью почти реально. Вот-вот станет. Обязательно станет, я знаю, сэр. И я безумно этому рад. «Тогда что вам нужно?» — Понять, — выговорил Гарри, а уловив вопрос в обращённых к нему глазах, уточнил: — Я хотел бы понять, почему этому не рады вы. Вскинутая было палочка повисла в воздухе. И вот он, хотя ждал предостаточно, не получил никакого ответа, а брови Снейпа сошлись до той степени, что Гарри невольно задумался, не больно ли тому, право, так сильно хмуриться. — Почему бы не порадоваться? — нажал Гарри. — Я буду слышать. Это успех. Победа. Ваша победа, профессор. «Полагаю, долгие месяцы тишины не вытравили из вас гриффиндорский пафос». — Вам так слово не нравится? Это ж самая что ни на есть настоящая победа. Разве можно сказать по-другому? Стоп, стоп, я знаю, что у вас найдётся тысяча и одно слово, вопрос риторический, подождите вы со своей палочкой. Мне гораздо интереснее, как вам может не быть радостно оттого, что я снова услышу. Снейп сделал шаг назад, но чуть шатнулся, как если бы упёрся в невидимый барьер. Гарри же оттолкнулся от стола и пошёл вперёд, сокращая расстояние. — А может, вы хотели бы, чтобы всё осталось как есть? — вполголоса спросил он, заглядывая Снейпу в глаза. И то ли ему показалось, то ли Снейп… вздрогнул. Во всяком случае, в следующее мгновение руки у того сжались в кулаки, а кадык заскользил под бледной кожей — туда и обратно. — Профессор?.. Во взгляде Снейпа мелькнуло нечто острое и будто бы даже болезненное. Сердце Гарри пропустило удар от непривычно слабого магического мерцания: «Довольно, Поттер». Гарри замер от него в нескольких шагах, а буквы вдруг исказились и посыпались невесомым пеплом, когда палочка дрогнула у Снейпа в руке. — Вы боитесь, что я снова услышу, — осторожно произнёс Гарри, не ведая, что натворил этими словами. Это уже потом, много позже, вспоминая о вечере понедельника, он решит, что слова стали если не заклинанием, то рычагом, запустившим необратимые процессы. Но сейчас?.. На размышления не было и секунды. Гарри и вдохнуть не успел — так резко Снейп подался вперёд. Его раскрытая ладонь упала на щеку Гарри — почти пощёчина, — а ногти впились в висок, натягивая кожу. Резкий запах полыни ударил в ноздри. Всё внутри Гарри вспыхнуло болью и пьянящей близостью, когда магия стеганула по сознанию огненным хлыстом: — Я сказал, довольно. Его голос. Не парящие символы, а настоящий, живой голос, низкий и рокочущий, как рокочет небо, предупреждая раскат грома. Он прозвучал так отчётливо и близко, что перехватило дыхание и Гарри не успел ответить — только посмотрел исподлобья, как на стихию, которой делал вид, что не испугался. — Прекратите эту нелепую игру, — сказал Снейп так тихо, что пришлось читать по губам. — Играете здесь только вы. Неделями играете в молчанку и делаете вид, что… — Вы бредите. — А вы стоите тут и слушаете мои бредни. Повисшая между ними тишина сделалась ядовитой. Снейп собрался что-то сказать, но Гарри опередил: — Вы думали, я не догадаюсь. Держали меня за дурака. К вашему сведению, я всего лишь оглох. Не ослеп. Эта ваша маленькая… ложь. Только слепой не заметил бы. Но я не слепец. И не дурак. Ясно вам? Я не дурак, Снейп. — Вы понятия не имеете, о чём говорите. Он попятился и врезался бедром в острый угол стола — вслепую ухватился за него и упёрся ладонями, ни на секунду не прерывая зрительный контакт. — Тогда объясните. Хочу услышать вашу версию. — Нет. Вы хотите другого, Поттер. — Вот как? — хохотнул Гарри и запрокинул лицо, демонстрируя зигзаг. — Вы прочитали это у меня на лбу? Что ещё там написано, сэр? Снейп почти рычал, нависая над ним, как грозовая туча. Казалось, ещё немного, и из ноздрей повалит пар: так они раздувались. А ещё дрожал уголок тонких губ. И глаза — вместо глаз у Снейпа теперь были две чёрные пропасти. И всё это — так близко, что Гарри физически ощутил тепло его дыхания. Как оно сбивается, как шпарит кожу, как… — Чего же я хочу? Ну же. — С вами бесполезно говорить. Вы слишком привыкли слышать то, что удобно. — Я привык не слышать ничего, — выпалил Гарри. — Вы хорошо об этом позаботились. Профессор, сэр. Снейп вжал его в стол весом собственного тела и схватил за подбородок. Гарри едва не задохнулся от обрушившейся на него с этой жгучей близостью волны: адреналин, ярость — и отчаянное желание. — Ты даже не представляешь, — зашептал Снейп, почти касаясь губами щеки, — насколько ты невыносим. — Тогда почему? — выдохнул Гарри, дурея от головокружительного жара и поворачивая лицо так, чтобы рот Снейпа… Шершавые губы мазнули по скуле и коснулись ушной раковины, а Гарри от этого прикосновения с головы до пят прошибло дрожью. — …почему вы предложили помощь? Я же не просил. Этого не просил, Снейп. Так почему вы здесь? Гарри отнял руку от стола и схватил Снейпа за запястье так резко, что тот дёрнулся. Они замерли — оба тяжело дыша и оба потрясённые чем-то, что язык не повернулся бы сказать вслух. — Вы хотели, чтобы я понял, — тихо, почти обвинительно шепнул Гарри. — Но в этом нет никакого смысла. Я не вижу… не вижу логики. Тут лицо Снейпа исказилось, и Гарри беспомощно заморгал в обрушившейся на него непроглядной тьме. — Чт… — Замолчи, Поттер, закрой рот, — как мантру, зашептал Снейп. — Вы активировали зрительный канал? — Превосходно. Тысяча баллов Гриффиндору. Гарри сглотнул. — Оглох, но не ослеп… — отстранённо усмехнулся он, вспоминая, как хвастался, что не дурак. — Полагаю, я нарвался? Гарри попробовал шевельнуться и поперхнулся вдохом, нечаянно проехавшись пахом по острому колену — так, что Снейп не мог не почувствовать, как сильно член натянул штаны. — Что ты творишь, Поттер. — Заставляю вас быть честным, — импровизировал Гарри, не зная, как себя вести. — Хоть раз. — Ты не хочешь честности. — А вы так хорошо знаете, чего я хочу. Настолько «хорошо», что решили выключить мне свет. Снейп ничего не ответил, и Гарри жадно всосал заканчивающийся воздух. — Я устал от ваших игр. — А я от твоих вопросов. Прекрати. И я выпущу тебя. Он был не в том состоянии, чтобы вестись на такой дешёвый шантаж. — Скажите правду. Почему вы тянули время? — Ты ведь знаешь ответ. — Я хочу, чтобы вы сказали это вслух. Чтобы объяснили мне — почему. Две недели назад, когда успешно отработали четвёртую фазу сами. Когда зелье было уже готово, готово, чёрт возьми. Почему вам нужно было?.. — Потому что я слабак, — прошипел Снейп, прижимая сильнее. — Потому что не ушёл, когда должен был. Потому что поздно. Что я должен был сказать, Поттер? Сказать, что я — я!.. Голос Снейпа оборвался, как если бы звуковой канал Legilimens Praesens лопнул, не выдержав веса его слов. — Что вы?.. — подхватил Гарри. В воцарившейся тишине он ощутил себя сплошным оголённым нервом — и всем телом вздрогнул, услышав: — …что я привык, — дрожащий выдох над самым ухом. — Что не хочу, чтобы это закончилось. Что это стало частью меня. Моей жизни. И что я ненавижу себя за это. Слова сделали ему и больно и приятно; его зазнобило и одновременно бросило в жар — невозможный, пугающий жар. — Я не хочу возвращаться к прежней жизни, — выпалил он в темноте, не зная, куда и кому говорит, — не без этого. Не без… — Прошу тебя. Замолчи. Гарри не мог остановиться: — Почему вы пришли на «ужин»? Почему пришли сегодня? Почему, если вы так ненавидите… — Потому что иначе я сошёл бы с ума, — сдавленно признался Снейп, и тяжесть его тела исчезла, а перед глазами Гарри вспыхнул слепящий свет. Он шатнулся, ощутив, как оборвалась ниточка. Прижал ко лбу ребро ладони, пряча глаза, как от палящего солнца, и сощурился, и быстро задышал, и смахнул пот, точно очнулся ото сна. В голове эхом звучал шёпот Снейпа — слова, которых он так не хотел говорить вслух. Грудь Снейпа вздымалась, пальцы стискивали ворот рубашки. Его расширенные глаза были наполнены таким незамутнённым страхом и тоской, что в груди Гарри жалко трепыхнулось сердце. Он хотел что-то сказать, но в горле встал тяжёлый ком. Это было до абсурдного нелепо — вновь читать, а не слышать слова Снейпа: «Мне не стоило использовать Legilimens Praesens. Этого не должно было быть. Сейчас ты пойдёшь спать. А завтра проснёшься и забудешь сегодняшний вечер, как дурной сон». — Но почему… — одними губами взмолился Гарри, но Снейп вскинул ладонь в предупреждающем жесте и отпрянул от него. «Нет. Это было ошибкой. Я не» Слова задрожали в воздухе вместе с палочкой Снейпа; он не стал дописывать предложение. — Но я всего лишь хотел узнать правду. Всего лишь… «Четверг, Поттер. Десять часов вечера. Мы сварим зелье. Ты снова услышишь. И больше я здесь не появлюсь». — Но… Гарри потянулся к нему и чуть не упал, схватившись за голый воздух: Снейп сорвал со спинки стула плащ и, сжав в кулаке, аппарировал. Вот так вот взял — и сбежал. Словно спасался от пожара, который сам же и раздул. Бросив Гарри гореть одного. Совершенно одного — посреди пустой и душной лаборатории, где от Снейпа остались лишь тремор, жгучая боль в виске и отчаянное чувство потери. Гарри долго стоял, с бегущими по спине мурашками и ноющей пульсацией — то в висках, то в паху, то в груди, то всё вместе и сразу. Стоял и думал про четверг, десять часов вечера.

