Так было нельзя

*** Мирное сопение рядом покоило взвинченное накануне сердце. Тэмин почти-что заснул. Он тихо лежал сбоку пока медленное дыхание отталкивалось от находящейся подле обнято́й теплоты. На нем лежала рука, что поверх надежно придерживала его. И скатившись на самый край мягкой подушки его нос практически целовался с шеей, лежащей прямиком по соседству. Минхо любил слушать эту неторопливую размеренность. Особенно когда Тэмин засыпал. Сознание медленно уходило на задний план, за далёкие грани того, что расходится вместе с рассудком. Постепенно дыхание делалось глубже. Ритм медленнее. Урежались вдохи. И плавно растворялся диапазон прежних частот еле вздымающих грудную клетку. А потом наступало плато. И небольшой промежуток тишины, перед тем как начинали видеться первые сны. Когда следом за ними появлялись монотонные отзвуки от безмятежного и еле слышимого сопения. Эта маленькая особенность занимала особое место в сердце. Минхо глубоко любил ее. Что иногда, засыпая в отелях, под фоновый шум работающего кондиционера, в непривычной тишине этих звуков ему очень недоставало. И так нетипично было порой временами существовать без них, в одиночестве и на гостиничных простынях. День у Тэмина выдался отнюдь не из лёгких и эта тяжесть лишь возрастала от того, что усталость томила вовсе не тело. Истощение проглядывались незаметно, невидимое для глаза, но видимое для того что чувствуется изнутри. Тэмин давно так не уставал. Настолько сильно. Тягостно и разбито. Что казалось из этих сонных оковов он не выберется никогда. Стояла глубокая ночь, однако Минхо пока так и не мог уснуть, хотя уже давно находился в кровати. Он продолжал лежать недвижимо. Немного скованно и по-солдатски прямолинейно. Дабы не ломать хрупкую эфемерную чистоту от Тэмина рядом и без надобности его тревожить. Оттого он не посмел изменить положения тела или убрать руки с расслабленной на боку спины. И как-то так вышло сегодня, непреднамеренно, что Тэмин остался без проявлений благосклонной сердечной неги. Без той обыденности, которая постоянно приходит к нему только с прикосновениями. А Минхо так и не пересек дозволенных только ему границ. Но эта была не скупость. Не сухость. Минхо все еще спотыкался о невидимый странный барьер, который окреп в нём. Но отталкивать от себя Тэмина он тоже не стал. Да и не смог бы. И эта дуальность ощущалось двояко. Можно сказать, что терзающие сомнения не мешали существовать желанию - прижимать самое дорогое к себе ещё ближе, когда разумом эту близость он отрицал. Однако разморенный и обмякший, Тэмин бессознательно ощущал исходящую искреннюю доброту идущую от разуверенного во всем сердца. Меж тем вина пробиралась сама, не смотря на закрытые двери. И Минхо ощущал ее приступы, смотря на прикрытые дремой глаза и ресницы. Перед ним четкой картиной всплывал яркий образ, которым он столь пренебрежительно пренебрег. Он должен был защищать Тэмина. Оберегать его. Поддерживать. И заслонять от всех невзгод и от всего остального мира, с котором тот был перманентно связан и который то и дело испытывал его доброту. Желая при возможности отобрать у него даже то малое счастье, которое с таким трудом находилось. Без возможности скрыться или уйти. И кажется Минхо совершенно не справлялся с возложенной на себя задачей. И ничем не мог Тэмину помочь. Весь вечер Тэмин провел за звонками, которые вытянули из него и без того малые силы. И суета рядом заставила Минхо ощутить себя максимально сконфуженно. Словно бы он оказался школьником, который по незнанию перепутал класс, и сидя за партой, абсолютно не понимал что происходит. Лишь стараясь делать вид что понимал. Рядом царствовал первозданный хаос. Энергия. Действо. И Минхо догадывался о том, что должен быть частью всего этого суматошного беспредела. Тоже куда-то звонить. С кем-то долго активно вести разговоры, объяснять и доказывать. Что-то решать, что-то делать. Однако его разрушало бездействие, что впрочем вообще для него было не характерно. Казалось он бросил Тэмина одного в самом