Я паду подле твоих ног

Я твоя воля, я твой раб

Я свидетель пустоты

Я паду подле твоих ног

С какой угодно стороны

pyrokinesis «тёмная сторона Бога»

Музыка обрушивается на тебя, стоит только октрыть соборные двери, тяжёлые, словно, чтобы распахнуть их, необходимо преодолеть сопротивление потока. Но ради такого не жаль и горы свернуть. Ради того, чтобы раскрыв створки, тут же захлопнуть, прижавшись к ним с другой стороны, почти задохнуться под водопадом тяжёлой до едва выносимого музыки. Орган вырастает из пола и тянется к сводам потолка, словно пытаясь донести свой голос прямиком до небес и сотрясти их. На фоне его громады белая тонкая фигура играющего кажется стеклянно-хрупкой, но весь этот металл подчиняется именно его лёгким рукам. Венти не знает, почему людям пришло в голову, что в его храме должно стоять именно это чудовище, но именно у Далии получается заставить его петь так нежно, как ни у кого другого. Впрочем, под руками Далии любой запоёт, по волей своей или против неё. Венти проходит по дорожке между скамей, позволяя музыке, ударяющейся в соборные своды падать на него, как ливень и как небесный свет. Как божественная благодать. Он улыбается. Праздничным вечером храм закрыт, даже богу и его служителям нужен выходной. Все ваши мольбы, стенания и чаяния мы выслушаем завтра в порядке живой очереди. А сегодня руки Далии, быстро порхая над клавишами, извлекают из этого зачарованного металла, вросшего в каменное тело храма, нежную как любовь музыку. Сегодня Далия играет для своего бога. Венти становится за правым его плечом, чуть наклоняясь, чтобы видеть. У Далии закрыты глаза, он всегда так играет, по чувству, по памяти, говорил когда-то, что ему так легче, ничего не отвлекает. Далия погружается в музыку полностью, растворяется в хоре поющих туб и всё же ведёт их за собой, как свою паству. Говорят, однажды какой-то из похитителей сокровищ хотел украсть его. Унести главную драгоценность храма, чтобы потом потребовать выкуп. Подошёл со спины, приставил нож к горлу. Говорят, Далия даже не сбился, не распахнул глаз, доиграл сначала. А потом резким движением головы сломал заслушавшемуся похитителю нос. Говорят, тот отшатнулся и, оступившись, полетел со ступеней, ведущих к органу, и чуть голову себе не разбил. Говорят… а Венти это видел. Жалко не так близко, как сейчас, потому что, когда Далия играет, он так же красив, как его музыка. Когда не играет, впрочем, тоже. Лёгкая улыбка на губах. Едва трепещущие ресницы. Сосредоточенность выдают лишь слегка сведённые брови. Пальцы Далии танцуют на клавишах, он подаётся то вправо, то влево всем телом, бесконечно гибкий и изящный в каждом своём движении. Ни единой фальшивой ноты. Громадное, словно дракон, металлическое чудовище лижет ему руки и подчиняется его воле. И это не то чтобы гениальность, Далия не был рождён для того, чтобы творить музыку каждым вдохом и выдохом. Далия был рождён для чего угодно, но их он выбрал — музыку и орган. Как выбрал и своего бога. Далия подаётся вперёд, почти приникая телом к клавишам, а музыка резко взмывает, бьётся в своды птичьей стаей, уходит в крутой вираж и замолкает на пике. Далия же распрямляется, вскидывая руки. Пока в воздухе тают отзвуки, Венти ловит его ладони в полёте, переплетая пальцы. Пока воздух ещё вибрирует отголосками музыки, Венти нежно целует Далию в губы. Обводит языком контуры клыков и отстраняется, вызвав тихий вздох. Идеальную завершающую ноту. — Не удержался, — улыбается он. Не оправдывается и не извиняется, просто сообщает. Пристраивает голову у Далии на плече, обнимает, перекрещивая руки Далии, и после целует в шею над стоячим воротником. — Я скучал. — Далия бросает косой взгляд из-под ресниц. — Мог бы позвать. — Венти касается губами кожи под заострённым ухом. — Не люблю отвлекать Барбатоса от его дел без достаточно веского повода, ты же знаешь. Венти знает. Когда он встретил Далию впервые, ему было десять и он плакал в одиночестве за храмом. Не то чтобы он правда слышит каждого страждущего, просто удачно проходил мимо. Далия же в своих белых одеждах певчего походил на выпавшего из гнезда птенца голубя, пытаясь встать и падая, потому что нога подламывалась. — Ты верно