***

Потрескивал камин. — …не вздумай обижать вино, Северус. Ты можешь оскорбить меня, мои бизнес-стратегии, былые взгляды на воспитание Драко, но не моё вино. Люциус приподнял бокал и смерил содержимое с ленивым изяществом. Пламя плескалось в его серебристых глазах, и он выглядел на удивление… естественно в скромной гостиной Спиннерс-Энд. Во всяком случае, настолько, насколько вообще можно было вообразить Люциуса Малфоя естественным в доме, где стены пахли сыростью, затхлыми фолиантами и одиночеством. Северус стоял у каминной полки, не спеша с ответом. Его нетронутый бокал ютился на краю журнального стола, поблёскивая в отсветах огня. До вина не было никакого дела — во рту сидела горечь, какую и чистым спиртом не отмоешь. — Я не оспаривал твой вкус, — отозвался он наконец, наблюдая за тлеющими углями. — Только целесообразность твоего визита. — Целесообразность? — усмехнулся Люциус, постукивая по стремительно пустеющему бокалу. — Брось. Последние недели ты настолько невыносим, что я не мог не вмешаться. И поверь, это неприятно: кусаешься ты больно. Но лучше ты покусаешь меня. Так сказать, заморить червячка. Не исключит, но как минимум отсрочит твоё… самоедство. Северус, который этим вечером собирался жрать себя без свидетелей, метнул в него мрачным взглядом. — Как благородно с твоей стороны, Люциус. — Благородство тут ни при чём, — равнодушно сказал тот. — Исключительно практический интерес. Мне скучно, когда ты изображаешь мученика, и скучно вдвойне, когда ты делаешь это молча. — Тогда почему бы тебе не найти более интересного собеседника? — Я уже нашёл, Северус, — бровь Люциуса изогнулась, — полжизни как нашёл. Вот только мой дорогой собеседник нынче так немногословен, что я и сам начинаю нервничать. Северус фыркнул и рухнул в кресло напротив мешком картошки. Потом, критически оглядев бокал, схватил его и опрокинул добрую половину. Язык опалила терпкость. Он не собирался облегчать хитрому Люциусу задачу и на радость ему откровенничать, как сентиментальная первогодка с Хаффлпаффа. Но решительный взгляд Люциуса, направленный на него и никуда больше, был словно песок в ботинке: не больно, но невыносимо сильно хочется отряхнуться. — Если ты рассчитываешь на душеизлияние, — процедил Северус сквозь зубы, — то у меня для тебя неутешительные новости. Я. Не буду. Тебя. Развлекать. Люциус вскинул бровь. — Помилуй, я здесь не ради развлечений, — протянул он с оскорблённой насмешкой. — Скажи, неужели ты действительно считаешь, что я настолько слеп, чтобы не видеть очевидного? Что твой По… — Только посмей. И я не промахнусь. — Ах, мы теперь и имени его не произносим. Что ж, и правда, к чему пустые формальности? Итак, неужели ты действительно думаешь, что я не вижу, что происходит? Между тобой и… — Люциус фыркнул, — Тем, Кого Теперь Нельзя Называть. Северус медленно перевёл взгляд на огонь. — И что же тебе очевидно? — Что ты попал в ловушку. И в этот раз… судя по всему, добровольно. Что с одной стороны прискорбно. Но если позволить себе посмотреть с другой — вполне логично. Северус мрачно рассмеялся, но смех исказился и заглох, будто кто-то вырвал ему язык. Люциус на периферии было вздохнул, собираясь что-нибудь добавить, но Северус взял себя в руки и сказал: — Я не спрашивал твоего мнения, — с подчёркнутым равнодушием. — Конечно, не спрашивал, — легко согласился Люциус. — Но ты знаешь, что я прав. Как и то, что всё зашло слишком далеко. Итак, ты пропал, Северус. — Прости, но не припомню, чтобы за тобой числилась медицинская квалификация. Ставить такие диагнозы принято в белом халате в психиатрическом отделении Мунго. — Это не диагноз, Северус. Конечно же, ты не сошёл с ума. Ты всего лишь пропал. Это нормально. Северус втянул ноздрями воздух. — Нормально? — он ядовито усмехнулся. — Боюсь представить, что же тогда, по-твоему, ненормально. Люциус наклонился к камину и, взмахнув палочкой, помешал угли. Пламя вспыхнуло, раздуваясь и подчеркивая точёный профиль и бледную кожу. Вместе со всплеском света глаза Люциуса сверкнули ледяной иронией. — Ненормальным я бы назвал то, что ты продолжаешь обманывать себя. Меня, конечно, можешь обманывать сколько угодно. Мне не привыкать к твоим фокусам и фальши. Сам некогда у тебя учился. Но себя? Это же унизительно, Северус. — Унижение — понятие относительное. В моём мировосприятии твоя игра в спасателя куда более унизительна. Люциус рассмеялся — тихо, беззлобно, но от этого смеха у Северуса неприятно засосало под ложечкой. — Я не пытаюсь тебя спасти. Я лишь констатирую факт: ты жалок, Северус. Как я и сказал, ты находишься в ловушке. В плену собственного упрямства. Более того, ты не прекращаешь травить себя иллюзиями, что это правильно. Что так надо. — Меня не волнует, что правильно, а что нет, покуда я это контролирую. Это единственное, что имеет значение. Уж не обессудь, если это не вписывается в твою сентиментальную философию. — Контроль? — изумился Люциус. — Ах да. Я как раз об этом и говорил: иллюзии. Одна из них — этот твой контроль. Я тоже в него некогда верил. Свято верил, что «всё под контролем». Что в любой момент могу просто сказать «хватит». Так я защищал собственную слабость. Мол, она контролируемая. Оправдывал её, хотя никто, впрочем, и не спрашивал. Знаешь, что в итоге выяснилось? Северус ненавидел такие его вопросы, поэтому вместо ответа лишь медленно повернул голову. — Что к тому времени, когда я всё же попытался остановиться, за штурвалом давно был не я, — продолжил Люциус с сухой откровенностью. — Иронично, не правда ли? Целую жизнь полагать себя хозяином ситуации, а потом обнаружить, что ты… жалкий раб собственных чувств. Что ты — в клетке. — Твои чувства меня не касаются и совершенно не интересуют, Люциус. — С последним согласен, с первым решительно нет, — спокойно сказал тот. — Именно мои чувства сейчас тебя касаются куда больше, чем ты можешь себе представить. Я в своё время тоже убеждал себя, что ничего особенного не происходит. Что это просто увлечение. Слабость, от которой можно в любой момент избавиться, раздавить, как насекомое. И что же она со мной сделала? Северус изогнул бровь в мнимом интересе. — Она меня сломала, — произнёс Люциус с выражением, с каким вещают прогноз погоды. — Она методично уничтожила мою гордость, заставила упасть лбом об пол и ползать на коленях, а самое главное — окончательно лишила контроля. Да, Северус, я пал так низко, как не падал никогда. Но трагедия в другом. Хочешь угадать? — Нет. Но просвети, раз тебе так неймётся, — бросил Северус, скрывая за презрением нарастающее беспокойство. Люциус поднял бокал, следя за переливающимся светом. — Настоящая трагедия в том, что это оказалось лучшим, что случалось со мной за целую жизнь. Мне понадобились долгие годы, чтобы понять, что единственная истинная свобода — это позволить себе стать слабым перед кем-то другим. Пусть это будет один-единственный человек на свете. Такой, каким для меня стала Цисси. И пусть я буду перед ней — слабаком. Последнее слово обожгло Северуса как удар хлыста, и он вскочил с кресла, чтобы скорее отвернуть лицо. — Прекрасная исповедь. Душераздирающая, я бы сказал. Но ты упустил одну существенную деталь. Я — не ты, Люциус. И моя история никогда не станет твоей. Люциус вздохнул с некоторым сожалением. — Верно. Ты не я. Ты намного упрямее, жёстче и, что хуже всего, трусливее меня. Твоя слабость пугает тебя настолько, что ты готов и дальше калечить себя, лишь бы её не допустить. А ведь она уже здесь, Северус. В тебе. Пожирает тебя изнутри. И будет жрать до тех пор, пока не останется пустая оболочка. Северус обернулся, его глаза сверкнули угрозой, но Люциус лишь небрежно продолжал: — Вредная привычка, Северус. Бежать от собственных чувств. Играть в прятки — с самим собой. Мерлин, кто бы мог подумать, что именно мальчишка Поттер станет тем, кто… — Прекрати нести чушь. Тем более приплетать сюда его. Я и Г… Поттер — между нами совершенно ничего… — …да-да. Вы не трахались. Я понял, — резюмировал Люциус, и Северус пожалел, что под рукой не оказалось палочки. — В этом и прелесть, мой дорогой друг. В том, что твоя слабость не про секс. Она про всё, что есть до и что будет с тобой после. Ты можешь со мной поспорить. Но я слишком хорошо тебя знаю, чтобы поверить, будто ты в самом деле не понимаешь, что именно с тобой происходит. С тихим вздохом Люциус опустил глаза к измученному бокалу. — В моём браке было много… условностей. Сам знаешь, как всё начиналось. Несмотря на это, Нарцисса стала для меня той самой ловушкой. Капкан, из которого я не захотел выбраться. Знаю, знаю, ты назвал бы это бессмысленным пафосом, сентименты, да, но подумай вот о чём: иногда страсть и привязанность совсем не то, чем кажутся. Порой это не клетка, а единственное, что удерживает тебя на плаву, пока всё вокруг рушится к чертям собачьим. Чем больше Люциус говорил, тем меньше в его интонациях становилось высокомерия и иронии. Теперь в них явственно прослеживалась непривычная, опасная откровенность. Его голос опустился настолько, что пришлось напрягать слух, чтобы слушать дальше: — Я долго считал, что всё под контролем. Пока в один прекрасный день не проснулся — и не обнаружил, что давно нахожусь в её власти. О, как трудно это признавать, Северус, знакомо, не правда ли? Я понимал, но не принимал. Долго. Не мог, отказывался принять, что чувствую нечто, неподвластное логике. Это выбивало почву из-под ног. Самое страшное: я не знал, что с этим делать. Прямо как ты — сейчас. Северус стоял истуканом, перед взором плыло; он не знал, как выглядел в этот момент, как не знал, что им руководило, когда он глухо спросил: — И что ты сделал? Люциус невесело рассмеялся. — А ты как думаешь? — он продемонстрировал полированное кольцо на безымянном пальце. — Не сразу, не без мучений — Мерлин, это была пытка, — но принял. И принятие, Северус, я тебе скажу, — единственный способ сохранить за собой хоть какое-нибудь подобие… контроля. Впрочем, ты всегда был сильнее меня. В вопросах самообмана. Северус сморгнул пелену и, расправив плечи, сложил руки за спиной. Посмотрел на Люциуса сверху вниз. — Это не самообман. Это трезвость. Я знаю, как это заканчивается. — О, разумеется, знаешь. Ты ведь всегда знал всё наперёд. Всё на свете, право. Вопрос в другом: почему же это знание тебя не остановило сейчас? Этот вопрос сел в груди Северуса необъяснимым напряжением и теперь распирал её изнутри, как шар, который вот-вот лопнет. — Я не собираюсь это обсуждать, — отрезал он. — Да-да. Пошёл к чёрту, Люциус. Я понял. Но скажу вот что. Есть битвы, которые стоит проиграть. И клетка, в которой ты себя обнаружил, может стать местом, где тебе по-настоящему… свободно. Единственным местом, где получится дышать полной грудью. Северус долго молчал, буравя взглядом потрескивающий камин. Наконец шарик в груди лопнул и вырвалось усталое: — И что ты предлагаешь? — Ничего, — с неожиданной твёрдостью отозвался Люциус. — Я не спасатель. И не терапевт, как ты верно подметил. Ты сам прекрасно знаешь, чего хочешь. А вот хватит ли тебе смелости прекратить от этого бежать?.. Люциус кивнул собственным словам с выражением, с каким подчёркивают, что вопрос риторический. Поднявшись, он принялся расправлять складки на шикарной вечерней мантии. — Не обманывайся, Северус. Никакого контроля нет. Уже давно. Теперь у тебя только выбор: мучиться и грызть себя, притворяясь, что ты хозяин положения, или сдаться и наконец обрести желаемое. Последнее слово отозвалось в Северусе пронзительной дрожью, и он опустил потяжелевшие веки, и перевёл дыхание, и посмотрел на ехидно усмехнувшегося Люциуса, как на предателя. Слишком ярко представил… желаемое. Люциус заметил, но хищный огонёк в его глазах тут же погас, и он с самым невозмутимым видом на свете опрокинул последние капли вина. Потом, звонко приземлив бокал на столик, направился к двери, минуя Северуса, как мраморную статую. Но на пороге обернулся и вдруг сказал с несвойственной ему нежностью: — Ты снова забыл, Северус. Северус нахмурился, потому что голос Люциуса прозвучал незнакомо. — Что забыл? — Забыл запереть лавку на ключ, — улыбнулся тот, и Северус проснулся.