эпицентре проблемы. От того он не знал что собственно следовало предпринять. И как следовало вести себя, осознавая пустоты и многочисленные пробелы. Он терзал себя. Но при этом, цельной картины у него тоже не было. Ему попал в руки совершенно иной сценарий, к которому он никак не мог приноровится. И не удивительно, что он так до конца и не понимал, как так вообще получилось. С внезапными звонками, ударами в двери, дотошным детективом. И самое главное из всего: откуда взялся ребенок, которого Тэмин так отчаянно оберегал. Засыпая, Тэмин взял Минхо за руку. И мягкая ладонь отвлекла от вороха разрозненных размышлений. Тэмину хотелось найти немного нежности в переплетенных между собой пальцев. И только тогда он первый раз обратил внимание на кольцо, что плотно сидело на безымянном пальце. Усталость закрывала глаза Тэмина, и тем не менее глубоко зевнув, он тихо спросил: — Что это? Смотрится очень красиво. Несколько раз кольцо прямо на пальце оказалось прокручено по часовой стрелке, а затем поднесенная ближе ладонь, остановилась на уровне глаз, что пытались ухватиться за мелкие незначительные детали. — Ты не помнишь? — Ты говорил мне? — виноватая улыбка мелькнула сквозь почти одолевшую дрему. — Кажется я забыл об этом. Но я бы послушал ещё раз. Минхо сжал руку Тэмина крепче. И так ничего и не сказал в ответ. Тэмин заснул раньше. Возможно следовало повторить для него еще раз и другие слова. Те самые, которые разносились эхом среди вершин заснеженных гор. И те которые, не спеша осели под покровами звёздной ночи. Вдруг они тоже оказались забыты? Но разве можно было вообще забыть о таком? Не мог же Тэмин совершенно не помнить кольца, которое тщательно выбирал в ответ сам. Но кажется получалось так, что он вполне мог. И возможно снова потерял где-то свое. Вот только глядя на очертания от смягченного сновидениями лица, и на то как Тэмин шмыгнул носом и неосознанно потянулся ближе, все мысли постепенно рассыпались. Их пепел разлетелся по углам темной комнаты. И осталась только колкая боль в груди и тяжесть на сердце. “Тэмини….ты так устал” К напряженным глазам Минхо потихоньку тоже стал подступать сон. И одним шагом он был уже на пороге того, что зовётся дрёмой, когда в темноте под куполом век, то и дело стали появляться картины окружавшие его день ото дня. Тренировки, мероприятия, фотосессии, встречи, музыка и Тэмин. Который больше не вел себя необъяснимо и странно. Тэмин от которого веяло размеренным счастьем с ароматом кусающего мороза, яркого солнца и свежестью гор. Минхо снова оказался в июле. В Швейцарии. Вот только сквозь весь горный хребет на фоне пронесся звук, которого ни в одном воспоминании не было. И сколько бы раз Минхо не оборачивался в его поисках, источник казался где-то настолько далеко, за пределами всех подъемов и серпантинов. Но при этом сохранялось стойкое ощущение, что совсем недавно этот звук уже слышался рядом. И казался был уже крайне знакомым. Больше походя на жалобный писк котенка. Вот только кошек в тот момент и в помине быть не могло. Минхо открыл глаза вместе с налетом песчаной сухости. И сразу понял, что этот скрипучий вой издавали вовсе не кошки. Разгадка пришла сама собой. Сразу. Тэмин тоже проснулся. И Минхо поймал его первый растеренный взгляд. — Он снова проснулся? — ответ на этот вопрос не требовался, когда он казался донельзя очевиденым, однако же он все равно прозучал. — Похоже что да. Медлительность изрядно тормозила Тэмина. Спросонья он пока не совсем понимал насколько далеко от ребенка он сейчас находился. Его разум пробудился от одной вспышки, однако тело все еще не спешило слушаться и продолжало спать. Нервной системе требовалось значительно больше времени чтобы прийти в себя. И тем не менее, перевернув себя на другой бок, Тэмин с усердием пытался заставить себя как можно скорее встать. Минхо остановил его. — Я схожу. Спи. Однако Тэмин предпринял ещё попытку, словно бы ничего не услышал. И Минхо потянул его в аккурат на себя, не позволив покинуть границ постели. — Тебе нужно