взывал к Барбатосу, потому что он услышал тебя и послал меня! — торжественно провозгласил Венти, осторожно опуская Далию, предотвратив очередное болезненное падение. Далия поднял на него лицо. Несколько ссадин, на скуле краснеет будущий синяк, дорожки от слёз прочертили щёки, но, несмотря на это, он казался спокойным. Вгляделся внимательными светло-серыми глазами. — Я не взывал, — ответил он очень серьёзно. — Да, почему же? Кажется, ты в беде. — Венти опустился к нему, чтобы Далии, а тогда ещё безымянному мальчику, потому что было бы неправдой говорить, что он знает всех своих верующих, не приходилось запрокидывать голову. — На самом деле не веришь в Барбатоса, м? — Конечно, верю, — ответил Далия строго. — Но не стоит отвлекать архонта по таким мелочам. Венти оглядел его: запачканная и порванная одежда, сбитые костяшки. — У тебя нога сломана и тебя побили — это не мелочь, — возразил Венти, осторожно беря Далию на руки и поднимая. Тот не пытался доказать, что может сам, обнял его руками за шею, но поправил всё с той же строгостью: — Не сломана, а вывихнута, я думаю. И меня не избивали, мы дрались. — Вряд ли он защищал свою мальчишескую гордость, скорее, ему была важна точность. — Значит, тем, кто нападал, тоже досталось? — усмехнулся Венти, неся Далию к храму. — Меньше, чем мне хотелось бы, — ответил он с абсолютной честностью. — И что будешь делать? Шепнёшь их имена Барбатосу на ушко? — У вас совершенно неправильное представление о религии. — Далия качнул головой. — Я сообщу наставнице и поговорю с их родителями, дальше им самим решать, как воспитывать своих подопечных. — Слушай, — Венти нахмурился, — а тебе точно… сколько тебе там? — Десять лет и четыре месяца, — ответил Далия, — а вам? Пятнадцать? — Да, — рассмеялся Венти, — и очень давно. Тогда он внёс его в собор на руках. Сейчас мечтает отсюда вынести. Впрочем, Далия за последние годы сильно вытянулся, став выше него на голову. Не то чтобы Венти не хватит сил его поднять, но неудобно будет. Далия отклоняется назад, ложась на него спиной, откидывает голову, позволяя тянуть воротник вниз и целовать его шею. Далия высвобождает собственные руки, давая волю и рукам Венти. Далия снова касается пальцами клавиш. — Сыграешь со мной? — спрашивает он, начиная один из самых популярных, немного наскучивших даже, гимнов. Венти оставляет чувствительный поцелуй на коже, вырывая тихий стон, тонущий в пении органа. Венти бы предпочёл, чтобы его инструментом был сам Далия. И всё равно шепчет ему на ухо: — Хорошо. Далия любит игру в четыре руки и пение в хоре. У него будто вовсе отсутствует желание быть первым и выдающимся. Потому первым и выдающимся он становится с очаровывающей естественностью. Венти начал слушать его так же случайно, как и встретил. Проходил мимо. Выходит, что он частенько проходит мимо собственного храма. И услышал музыку. Тогда и вполовину не такую умелую, но всё же в том, как играл Далия было нечто особенное. Старый органист играл уже механически, повторяя заученные гимны, и инструмент, словно дрессированное животное, лениво повторяло раз за разом одни и те же трюки. А Далия переложил, пусть и не везде удачно, набиравшую популярность балладу, сочинённую Венти, и заставил металлическое чудовище петь о любви. Тогда Венти не удержался, скользнул в собор порывом весеннего ветра. Они с четырнадцатилетним Далией, только тогда Венти узнал его имя, говорили о музыке, о реформировании церковных устоев. И много играли. Далия попросил его прийти ещё. Венти согласился. И до сих пор помнит каждую его ошибку и удачу. Не помнит только, проскальзывали ли уже тогда в его голосе те игривые мурчащие интонации, что появятся позже. С какими он потом, после одного из выступлений хора спрашивал: — Как думаешь, — он с Венти, конечно, был уже на «ты» и с бардом, и с богом. Просто Далия не знал ещё, что это одно и то же. Не знал ли? — Барбатосу нравится наше исполнение? — Откуда мне знать, я же не он, — ответил Венти, быть может, слишком поспешно. — Я имел в виду музыкальную составляющую. — Далия улыбнулся. Край губ натянулся, обрисовывая контур клыка. — Разве бард не может оценить? — Даже не знаю, так заслушался твоим голосом, что остальных не