***

Он резко раскрыл глаза, заглатывая воздух с жадностью, с какой всплывают из-под воды. Перед взором обозначился нависающий потолок: холодный, весь растрескавшийся, со старой лепниной, затянутой в углах паутиной. По нему ползли тени занавесок, длинные, как пальцы — будто кто-то карабкался вверх из другого измерения. Северус не шевелился. Даже не моргал. Лишь следил, как эти ожившие полосы теней изгибаются, сливаясь в зыбкие фигуры и превращаясь в тех, кого не приглашали. Он слышал, как тикают старые часы на кухне — гораздо медленнее, чем билось сердце. Было трудно дышать, грудь распирало. Чем именно — Северус боялся подумать. Но это нечто неумолимо росло, норовя упереться в рёбра, сломать их и вырваться, как чудовище. Люциус не приходил. Не было вина. Огонь в камине не зажигался. Северус медленно перевёл взгляд с потолка на щель между занавесками. Ночь на четверг. У него не было календаря, будильник был вышвырнут в окно с неделю назад. Но тело знало. Он — знал. Сегодня. Сегодня они завершат зелье. Сегодня — всё закончится. Или начнётся. Или рухнет. Его знобило, руки дрожали под одеялом, и он сжал их в кулаки, силясь унять мандраж. Предательский, абсолютно ему неподобающий — дрожь, словно в нём завелось что-то слишком чужое. Слишком человеческое. Он повернул голову и уставился на сутулую тень на шифоньере. Она была похожа на силуэт Поттера.