поспать. Спи. Я проверю. Сил противиться не было. В темноте остался молчаливый взгляд полный благодарности прежде чем Тэмин снова закрыл глаза и провалился обратно в сон. Легко и чрезмерно быстро. С лаской Минхо взирал на потемки и на то как Тэмин вновь свернулся, подобрав под себя колени, и запутался с головой в одеяле. Обычно сон Тэмина был более хрупок и уязвимее. Временами он часто просыпался ночами или вообще целые ночи у него не получилось уснуть. И порой, самой сложной задачей было как раз - расслабиться и отпустить голову от всех дурных сокрушительных мыслей. И сейчас продолжительная нехватка сна сказалась тем, что стоило только белой голове упасть на подушку, как Тэмин сразу же отключился. Под ребрами защемило. Вот только скользя рукой по груди, не получалось нащупать боль стучавшую недалеко от сердца. Хотя имей она хоть один физический признак ее было бы слишком просто найти. Без точной локализации и подающей сигнал бедствия изнутри. На поникших плечах Тэмина держалась многое. Даже слишком. На них навалилась ноша, которую в одиночку ему не следовало нести. Как и ответственность. Минхо надеялся снять с его плеч этот груз. Он хотел чтобы Тэмин хорошо отдохнул и вдоволь выспался. Если конечно сон длиною в пару часов еще можно было именовать отдыхом. Но даже маленький кусочек ночи Минхо все равно мог для него спасти. Дверь в детскую оказалась открыта. И сразу же в уши ударился нарастающий плач. Минхо аккуратно вошёл в комнату, где по его памяти должны были находиться лишь синтезатор и пианино. Он не стал включать яркий свет, как только заметил в углу стоящий ночник. Чтобы резкий пронзительный свет не резал глаза, когда полутьма с мягким сиянием ложилась гораздо спокойнее. В кроватке все еще продолжал плакать ребенок, не обратив внимание на изменение обстановки. Минхо подошёл ближе и несколько раз аккуратно качнул кроватку с глупой надеждой на то, что возможно малыш проснулся от какого-нибудь кошмара, но как только ощутит монотонный ритм очень быстро заснет обратно. Однако реальность стремительно опустила к земле все надежды, так как ребенок не успокоился. Ни через минуту, ни через другие десять спустя. Дальше судьбу испытать не было смысла и Минхо крайне осторожно взял малыша на руки. Стоило утешить это красное круглое личико как можно скорее. Чтобы Тэмин не беспокоясь, продолжал мирно спать. Обычно Минхо хорошо ладил с детьми. Особенно внутри семей друзей и знакомых. И он не скрывал, что страшно гордился тем фактом, что умел находить не только общий язык, но и подход даже к маленьким детям, искренне веря что родительство - это не так уж и сложно. Поэтому успокоить детские слезы казалось задачей минут на 10-15, не большее. Не могли же они длиться так долго? Вот только даже спустя половину часа и целый час спустя кроха на руках превосходя все ожидания, продолжал ёрзать на месте, кричать и капризничать. И Минхо так и не смог понять почему. И что было не так. Он накормил малыша заранее приготовленной смесью, которую Тэмин заботливо оставил в холодильнике, как раз не такой случай. И пока пухлые щёчки усердно сосали теплое молоко, только тогда слезы на время остановились. После плотного приема пищи любая жизнь делалась в разы лучше, даже столь крохотная. Однако насыщение от раннего завтрака или столь позднего ужина не принесло желанных успехов, ребенок все равно не хотел засыпать и продолжал заливаться слезами. И для Минхо так и осталось загадкой в чем же крылась причина этого грандиозного горя, небезучастность к которому он осязал. Возможно, конечно, у ребенка что-то болело? Но как следовало понять именно что? Несколько раз Минхо укладывал малыша обратно в кроватку, вот только стоило малышу оказаться одному посередь мягкого одеяла как его личико снова кривилось и раздавалось звонкое пискливое недовольство, а плач делался только громче и горьче. И Минхо долго не мог понять в чем же дело. Пока не заметил одну маленькую деталь. Не сразу, но он обратил внимание, что слезы стихали столько только взять малыша на