***

Четверг, 9:57 вечера

Три минуты. Северус решил, что ровно столько нужно для того, чтобы привести себя в порядок. Прежде чем столкнуться с ним. Прежде чем… всё. В большем времени не было нужды. Финальная фаза не требовала подготовки. Инструкции давно зафиксированы, безупречные, выверенные до последней капли. Коридор встретил его привычным покоем: тонкий слой пыли, скрипучее дерево и тот неизменный виток древней магии, что чёрт знает какую неделю опускала перед Северусом барьер. Дверь в лабораторию не скрипнула. Пахло ядовито. Котёл — бурлил. Очевидно, Поттер был внутри. Уже. И не просто внутри — он работал. Северус шагнул через порог и застыл, уставившись на его спину. Не мантия — мятая рубашка. Рукава закатаны. Волосы мокрые. С них капала вода. Прямо на стол. В правой руке… черпак. Деревянный. Тонкий, рассохшийся. Тот самый, что они выбросили неделю назад. Северус прерывисто вдохнул и сбросил плащ — на пол. Обвёл медленным взглядом помещение. Котёл — не тот. Старый, латунный. Малый объём, шершавое дно, невыдержанный температурный профиль. Северус отверг его на позапрошлой неделе. Ингредиенты расставлены хаотично. Порошок мандрагоры вовсе рассыпан; попало и на драконью печень. Открытый флакон со спорами тюльпанника. Внутри — влажный осадок. Он проследил за соседствующим с этим беспорядком, и задёргалось правое веко. Настойка гекаты — впритык к вытяжке из лунного гриба. Ещё несколько минут — и дадут летаргические испарения. Поттер помешал зелье. Краем глаза Северус выцепил очертания перьев болтрушайки, пока мальчишка щедро сыпал их в это… в это варево. Валериану он не добавлял. Не в силах это наблюдать, Северус вскинул палочку и высек прямо на стене, на которую, видно, пялился Поттер: «Мои поздравления, Поттер. Ты только что создал идеальный рецепт тревожного расстройства. Перья БЕЗ стабилизатора. Скажи спасибо, что я увидел это ДО того, как ты это ВЫПИЛ». Тот не шелохнулся, и Северус мрачно рассмеялся, взмахнув палочкой снова. Заклинание, пока летело до цели, полоснуло поттеровскую рубашку и вспороло её огненными когтями на плече. Котёл испепелился. Поттер не вздрогнул — повернулся к сломанным весам. Рядом с ними, там, где должны были быть ложки, лежали черпаки. Поттер задумался и, переворошив всё, взял мешалку. Бронзовую. На этот раз его напряжение было иным и оттого совершенно Северусу незнакомым. Поттер действовал сосредоточенно и решительно, но это не та решительность, что успела за месяцы сделать его в глазах Северуса достойным зельеваром. Это — преднамеренный, тщательно отрепетированный хаос. Дыхание сбилось, палочка в руке едва не хрустнула, но Северус не шелохнулся, когда Поттер принялся готовить основу заново. Просто стоял. И смотрел. От кончиков пальцев к груди, к горлу, к глазницам — поднималось слепое недоверие. Может быть, Северус спал и видел нехороший сон? Поттер взялся за валериану. Нож — не заточен. Вес неправильный. Резал так, будто шинковал салат. И всё это без перчаток. Кругом — бардак, а эпицентр — Поттер. Его порядок, его, Северуса, уклад — уничтожен. Не варварски, нет. Хуже. С безмолвным и небрежным равнодушием. Специально. Как по методичке. Как протест. Медленный, хищный, мучительный. Поттер высыпал в новый неправильный котёл валериану и помешал. Потом, не прождав и пяти секунд, швырнул туда отсыревшие, потому что давно открытые, перья болтрушайки. Эфир они его стараниями отдали приблизительно четыре минуты назад. Взаимодействие потеряно. Больше перьев не осталось. Из котла повалил дым, он задрожал. Итак, Северус не спал, а Поттер рехнулся. «Какого чёрта ты делаешь?» Поттер ничего не ответил, и Северус кожей ощутил, как в нём надрывается тонкая жила. Следующее сообщение искрилось в воздухе, как короткое замыкание: «Ты нарочно? Нет, не отвечай. Конечно же, ты — нарочно». Молчит. Пальцы перепачканы невесть чем — не виданного в природе цвета липкой субстанцией, похожей на неудачное тесто. Вот он подошёл к раковине и не помыл руки. Эта дрянь размазалась по запястью, налипла на банку с экстрактом. О, если он сейчас её… да. Поттер открыл банку. Северус держался на голом энтузиазме. Хотелось метнуть в него Инкарцеро или обездвижить и связать собственными руками — лишь бы прекратил; и в то же время было любопытно узнать, как далеко он готов зайти. Он уничтожил котёл за несколько секунд до того, как случился бы взрыв. Вспышка, запах гари. Пусто. Поттер постоял над столом, как над могилой, потом отступил на шаг и отстранённо кивнул, будто всё было по плану. Снова потянулся за флаконом. Взял не тот. Раскрыл. Наклонил. Северус дёрнулся вперёд. Слишком резко. Воздух обжёг гортань. Пальцы стиснули палочку, но не чтобы метнуть Инкарцеро. Всего лишь хотел увидеть его глаза. Он в четыре шага пересёк лабораторию и встал прямо перед Поттером — живой щит, преграждающий путь к очередному котлу. «Что. Ты. Творишь?» Поттер впервые поднял лицо. И… улыбнулся. Совсем немного. Не нагло и не в издёвку. Улыбка — тусклая, как последняя искра на мокром фитиле. Мутный, совершенно отсутствующий взгляд. Не на — сквозь Северуса. Будто Поттер знал, в какой момент он подбежит и как именно поставит вопрос. — Что надо, — наконец отозвался он с оттенком ленивого вызова. — Всё по инструкции, сэр. «И как называется твоя инструкция? Свести старую летучую мышь в могилу?» Поттер изогнул бровь. — Этого я не говорил, — вернул он Северусу нехорошие слова и направился к проклятой полке с мацератами. Закипающий Северус шёл по пятам, до скрипа сжимая палочку. «А как ещё это назвать? Этот спектакль. Только что ты извёл практически весь запас на вторую стадию. Три недели работы в помойку. Очевидно, ты решил меня довести, Поттер. Выше ожидаемого. Почти получилось». Поттер прочёл пылающие перед полкой слова и обернулся. — Довести? Вы доводите себя сами. А я, как ваш покорный слуга, ассистирую. В глазах больше не изумруд — болото. Незнакомая, зияющая пустота. — Не так, — выдохнул Северус, нечаянно в неё провалившись, и отрицательно замотал головой. — Всё должно быть не так. А потом сжал челюсти, осознав, что Поттер внимательно смотрел ему прямо в рот. — А как, сэр? Как должно быть? Северус смотрел тоже — в упор. Как на рану, которую боялся вскрыть, но знал, что надо. Нет. Невозможно. Он не выдержал — бросился на Поттера, как ополоумевшая гарпия. Схватил за ворот рубашки и дёрнул на себя так, чтобы тот привстал на носки. Изрезал взглядом напряжённое лицо. Наглая линия волевого подбородка, мешки под глазами, густые выразительные брови, выцветший зигзаг, рассекающий одну из них до самого века. Блестящий след на нижней губе. Давным-давно, вечность тому назад, он держал его так же — почти вплотную, натянув ворот и вслушиваясь в загнанное дыхание, и казалось, что ничего более унизительного Северус после этого в жизни не испытает. И вот сейчас — испытал. Потому что Поттер с кривой усмешкой обезоружил его, как первокурсника, и прошептал: — Legilimens Praesens. Мир разорвался.

***

Всколыхнулся, рассыпался тенями, дрожащими линиями, эхом невыносимых мыслей. Неосторожных чувств. И всё — внутри. Поттер — у него внутри. — Вы солгали. Его мелодичный голос звучал отовсюду и ниоткуда сразу. Северус лязгнул зубами, озираясь по сторонам, — темнота. — Вы солгали мне. Не сказали, что четвёртая фаза готова. Что вы закончили её у себя дома две недели назад. Нарочно тянули. Он молчал. Не потому что не мог говорить, а потому, что врать внутри собственной головы невозможно. Не с Legilimens Praesens. Этого Поттер, патологически не фильтрующий мысли и потому не пострадавший, не знал о его заклинании. — Почему?.. — шёпотом спросил Поттер и, не став дожидаться ответа, обрушился на него с надломанным: — Вам было мало? Не хватило… шарфа? И даже «Пророка»? Того, как я чёрным по белому излил туда свою сраную душу? Как заставил целую Британию смотреть на то, что предназначалось только для вас? Вы хотели большего? Что вам, чёрт возьми, нужно, Снейп? Нужно было, чтобы я и имя назвал? Чтобы ваше имя было на заголовке? Это вам — нужно? Или… Сквозь сознание Северуса пронеслась тень. Что-то в нём сломалось и треснуло — так резко, что воздух в зыбком пространстве окрасился в опасный багровый цвет. — Да как ты смеешь, ты, мальчишка, — вкрадчиво произнёс он в пустоту. — Как у тебя язык поворачивается говорить о славе после того, что я для тебя сделал? Какого ты, чёрт возьми, обо мне мнения, кто я, что я для тебя — что ты позволяешь себе думать, будто я ищу… выгоды? — А чего вы ищете, Снейп? Скажите мне, не словами через рот, так хотя бы внутри собственной головы! Что же вы молчите? Назовите хоть одну причину, по которой я неправ! Северус не успел задушить в мыслях причину — отвлёкся на возникшее перед ним лицо и мрачно рассмеялся. — Одну причину? Поттер, о твоём идиотизме можно защищать диссертацию. Ты представляешь, что ты устроил? Что ты сделал со мной, Поттер? Ты хоть сколько-нибудь отдаёшь себе в этом отчёт? Будь проклят тот день, что ты явился в мою чёртову лавку. Будь проклят муциновый стабилизатор. — Ни одной, значит. Что и следовало ожида… Он говорил тихо и быстро, как в бреду: — С чего всё началось? Не с шарфа. С того идиотского дня, когда ты выломал дверь в мою чёртову жизнь. С ноги. Просто взял — и сорвал с петель. Развалил всё к чёртовой матери. Всё. Ничего не оставил. Северус заглотил воздух, едва не задохнулся, но продолжил: — Я сказал тебе раз и скажу снова: ты не будешь. Со мной. Играть. Прискорбно, если твоя праздная геройская жизнь позволяет тебе думать, что так — можно. Нет, Поттер. Со мной — нет. В моём возрасте не играют. Я слишком стар, чтобы разбираться в твоих идиотских и, очевидно, тебе самому непонятных… сигналах. Он закусил собственный язык, хотя в голове этого было делать не нужно, и стало больно, и во рту появился медный привкус. Что ж. Если падать, так всмятку. — Мало, говоришь?.. — отстранённо хохотнул Северус, которого не отпускали мерзкие поттеровские слова. — А тебе, Поттер, мало Грейнджер? Мало ластиться к ней, как нечёсаный пёс? Мало ночь напролёт ютиться по барам, пока я… я… — Чт… Поттер, который всё это время пытался что-то сказать, захлопнул рот. В глазах — почти детское недоумение. Выражение лица совершенно бестолковое. Словно что-то в дурной поттеровской голове резко перестало работать. — Вы… вы были в баре? Видели, как я с Мионой?.. — Видел? — скривился Северус. — Во всех красках, Поттер. Видел и не мог поверить, что посмотрел на это бесплатно. — Сэр, это не… Северусу было плевать на «не», он уже не мог остановиться. — Ты думал, я идиот. Что я не пойму. Не узнаю. Ты плохо думал, Поттер. — Вы видели меня с Мионой, — ошалело забормотал Поттер, который, казалось, вовсе его теперь не слушал. — Сначала я отменил встречу, а ведь вы пришли домой, но к печенью не прикоснулись, а потом… потом бар, и на следующий день вы решили не приходить вовсе, и я… я… и поэтому вы молчали?.. Хотели отомсти… — Да я в жизни не причинил бы тебе вреда! Чем ты слушал, идиот, когда я говорил, что иначе сошёл бы с ума? Я всего лишь хотел… хотел… Глаза Поттера расширились, и в них заблестело почти благоговейное осознание. — Вы просто хотели побыть со мной ещё, — прошептал он так, будто Северус его за эти слова мог обезглавить. — Маленькое ходячее торнадо. Ты несёшь в себе хаос — и только хаос. Ты весь, до последней клеточки, состоишь из этого безобразия. Из нелепых жестов, из сжатых кулаков, из непонятных взглядов. Сегодня весело, завтра — слёзы. Сегодня — «пожалуйста», завтра — печенье. Ты не знаешь, чего хочешь, Поттер. Ты просто играешься. Играешься со мной так, будто это ничего не значит. Но я… — Северус посмотрел на него сквозь опущенные веки, — я в такие игры не умею. А теперь вон. Пошёл вон — из моей головы. Поттер судорожно вдохнул, как если бы его ударили в солнечное сплетение. Затем сжал губы и выдохнул — длинно и подозрительно спокойно. — Профессор. Северус к этому моменту дошёл до той стадии, в которой замолчать стыдно больше, чем вывернуться наконец наизнанку. Он хотел было окатить Поттера новой волной гнева, но не смог — не смог под этим пугающим взглядом. Бледный Поттер смотрел на него снизу вверх, исподлобья. Широко раскрытыми глазами. — Профессор Снейп, вы… вы же простите меня? Северус ощутил себя натянутой до предела струной. Лицо исказила судорога. — За что же, Поттер? — хрипло спросил он. — За то, что ты вторгся в мою жизнь? За шарф? За интервью? За твой голос в моей голове? За зелье, ради которого мы пахали неделями, а ты плюнул на это с Астрономической башни? Простить тебя за то, что ты невозможный, невыносимый, нелепый мальчишка, который… Он не договорил. Поттер шагнул сквозь пышущее между ними марево. Привстав на носки, схватил Северуса за загривок: — Нет. За это. …и поцеловал. Если так это называется.

***

Губы столкнулись неуверенно — в первый миг. Как случайность. Шанс передумать. Северус отшатнулся было на полшага, но Поттер обнял его поперёк лопаток так, словно удерживал себя от падения. И его — от бегства. Несколько секунд они ничего не делали. Только дышали рот в рот, стукнувшись лбами. Губы дрожали в дюйме друг от друга: страшно. Казалось, стоит им соприкоснуться — и что-то изменится навсегда. Оно изменилось. — Поттер, это… — Ты же хочешь. Я тоже. Так сильно хочу. — Но Грейнджер… — Оставь ты уже Гермиону в покое… — тяжело дыша, шёпотом взмолился Поттер. — Между нами ничего нет и никогда… только ты… хочу только тебя… Никто из них не понял, чьё именно это было решение. Может быть, Поттера, который потянул его на себя, жадно, рывком, без предупреждения. А может — Северуса, который от этого весь, весь покрылся гусиной кожей и шагнул в Поттера, как в ураган. Обвил его руками, заточая в тиски, вжал в себя, а себя — в него, и что-то на периферии звякнуло и завибрировало… Он не обратил внимания: они ударились зубами. Поттер вздрогнул и нечаянно приоткрыл рот, и язык Северуса скользнул внутрь, и всё, всё, что существовало до этого момента, прекратило иметь значение. Теперь важен был: вкус. Запах. Линия нижней губы. Соль на языке. Горячее дыхание. Всполохи жара внутри, под кожей, будто по венам по очереди зажигали бенгальские огни. Руки Северуса скользили по гибкой спине, задирали рубашку, давили на лопатки, повторяли рёбра, сжимали и тянули трапециевидные мышцы. Он трогал Поттера так, словно вырезал из него новое тело. Тот глухо мычал ему в рот, иногда отрывался, чтобы глотнуть воздуха, но губы Северуса тут же обрушивались на него с новой силой, и тогда Поттер выгибался, задыхаясь, его кожа намокала, скользя под пальцами, и он сползал всё ниже и ниже, до тех пор, пока… … в общем, Поттер всё-таки упал. Почти. Северус рухнул на колени, падая вместе с ним, но вовремя подхватил, чтобы было не так больно. Поттер всхлипнул, обмякая, и Северус пригвоздил его к полке и снова припал к губам — к его красивым, нежным, самым сладким на свете губам. И пока они целовались, как тонущие, как те, кто не верил, что ещё способен дышать, — банки с мацератами одна за другой полетели вниз, потому что многострадальную полку они с Поттером окончательно расшатали. С первым треском битого стекла Северус зажмурился и машинально привстал на коленях, чтобы укрыть собой Поттера, но тот, судя по всему, вовсе не обратил внимания, и тогда глаза Северуса широко раскрылись. Не услышал. Ну конечно — Поттер не услышал. Ведь Legilimens Praesens… Вот же безрассудный мальчишка. Северус попытался посмотреть укоризненно, но не получилось. Поттер полулежал перед ним — нет, под ним, с распахнутой на вздымающейся груди рубашкой и совершенно дурным, влажным взглядом. От одного этого расхристанного вида можно было лихо потерять рассудок. Он изо всех сил держал себя в руках. — Чт… что-то не так? — выдохнул Поттер. А взглянув Северусу в глаза, кажется, прочитал его мысли. — Ну конечно… Этого следовало ожидать… Заклинание… отнимает силы… — выговорил Поттер со слабой улыбкой. — Не думал, что настолько… невовремя меня… вышвырнуло… виноват… не рассчитал… Северус смочил пересохший рот и, со свистом дыша через нос, вслепую зашарил по усыпанному осколками полу в поисках… — Нет, нет, нет. Не надо. Он нахмурился, судорожно соображая, почему не надо. Тогда руки Поттера змеями обвили его шею, губы прижались к виску, язык слизал выступившую испарину, и он забормотал у Северуса над ухом: — Хочу, чтобы… чтобы… а если ты используешь заклинание, то… я к тому, что раз меня уже ноги не держат, должен же хоть один из нас… чтобы… чтобы… Мерлин, хочу ещё… — выпалил он, и у Северуса перехватило горло. — Пожалуйста, можно ещё?.. Просто поцелуй ме… мх! Северус целовал — с громом, с жаром, с тем, что копилось месяцами и теперь взорвалось в нём жгучей лавой. Он всем телом вжал Поттера в опустевшую полку, та шатнулась, а банки покатились и чудом грохались где угодно, но не им по головам. Минуту, десять, двадцать, час?.. Он не знал, сколько это длилось. Как долго притирался к Поттеру, сминал его мягкие губы, вылизывал их, кусал, но осторожно, настолько, насколько человек вообще в таком положении мог быть осторожным. Поттер плавился в его руках, как пломбир на солнцепёке. Такой же сладкий. Такой же податливый. Наверное, заклинания и правда уже было — не надо. О чём говорить, когда правда — вот она? В этом поцелуе. В этом жаре. В этом безумии. Член в брюках едва не дымился. Ткань передавила мучительный стояк, молния расстегнулась и вонзалась в него металлической пастью. Северус вечность терпел бы, если бы Поттер не вскинул вдруг бёдра и не позволил ему понять, что мучился так же.