руки, подложив ладонь под его маленькую головку и аккуратно прижав к груди. Это простое открытие заставило Минхо широко улыбнуться, не смотря на ватность в ногах и легкую головную боль. Кажется кому-то определенно нравилось быть на руках. И нравилось ощущать близость. Впрочем как ещё ребенок, который не мог ещё ничего сказать, мог показать желание получить немного любви, тепла и попросить капельку ласки. Не утаилось и то, как ребенок периодически реагировал: целенаправленно фокусировал взгляд, вероятно осознанно тянул ручки навстречу, оживлялся, энергично брыкался и издавал различные звуки. И сквозь напряжение закрывающие усталые веки, Минхо искренне поразился тому, что совсем маленький кроха его узнавал, и даже что-то хотел. Жаль правда, что похвастаться обратным не представлялось возможными. На Минхо смотрели похожие на него, слишком большие для детского личика глазки, вот только он совершенно не знал этих кругленьких глаз. Но разве ребенку нужны были оправдания, что Минхо так до конца и не понял, что вокруг него резко произошло? И почему все так изменилось? От малыша шел приятный сладковатый запах присыпки для тела, теплого молока, мягкой чистоты и наивности. И стоило опустить нос к детской головке с короткими темными волосами как необъяснимо льнущий приступ любви прорвался наружу. А вместе с ним чувства, что долго томились взаперти и не находили никакого выхода. Губы непроизвольно опустились на маленькую макушку, пока ладонь с нежностью ходила по крохотной спинке, прижимая ее к себе. Нахлынули воспоминания. И позабытые прежде картины, которым не было и годичной давности, в мельчайших подробностях возвратили Минхо в не столь отдаленное прошлое. Стояло самое начало зимы, но хмурость и холод на улице разбивались о согревающие объятия Тэмина, внутри которых ощущалось биение ещё одного сердца. Его округлившийся упругий живот вечно прячущийся под мешковатой одеждой, отзывчиво принимал поглаживание заботливой длинной руки. Маленькие толчки навстречу, вызывающие ободряющие улыбки. Поцелуи которые опускались на кожу в аккурат шедшим движениям изнутри. Лёгкий смех на каждый отзывчивый отклик. И мысли о том, как эти же поцелуи совсем скоро будут касаться маленькой крохотной головы. От этих ассоциаций невольно засвербило в носу, а пустынность в глазах самую малость намокла. Казалось забавным, что память ни на секунду не потускнела. Сохранилась нетронутой. Неизменной. С запахами, с полутонами. Однако она сделалась до крайности жгучей, переняв на себя остроту совершенно иного мозаичного чувства. Оттого ли, касаясь кряхтящих у самого носа кругленьких щечек, перед глазами невольно всплывало лицо Тэмина. Тэмина, которого Минхо оставил. Тэмина, который молчаливо всматривался в окно на ночные пейзажи и яркие миражи, и будучи на расстоянии вытянутой руки, находился не рядом. Тэмина, который одиноко сидел за синтезатором и медленно перебирал клавиши, слегка сгорбя спину. Тэмина, который зашедши в церковь, задумчиво царапал ногтями собственные ладони, пронизанный запахом ладана, осведающим на одежде и заполняющим лёгкие. Его Тэмина. Его нежного милого дорогого Тэмина, хранившего в себе тяжёлую, скрытую от всех, глубокую потаенную печаль. Тэмина, которого ему следовало окружить гораздо большей любовью. Чтобы не натыкаться на взгляд, стыдящийся посмотреть напрямик без отпечатков вины. Фон внезапной сильнейшей привязанности сподвиг Минхо крепко обнять маленького ребенка. И этой чистой любви к столь юному существу были невдомёк плач навзрыд и капризы, все ещё не позволяющие вернуться обратно в недра постели. Но не смотря на усталость охватившую поясницу, хлынувшие безумно мысли гнали от Минхо сон. Неужели это правда был их с Тэмином малыш, появление которого они так сильно ждали? Минхо хотел произнести имя, чтобы позвать ребенка. Но так и не смог открыть рта, ощущая неподвластную для понимания трудность. Раньше, это имя звучало часто и произносить его было легко. Минхо вспоминал как несколько раз на дню касался круглого живота Тэмина. Как