***

О том, как они добрались до спальни, можно было бы написать целую книгу, но хватит и того, что портрет Вальбурги Блэк валялся теперь на полу холстом вниз, Кричер, собиравшийся подать хозяину Гарри Поттеру какао, пискнул и испарился, как дождик в полуденный зной, а ковёр, в котором они запутались ногами на лестничном пролёте, сполз, загнулся и полетел вниз по ступеням, сам собираясь в гигантскую трубочку. Воздух был пряный, разгорячённый, вибрирующий, он искрился между ними и дурил голову. Пахло — Поттером. И горькими травами. И лавандовым мылом. Они ввалились в спальню, цепляясь друг за друга в темноте, как за единственную точку опоры. Захлопнувшаяся за ними дверь едва не треснула. Кружилась голова. Северус безотчётно вскинул брови: Поттер, пока вылизывал его рот, взмахнул ладонью и зажёг крошечную лампу без палочки. А потом с непристойным звуком выпустил язык Северуса изо рта и поднял на него свои гипнотизирующие глаза. Бум. Плечи Поттера ударились о косяк, Северус навалился на него. Руки тянули ткань. Губы искали ещё не тронутую кожу: то сладкая, то солёная. Поттер сдирал с себя одежду — вслепую. То, что осталось от его рубашки, сползло и лохмотьями повисло у него на локтях, а он всё рвал и рвал, лишь бы не отстраняться, не терять ни секунды, которую вместо этого мог бы его, Северуса, целовать. Северус не знал, что так можно. Он в жизни не видел Поттера таким озверевшим. Не слышал. Не позволял себе вообразить больше, чем видел той ночью на этом самом пороге. И тем более не мог представить, что Поттер когда-нибудь коснётся его так. Чёрт возьми, Северуса никто и никогда не касался так. Будто тоже платил за это месяцами молчания и украдкой брошенных взглядов. Неделями жарких снов. Ночами ползущих по потолку теней и ноющего напряжения в паху. Они шатко двинулись вперёд, и Северус не выдержал и толкнул его. Поттер отлетел, кровать ударила его под коленями, пятка врезалась в каркас и соскользнула; он упал на матрас и рассмеялся безумным смехом. Ноги разъехались сами собой. Или — господи — Поттер сам так захотел. Северус повалился сверху, и в матрасе лопнула пружина. Одежда трещала и падала на пол бессмысленными тряпками. Кожа встречалась с кожей — потная, горячая, настоящая. Северус едва различал, где начинается тело одного и кончается другого. Только натяжение, трение, неуклюжесть первых мгновений, когда ладони соскальзывают с неподатливого ремня, пальцы впиваются в бока, хватают волосы, по спине бежит пот, а дыхание сливается и обретает единый ритм. Поттер до сих пор не справился со штанами, на них было мокрое пятно, швы распоролись. Северус втиснул колено между его разведённых ног, нажал — и тот задохнулся. Не от боли — от того, что мир сузился до точки: тяжесть тела, давление рук и ног, лицо Северуса, нависающее над ним в считанных дюймах. Ему так понравился этот крошечный стон и волна дрожи, которую физически можно было разделить теперь — кожа к коже, что невозможно было удержаться и не сделать этого снова. Он буквально лёг на Поттера, придавил к матрасу, широко облизал твёрдый сосок, проехался бедром по его паху, и ещё, и ещё. Поттера тряхнуло; он до боли потянул Северуса за хвост, нащупал резинку, сорвал её, и волосы рассыпались по его лицу и плечам, и стало невыносимо жарко. Северус попробовал смахнуть их назад, но Поттер вцепился ему в затылок и зафиксировал на месте, лишь бы зарыться носом Северусу в шею. — Поттер… Поттер, хва… — зашептал он. Но ни драккла не слышавший Поттер продолжал самозабвенно лизать уродливый шрам у него на горле. И пока он лизал, перед глазами плыло, в паху тянуло, а задыхающийся Северус едва держался на трясущихся локтях. — Нет! — запаниковал Поттер, стоило Северусу силой отстраниться. — Нет, нет, прошу… Он забросил на Северуса и руки и ноги и попытался повиснуть на нём, сопротивляясь что есть мочи, и тогда Северус посмотрел в его сумасшедшие глаза с не менее диким выражением. «Ты вынудил меня», — значил чудовищно спокойный взгляд Северуса, пока он, усевшись верхом, стискивал в кулаке сразу два маленьких запястья. Брыкаться Поттер перестал как по команде. Разве что прыгал кадык в горле. Дрожали полуопущенные веки. И грудь — ходуном. Северус впервые коснулся её, вытирая влажный след, который оставил рядом с тёмным соском. Щипнул один, медленно прокрутил, по часовой и обратно, потом схватился за второй, надавил… Поттер под ним задрожал, как на электрическом стуле. Его рот раскрылся, голова заметалась по подушке, руки дёрнулись, но Северус не выпускал их из клетки собственных пальцев. Лоб взмок, пот медленно капал Поттеру на живот. А живот — то проваливался под рёбра, то вздувался, то снова проваливался, демонстрируя рельеф сокращающихся мышц. Это было так красиво, что Северус не мог не потрогать там тоже — тяжело опустил на него ладонь, подержал её, распластанную, с растопыренными пальцами, как немой обет. А когда Поттер запыхтел, вероятно, поверив, что всё ещё может сопротивляться, Северус надавил ниже пупка, прямо над дьявольски соблазнительной дорожкой тёмных волос — и пришлось стиснуть зубы до скрипа: так сладко Поттер застонал. Северус не знал, что безумнее: его вывернутая рука на вздыбленных штанах извивающегося Поттера — или то, что Поттер при всём положении дел не слышал. Ни скрипа кровати, ни собственного горячечного дыхания, ни глухих, грубых звуков, что Северус не подозревал, что когда-нибудь будет издавать. Поттер не слышал, и Северус проклинал себя за соблазн этим воспользоваться. Крепче сжав запястья, он потянул руки Поттера вверх и зафиксировал над головой. Тот выгнулся, вслепую ища его рот губами, — не нашёл, потому что Северус в этот момент был занят. Сначала запустил руку ему в штаны и пережал пышущий жаром член у мошонки. Потом, получив в награду невнятный сдавленный звук, с нажимом провёл по всей длине. Штаны натянулись и затрещали под давлением, кулак упёрся в мокрое пятно, пока Северус размазывал вязкую смазку по набухшей головке. Наконец, он сомкнул пальцы в кольцо и принялся медленно дрочить, а Поттер запрокинул голову и застонал. Во всё горло. До пятен у Северуса перед глазами. Вот теперь — можно. Он склонился над Поттером, алчно всмотрелся в искажённое удовольствием лицо, на всякий случай ещё раз нажал на его бедные запястья, чтобы не смел вырваться… …и хрипло произнёс: — Этого ты хотел, Поттер? — куда-то в багровую шею. — Этого?.. Северус зажмурился и укусил трапецию, потом накрыл зубы губами — и с силой втянул нежную кожу. Поттер всхлипнул у него над ухом и вскинул бёдра, трясясь как осиновый лист. Расцарапал Северусу пальцы. Было слишком горячо, невозможно, и Северус задрочил быстрее, вжимая ладонь теперь и собственным пахом. Он буквально ездил по Поттеру. Пряжка его живучего ремня лязгала с каждым шевелением бёдер. Поттер держался за него, как утопающий за берег, — только ногами. И хорошо, так и надо, потому что матрас под весом их тел шатался, а между голыми животами становилось слишком скользко. — Эта твоя идиотская игра, — прошипел Северус. — Будто я… не приходил за ключами. Будто мог забыть… про любимый шарф. Будто не ты скулил здесь, в этой постели… обернувшись им, как удавкой. Будто мы оба… могли просто… забыть. Рот скривился, на губах заиграла дрожащая усмешка: — Попробуй забыть это, Поттер. Ну же. Попробуй. Он вонзился зубами в мочку уха, и Поттер с глухим вскриком выгнул шею, подставляя и её. Северус навалился сильнее; запястья Поттера, которых он не выпускал, ударились об изголовье; их тела быстрее заскользили друг по другу, тяжёлые, горячие, грязные. Он чувствовал, как в кулаке наливается член, как по пальцам там, под штанами Поттера, течёт, как его сердце колотит по рёбрам с такой силой, что Северус больше не различал ритм собственного. Не прекращал шептать какую-то хлёсткую бессвязную ругань. Не для Поттера — для себя самого. Поттер отчаянно толкался навстречу. Задыхался. Выстанывал слова, от которых по спине сгорбившегося Северуса снова и снова бежали мурашки. И кончил ему в ладонь — до крови прокусив губу, чтобы заглушить крик, которого Северус ждал больше всего на свете. Руки Северуса горели, отрываясь от раскалённой кожи. Грудная клетка судорожно вздымалась и опадала. Пот струился по позвоночнику, липко оседал под поясом, предплечья жгло от напряжения. Остатки самоконтроля с трудом держали его в полувертикальном положении. Он поднёс к лицу ладонь, повернул её, разглядывая потёки спермы на сухожилиях. Поттер заёрзал и попытался перехватить его запястье, но поздно: Северус уже вылизывал собственные пальцы, прогнувшись в спине подальше от трогательного поттеровского протеста. Вкус Поттера не на шутку вскружил ему голову. Бёдра спастически затряслись, стало совсем тяжело, и Северус чуть привстал, отстраняясь — преднамеренно, дюйм за дюймом, как от края пропасти. Он зашёл слишком далеко. И всё же… Поттер едва не подпрыгнул на матрасе — вскинулся, вцепился ему в плечи мёртвой хваткой — не уходи, не сейчас, не так — и тот звук, что сорвался с его губ, был не мелодия голоса, а его надрыв: долгий спотыкающийся хрип, так не звучат люди, так звучало бы загнанное животное. Руки Поттера сомкнулись у него на шее, лицо уткнулось в разлёт ключиц, и Северус застыл, вслушиваясь в одно-единственное слово, которое тот безостановочно шептал, как мантру: — Ну пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста, пожа… Губы Поттера елозили по его мокрой шее, язык порхал, обласкивая грубый шрам, дыхание шпарило, прерывистое, трепещущее. Поттер царапнул его затылок, повторил пальцами позвонки, а потом его рука быстро обвела рёбра и, мазнув по животу, несмело коснулась бугра у Северуса в брюках. Он стиснул челюсти, в паху всё скрутилось огненной спиралью. Казалось, член вот-вот протаранит несчастные брюки, лишь бы его скорее… …сжали. — О господи, — всхлипнул Поттер. — Д-дьявол, — одновременно с ним выговорил Северус сквозь зубы. Он попробовал отстраниться, но руки Поттера тут же обвились вокруг него снова. Они цеплялись, тянули на себя, сдавливали рёбра, силой держа его в плену этого нескончаемого жара. Влажное дыхание Поттера — в изгиб шеи. Его голодные ищущие глаза. Его искусанные губы. Северус наклонился, чтобы обвести их языком, а Поттер, воспользовавшись моментом, изогнулся, и притёрся к нему, и проскулил в самое ухо: — Северус! И на этот раз Северус — лопнул. Не надлом — разрыв. Слепящая, необратимая капитуляция. Он рухнул на Поттера, как если бы его подстрелили. В следующий миг голова Поттера лежала на сгибе его локтя, а щека пылала у Северуса под вывернутыми пальцами. Впившись в нежную кожу ногтями, он натянул её и, раскрыв рот, медленно заскользил губами — с нажимом, чётко артикулируя слова: — Ах, ты хочешь ещё? Поттер не раздумывал и секунды — дёрнулся и лихорадочно закивал. Как безумец. С доверием, от которого у Северуса потемнело в глазах. Один судорожный вздох — и всё вокруг поблёкло. Северус тоже больше не думал. Не колебался. Просто — действовал. Свободная рука метнулась вниз, между скользких бёдер. Северус привстал и рывком содрал с Поттера треклятые штаны, чудом не запутавшись в его ногах. В ноздри ударил резкий запах — пот, семя и то, что осталось от лавандового мыла. Он без прелюдий раздвинул упругие ягодицы и, отрывисто прошипев заклинание, протолкнул палец на две фаланги. Поттер ахнул и сжался, больно вцепившись в его плечо, а Северус лишь упёрся лбом ему в грудь, проникая глубже. Потом Поттер что-то забормотал, извиваясь как уж на сковороде, но Северус не мог заставить себя его слушать: подпёр его болтающуюся голову, осторожно убирая со лба липкие пряди волос. И дальше вслушивался в ощущения. Внутри было — горячо, и гладко, и невозможно, невообразимо тесно. От этого новообретённого знания сердце Северуса грозилось остановиться — так оно было интимно. Он вытащил и снова вставил, и Поттер ахнул громче. Этот прерывистый сладкий вдох поджёг воздух, как спичка. Пульс стучал отбойным молотком, пока Северус проталкивал второй палец. Он опустил веки и посмотрел на то, что творилось в этот момент там, внизу. Поджарый живот дрожал от напряжения, ноги распахнулись шире, по бёдрам текло. Багровый член Поттера, едва опавший, дёргался в такт движениям пальцев внутри. Северус не спешил, и, наверное, для Поттера это было пыткой. Этот глухой звук, сдавленный и честный — он рвался у него из груди и разбивал крепко стиснутые зубы. Ноги ездили туда-сюда, и казалось, во имя какого-то совершенно неуместного и несвоевременного приличия, Поттер пытался их свести — одну секунду, а в следующую бёдра судорожно размыкались, как если бы сами по себе. Голова Поттера мотнулась в сторону, Северус посмотрел на его мокрые виски. На красивый излом брови, на маленькие аккуратные зубы, впившиеся в нижнюю губу. Он наклонился, притёрся к горячей шее, втянул воздух, слизал солёную плёнку. — Жадный, — горячо выдохнул Северус и, не отдавая себе отчёта, коснулся входа ещё одним пальцем. — Ты мне сейчас фаланги оторвёшь. Так сильно хочешь третий?.. Конечно же, Поттер ничего не ответил. Не то чтобы это было необходимо. Его тело говорило достаточно. Это безмолвное «да» — в каждом изгибе. Северус раздвинул пальцы, натягивая тугие стенки, и скользнул внутрь третьим. Поттер прогнулся и захрипел. Бёдра вскинулись, он попробовал насадиться, всеми силами вжимаясь в руку Северуса, заламывая ему кисть. Северус тяжело дышал, уткнувшись носом ему под мышкой. Лёгкие жгло, грудь сдавливало жаром, у него стоял так, что в глазах мутнело. Он приподнялся, надавил Поттеру на бедро коленом и, освободив пространство, вывернул руку — пальцы прокрутились внутри, потом резко согнулись, нажали, скользнули левее, правее, по кругу, пока наконец не упёрлись в… Поттер беззвучно вскрикнул, распахнув глаза. Его голова взлетела над подушкой и тут же упала Северусу в ладонь. Рот открывался и закрывался. Щёки пылали, шея блестела от пота. — Значит, здесь, — чужим голосом зашептал Северус, то скользя лбом по его мокрой груди, то прижимаясь ухом к рёбрам: там колотилось сердце. — Вот оно. Вот так, Гарри. Пальцы Поттера беспомощно сжимались и разжимались в воздухе. Северус поднял голову. Глаза у Поттера повлажнели. В уголках выступили слёзы. Незнакомые. Таких слёз у него Северус ещё не видел. Он вытащил пальцы, лишь когда стоны Поттера сделались умоляющими, а бёдра начали подпрыгивать так высоко, что Северус испугался за его позвоночник. Тогда Поттер всхлипнул — резко, будто Северус причинил боль. А потом… Потом он с уязвимым, голым, бесстыдно храбрым доверием — раздвинул перед ним ноги. Как будто говорил: Бери. Я твой. В груди Северуса вспыхнул пожар. Он опёрся о мокрый матрас рядом со вздрагивающим плечом, свободной рукой вытащил из брюк собственный член, пережал его до рези в глазах, а потом направил вниз, туда, где ему едва не оторвало пальцы, где было скользко, туго и невообразимо, восхитительно горячо… …и замер. Всего на мгновение. Просто чтобы увидеть это. Запомнить. Чтобы оно навсегда впечаталось ему в память. В кости. В душу. Гарри Поттер. С диким, влажным взглядом. Дрожащий, распахнутый, готовый принять. Слишком тёплый. Слишком настоящий. И всё это — только для него. Для Северуса. Он сжал зубы. Упёршись головкой в крохотное кольцо мышц, надавил, проникая внутрь — немного, всего на несколько дюймов. Тут же задохнулся. Звук, который Поттер только что издал?.. Как кровь на снегу. Как нерв, который оголили, натянули и разрезали. Этот звук ударил Северуса во что-то первобытное, прятавшееся всё это время внутри, а теперь захотевшее наружу. Он зашипел и напряг бёдра, нажимая на сопротивляющиеся стенки. Давление было невыносимое. Не выдержав его, Северус отнял руку и, не зная, куда её деть, надавил Поттеру на живот. А потом — вставил. Вставил резко, и вырвал этим из Поттера такой громкий и сладкий вскрик, что в паху стало больно. Пальцы соскользнули с живота, вцепились в простыню, потом в бедро Поттера, потом в бок, потом — в пустоту, потому что надо было двигаться, надо было… — Северус, — сказал Поттер, и это был не крик, не шёпот — заклинание. Северуса тряхнуло, он грязно выругался, закинул ноги Поттера себе на плечи — и рывком вогнал член по самые яйца. Голова Поттера болтнулась, он подавился всхлипом, широко раскрыл глаза, беззвучно зашевелил губами — ему понравилось. Северус сделал так ещё раз. И снова. И снова. Потом с Северусом случилось что-то необъяснимое, и он на некоторое время выпал из реальности. Очнулся приблизительно тогда, когда тело Поттера, как кукольное, начало подбрасывать над постелью — так сильно Северус его трахал. Это не было грубо, нет. Просто хотелось Поттером овладеть. Очевидно, Поттер поощрял это желание. Его рот давно не закрывался, и теперь из него безостановочной мелодией лился свистящий, хрипящий, ломающийся, задыхающийся, самый прекрасный на свете голос. Пальцы шарили по рукам Северуса, по его спине, по всему, до чего могли дотянуться. — Блядь, Северус! — вскрикнул Поттер, когда Северус особенно сильно шлёпнулся о него бёдрами. Северус остановился. Ноги тряслись, перед глазами плясали пятна. Он попробовал перевести дыхание, сдул с лица мокрую прядь и навис над Поттером. Пот полился на вздымающуюся грудь. Северус взялся одной рукой за плечо, а другой вцепился в бардак у Поттера на голове и потянул к себе. Поцелуй был — язык и зубы, и длился ровно до тех пор, пока Поттер не начал задыхаться. Должно быть, Северус окончательно тронулся, потому что он, вместо того чтобы дать отдышаться, тяжело опустил ладонь на нежное горло — и сжал, возобновляя прежний ритм. Потом склонился ниже, кожа к коже, хрипло выдохнул в маленькое ухо, и снова… заговорил. Слова, которых где угодно, кроме этой самой постели, в жизни за собой не признал бы: — Мой. Ты принадлежишь мне, Поттер, ты… чёрт, ты только посмотри на себя. Ты же просто создан для этого… Безумие. Горячечный бред. Грех, за который если и возможно, то не хотелось просить прощения. — Мне не стоило… чёрт возьми!.. Не стоило к тебе… прикасаться. Потому что… — губы задрожали в оскале, — не могу, Поттер. Я же, блядь, не могу остановиться, понимаешь?.. Северус прижался лицом к багровой шее и ослабил хватку. Из лёгких Поттера свистящими толчками вышибло воздух; он издал трогательный звук, похожий не то на смех, не то на плач. Его ноги задергались у Северуса на плечах. Вдруг ни с того ни с сего Поттер сжал у него за спиной руки в кулаки и… ударил его. Один раз. И второй. И третий. — П-постой!.. — всхлипнул Поттер, завиляв бёдрами. Северус посмотрел в его полные паники глаза. — Сев… Северус!.. Стой-стой-стой, прошу, подожди, я!.. Поттера от пяток до макушки прошибло осязаемой дрожью. Она не заканчивалась. — Пожалуйста, остано… агх! Оно сейчас… оно… Поттер больше не говорил с ним — хрипло кричал, что есть мочи колотя Северуса по сгорбленной спине. Северус не просто не мог и не хотел останавливаться — эта непрекращающаяся захлёбывающаяся мольба лишь раззадорила его трахать Поттера с новой силой. — Пусть. Не надо. Сдерживать. Себя. Ну же, Гарри. Пусть оно… Поттер дёрнулся и изогнулся так, что простыня затрещала и разорвалась. Со вскриком, от которого Северуса едва не накрыло, он… …на этот раз не просто кончил. Излился. Не белёсые потёки, не упругое семя — потоп. Поттера прорвало, как чёртову дамбу, — прямо Северусу на живот. Где-то на краю сознания Северус успел подумать, что, наверное, надо было остановиться. Вот только кому это могло быть надо?.. Поттер хрипел и вился под ним так, будто Северус изгонял из него дьявола. Северус, который всего лишь продолжал его трахать, тихо шипел сквозь зубы: всякий раз, когда Поттер непроизвольно сжимался на нём, по телу волнами бежала пронзительная дрожь. Он не мог заставить себя разжать челюсти. Потому что если разожмёт — застонет, а значит опять потемнеет в глазах, а значит не удастся смотреть, наблюдать, впитывать это выражение. Чистое, незамутнённое удовольствие — у Поттера на лице. Северус смотрел расширившимися глазами. И на лицо — и на то, как между их тел становится слишком мокро, как из Поттера течёт и течёт, иногда выстреливает, и струится по разгорячённой коже, и капает на изодранную простынь, и сочится сквозь неё в самый матрас. Казалось, этому нет и не будет конца. Поттер кричал и содрогался, дубася Северуса, а Северус всё натягивал его, дурея от того, как хорошо, как правильно, как потрясающе тесно у Поттера внутри. Что-то треснуло. Должно быть, бедная кровать наконец сдалась, не выдержав силы, с которой Северус вколачивал в неё хнычущего, почти рыдающего Поттера. — Вот он, мой хороший мальчик. Отпусти… Просто позволь себе… да, да, чёрт возьми, именно так, Гарри… блядь! В какой-то момент кулаки Поттера устали и разжались. Северус хрипло засмеялся, осознав, что тот, вместо того чтобы бить его по спине, теперь расчёсывал её ногтями. Северус смеялся и смотрел в его мокрые глаза. Абсолютно неподвижный, дикий взгляд. В нём было всё сразу. И похоть, и стыд, и отголоски паники, которую Северус счёл своим предназначением скорее вышибить из Поттера к чёртовой матери. По багровым щекам ручьём лились слёзы. Северус сцеловывал и слизывал их, согнувшись до боли в пояснице. — О господи, — просипел Поттер и, кашлянув, почти заорал: — Прошу, пожалуйста, ну пожалуйста! Сев… Северус!.. Это… слишком… оно сейчас опять… опять потеч… а-ах!.. Северус, который слышал только «пожалуйста», лишь сильнее прижал его к себе. Одна рука вцепилась и натянула мокрые волосы на кулак, другая сдавила плечо до белых пятен на коже. Северус трахал его и трахал, практически рыча себе под нос: — Не сопротивляйся этому. Я же вижу, как тебе хорошо. Вижу, как ты… ч-чёрт. Позволь мне… просто позволь… Это было и правда — слишком. Слишком хорошо. Воздух сделался тяжёлым, густым — секс, соль и два вжимающихся друг в друга дрожащих тела. Простыни, одеяло, матрас — всё промокло насквозь. Как из-под воды до Северуса доносились влажные шлепки соударяющейся плоти. Совершенно чудовищно непристойный звук, который вместе со сладкими стонами Поттера сводил Северуса с ума. Он благодарил всех богов, которых только помнил по имени, что Поттер не мог слышать его глухой надтреснутый шёпот: — Мой, — как в бреду. — Мой, и ничей больше. Только мой. Слёзы закончились, и теперь плечи Поттера содрогались в сухих рыданиях. Его налитый член шлёпался Северусу о живот, с него то капало, то текло, то стреляло. Кожа блестела в тусклом свете ночника. Лицо разрезала тень нависающего над ним Северуса. — Пожалуйста, это так… так!.. — умолял Поттер, давясь стонами. — Я не уверен, что могу… что я… прошу, Северус, ха-ах!.. Северус, я… так хорошо… боже, как же хорошо!.. Северус улыбнулся бы этим словам — если бы только мог. Он лизал скользкую от пота кожу, голова кружилась, узел внизу живота норовил в любой момент лопнуть. — Вот так. Другое дело. Умница. Ещё как можешь — ну конечно же, можешь, — так сжимаешься, так хорошо принимаешь меня, чёрт, ты просто сводишь меня с ума, ты… А потом Поттер снова заорал. Так, что Северус понял, что всё. Это — всё. Крик был тихий, почти беззвучный — и Северус, хотя в этот момент в лицо Поттера не смотрел, почувствовал его. Каждой клеточкой. Он был, этот крик, в том, как под Северусом изогнулось тело. Как ему в живот ударило длинной горячей струёй. Как вонзившиеся в шрам на спине ногти едва не проткнули его до мяса. Как колени заскользили по озеру на несчастном матрасе. Ноги Поттера тряслись с такой силой, что Северусу несколько раз прилетело по лицу, — он зажмурился, зайдясь каким-то звериным хриплым смехом, и обрушился на Поттера серией мощных размашистых толчков. Мир шатнулся. Всё вспыхнуло и поплавилось перед глазами. Северус запрокинул голову и содрогнулся. Ритм сбился, хрустнули позвонки, одно колено соскользнуло вбок, бёдра свело спазмом, который уже невозможно было подавить — только вытерпеть. — Какой же ты… К-какой же… блядь! — выговорил Северус и весь, весь задрожал. В этот момент Северусу показалось, что он и сам оглох, ослеп, что ему оторвало и руки и ноги и выкрутило наизнанку, а потом живьём испепелило и стёрло в порошок. Осталось только жгучее, почти болезненное: — Гарри… Гарри… Гарри.