много говорил о всяких пустяках, обращаясь непосредственно к малышу, что прятался в лоне. Чтобы когда тот родился, он хорошо помнил и его голос тоже. И вот сейчас, когда в руках находилась желанная прежде мечта и возможность говорить без остановки, доверяя свой голос тому, кто его признавал, Минхо отчего-то молчал. И смотря на ребенка, он так ничего и не сказал. И не позвал его. Ночь кончилась. И лишь спустя два часа к ряду Минхо удалось наконец уложить малыша. Время в ожидании тянулось как никогда медленно, и не зная как следовало его ускорить, Минхо навернул с десяток кругов по темной квартире, не спуская ребенка с рук. Необходимости стоять ровно на одном месте наедине с разрозненными мыслями не возникало. И Минхо решил совместить два дела сразу. Переодически, он правда останавливался, нарочно делая передышку на кратном десяти круге и осторожно приоткрывал дверь спальни. И замечая, что Тэмин мирно продолжал спать, на сердце делалось в несколько раз спокойнее. К Тэмину Минхо вернулся только с рассветом, после того как убедился что ребенок уснул достаточно крепко и только тогда покинул его. Когда Минхо вошёл в спальню уже светало. Первые слабые лучи солнца бились сквозь окна. А комната медленно покидала объятья полутьмы, вместе с утренним сквозняком. Спящий образ Тэмина в кровати проглядывался как никогда отчётливо и Минхо аккуратно пристроился рядом, стараясь лишний раз не задеть его и не прервать его сон. Тэмин лежал на спине. И вероятно в процессе сонных переворотов скинул с себя лёгкое одеяло, которого теперь ему явно не доставало. Минхо потянулся за скомканным сбоку одеялом, чтобы накрыть Тэмина и ненароком его взгляд упал на задранные края пижамы и чуть спущенные штаны, оголившие белый живот. Благодаря случайности рассветные полутени открыли перед Минхо картину, на которой он усмотрел очередную странность. Из под резинки трусов скромно выглядывал небольшой кусочек того, что напоминало шрам. Сперва, Минхо подумал что ему показалось. В любое другое время, он бы не стал трогать Тэмина так, особенно зная как он реагировал на любые неосторожные прикосновения к животу. И простого извинения здесь было бы недостаточно. Но в этот раз Минхо был одержим не одним только любопытством. Он хотел убедиться наверняка что то, что он видел было не игрой приглушенных полутеней и яркого воображения. Одеяло оказалось отложено в сторону в одно мгновение. И ладонь осторожно легла на низ живота, приспустив резинку трусов ещё ниже. И Минхо понял что не ошибся. Перед ним открылась ровная горизонтальная линия со слегка красноватой кожей. Кончики пальцев сами пустились дальше. И Минхо ощутил гладкую и немного выпуклую поверхность. Это определенно точно был шрам. Заживший давно. Аккуратный рубец, которого у Тэмина неделю назад на было. А черные остатки пиона, что должны были находиться на коже рядом и спускаться на бедро, куда-то бесследно исчезли. Прикосновения даже сквозь сон проникли в нутро Тэмина, и ощутив нарушенный прежде покой, он завертелся, а затем повернулся на бок. И на него заботливо опустилось мягкое лёгкое одеяло. Казалось, что Тэмин проснулся и вот-вот откроет глаза. Однако он не покинул покоев дремы, что слабой хваткой продолжала держать его. Он почувствовал, что Минхо вернулся. И машинально застремился к нему поближе, ожидая объятий, которые отчего-то не следовали. Минхо вглядывался в лицо лежащее на подушке, и как никогда ясно понял простую истину - его милый Тэмин, которого он нежно любил, сейчас находился не рядом. Но кем же тогда был тот Тэмин, который лежал вместе с ним? Минхо смотрел напрямик на знакомые черты, сквозь блёклые полутона света и не мог понять чего им недоставало. Россыпь родинок на светлой коже была та же. Контур носа и опущенный кончик. Несовершенства кожи и несколько красноватых воспалений. Немного отросшие волосы на лице, которые при пробуждении первым делом сразу же будут сбриты. Запах от слегка вспотевшей под одеялом шеи, который останется на подушке. Тэминов запах. Запах, который окру