***

Дом на Гриммо никогда не пах кофе. Во всяком случае, не таким насыщенным и вкусным. С какими-то почти неприличными нотками ванили. Запах пробрался в ноздри спящего Северуса и потянул его за шкирку из тёмного блаженного небытия, а вытянув, швырнул обратно. На незнакомые простыни, которые всё ещё хранили тепло Гарри Поттера. Некоторое время он лежал неподвижно. Горло было сухое как наждачка, в веки будто песка насыпали, не хотелось двигаться. Он уткнулся носом в подушку. Подушка — судя по всему, теперь его, Северуса, подушка — пахла Поттером. Его кожей, его слезами, его мольбой, его хриплыми стонами и сладкими криками, впитавшимися в каждое волокно. И лавандовым мылом, будь оно проклято. Ныли ноги. Тянуло мышцы на внутренней стороне бёдер. Рёбра болели так, словно по ним колотили молотком. Позвонки вовсе будто вынули, а собирая обратно, перепутали местами. Он и вспомнить не мог, когда его последний раз так развозило. Учитывая возраст и неутешительное количество лет, что Северус избегал всякой физической близости, всё это мероприятие можно было бы назвать… оздоровительным. Северус сел и поморщился. Простыни липли к телу. В ушах до сих пор надламывался голос расхристанного Поттера. Саднила разодранная им спина. Внизу живота гудела фантомная пульсация. Палочки нигде не обнаружилось. Ни на полу, ни на прикроватной тумбе, ни в кармане мантии, на которой Северус чуть не поскользнулся, ни на горе разорванной в клочья одежды. Что ж, так и быть. До кухни он как-нибудь дойдёт безоружным. Вряд ли Поттер, скажем, случайно взорвёт завтрак. Наверное. В коридоре было необыкновенно светло. Ступени стенали под босыми ногами. Взявшись за тёплые перила, Северус нечаянно взглянул на собственное плечо и горько усмехнулся, отметив цепочку укусов. Она тянулась до самого сгиба локтя. Пока он плёлся до кухни, на языке уже вертелись ядовитые, но не слишком, реплики. Северус замер на пороге и поднял сонные глаза. Чёртов мальчишка. Поттер стоял у плиты в трусах и ни в чём больше, одним глазом надзирая за хлебом, другим, вероятно, следя за тем, чтобы не сбежал кофе. Его волосы выглядели так, будто очнулись первыми, в панике убежали, а Поттер догнал их и посадил себе обратно на голову. Вдоль лопаток тянулись багровые царапины, на плечах и бёдрах — синяки: дело рук Северуса, за которое он решительно не испытывал вины. Запах кофе вновь защекотал ноздри — теперь вперемешку с чем-то мягким, неприлично… домашним. Северус сощурился. Тосты, масло. Плавленый сыр. И доселе незнакомый ему, едва уловимый аромат под кодовым названием: «Я выжил этой ночью и всё ещё хочу тебя накормить». — Техника соблазнения? — хрипло осведомился Северус, скрестив руки на груди. — Потому что если так ты соблазняешь, Поттер, вынужден признать: это работает. Поттер не обернулся. — Это не соблазнение, — буднично отозвался он. — Это всего лишь завтрак. Северус попробовал изогнуть бровь. Получилось плохо, и он потёр глаза, бормоча: — Милостивый Мерлин. Даже собирая бутерброды, ты выглядишь самодовольно. — А ты выглядишь как человек, который пропустил ужин. Повисла тишина, в которой сердце Северуса пропустило удар. Он уставился на спину Поттера — тот не обернулся. По позвоночнику побежала тонкая струйка холода. Это… прозвучало слишком естественно. Слишком быстро — Поттер ему ответил. Никакой… паузы наблюдения. Ни «прошу прощения?». Ни поворота головы. Ни попытки прочесть по губам. Секунду, или вечность, Северус молчал, прежде чем повторить — тихо, с хрипотцой: — Я сказал… даже собирая бутерброды, ты выглядишь самодовольно. Поттер повернулся с джезвой в руке и обезоруживающей улыбкой на искусанных Северусом губах. Потом он медленно кивнул, и мир Северуса треснул. — Ты… ты. Слова застряли в горле колючей проволокой. — Ты же не?.. Вскинув брови, Поттер сунул руку в кармашек на боксерах и… …достал крохотный стеклянный флакон. Пустой. И до болезненного Северусу знакомый. Пробка тихонько звякнула о край столешницы. Северус поперхнулся вдохом. — Ты сварил его, — прошипел он. — Ты сварил и принял зелье ещё до того, как я пришёл. Ты… — Я хотел слышать тебя, — спокойно сказал Поттер. — Этой ночью. Всё слышать, Северус. Последовавшая за этим тишина показалась Северусу оглушительной — так у него зазвенело в ушах. Он медленной хищной поступью двинулся вперёд. — Я убью тебя, — не повышая голоса, проинформировал Северус. — Убью, потом воскрешу и убью снова. Предположительно бутербродом. Поттер опёрся о столешницу и запрокинул лицо с наглой усмешкой. — То есть мне не стоило резать по диагонали? — Поттер. — И вообще. Технически, это тост. — Поттер… — Впрочем… если я умру, захлебнувшись кусочком, во всяком случае, я умру сытым. Северус не сводил с него глаз. Он остановился у стола, взял зачем-то пустую тарелку, повертел в руке — и, поставив обратно, пошёл прямо на ухмыляющегося Поттера, который в это время деловито поправлял трусы. — Гарри, — мурлыкнул Северус. — Беги. Поттер побежал. Он смеялся.