заметил, — наигранно очарованно вздохнул Венти. — Мой голос выделяется? — Далия нахмурился, серьёзнея. — Значит, я что-то делаю не так. — Всё ты делаешь так. — Венти взъерошил его лёгкие нежно-розовые волосы. — Я просто шучу, идеальный мальчик Далия. — Я не идеальный. — Далия вновь посмотрел на него с этой строгой серьёзностью, будто ему было неприятно сказанное. — Тогда зачем так стараешься? Венти — не то чтобы он всерьёз следил за ним, так поглядывал иногда за юным дарованием — представлял, как много он работает над постановкой голоса и речи, над владением органом. — Потому что мне нравится то, что я делаю, — ответил Далия так, будто растолковывал самые очевидные вещи на свете. А потом переменился в лице. Чуть склонил голову, слегка прищурил глаза, улыбнулся одним крем губ. — И моё божество мне тоже очень нравится. — Так всё ради Барбатоса? — Не совсем. Но в том числе. Мне нравится то, чем я занимаюсь, и нравится то, что это радует других. Надеюсь, Барбатоса тоже. Возможно, Далия был единственным священнослужителем, искренне верующим, но перечислявшим своё божество, без всякого неуважения, через запятую в общем ряду. Это Венти в нём особенно нравилось. Далия говорил со свои богом так, как другие — с тем, кого уважают, но всё же с человеком. Он светлой своей головой понимал, что никакой непреодолимой пропасти между архонтом и его служителем нет. Впрочем, композиция, текущая из-под их пальцев, кажется таковой. Венти согласился играть с ним, а это значило — не мешать. Не целовать ни шею, ни лицо, ни губы. Не сталкиваться руками. Поэтому он садится Далии на колени, чтобы, подаваясь вперёд, он приникал не к клавишам чудовища, с которым Венти приходится его делить, а к его спине и жёг коже горячими выдохами. Иногда едва-едва совершенно издевательски касаясь губами выступающего позвонка. Издеваться над своим богом. Это Далия умел всегда. — Пойдёшь петь со мной на площади, идеальный мальчик Далия? — спрашивал Венти, украв его после выступления хора, выдернув из белоснежной толпы за руку. Далия даже не удивился. Наставница его смотрела вслед неодобрительно, но он лишь мягко улыбнулся ей. Венти заготовил много аргументов вроде «хочу послушать так ли хорошо твоё пение без храмовой акустики» и «можешь ли ты что-то кроме гимнов». Но Далия ответил: — Пойду, конечно. — А если не на площадь, а в подворотню? — А ты, — снова этот лёгкий наклон головы, прищур глаз, мурчащие интонации, — хочешь затащить меня в подворотню? — Ну, может быть, — уклончиво ответил Венти. Далии шестнадцать, тот возраст, когда стоит быть поосторожнее с формулировками. — Тогда точно пойду, — улыбнулся Далия, и ему немного хотелось настучать по голове. Венти не стал сдерживать себя в лучших чувствах, постучал по мягкой шапочке и ещё более мягким волосам под ней. Та съехала Далии почти на глаза, он поправил её с искренне оскорблённым видом. Но Венти нисколько не сбавил решительности наставлять на путь истинный. Чем ему ещё заниматься в собственном храме? — Ты этого от кого понабрался? — Венти надеялся, что не от него. Неловко бы вышло. — От Кэйи, — сознался Далия. — С ним Розария дружит, а я так. Рядом стоял. Хорошо стоял, видимо, продуктивно. — Подражание — это скучно, — сказал Венти, и, схватив его за руку, потащил прочь из собора, — формируй собственный стиль. — Я в процессе. Нужно же мне на ком-то тренироваться. — Рука Далии сжалась крепче, а мурчащий голос приблизился. Венти обернулся и снова натянул шапочку Далии ему на глаза. Уголки его губ обиженно поджались. — На сверстниках тренируйся. — А мы нет? — А мы нет. «И нас нет», — подумал Венти. — Жаль, — протянул Далия с той особой интонацией, за которую опять получил шапку на глаза. — Я бы с тобой и в подворотню, и в таверну пошёл, и в куда-нибудь ещё. — Что тебе делать в таверне? — усмехнулся Венти. — Всё равно не нальют. — Тебе же это не мешает, — возразил Далия уже без всякой игривости. «Мешает и ещё как!» — Мне давно уже не пятнадцать. — Шесть лет точно, — ответил Далия очень серьёзно и даже слишком понимающе, а потом добавил с мстительной язвительностью: — Но всё равно недостаточно долго, чтобы наливали без вопросов. — В самое сердце, — наигранно всхлипнул Венти, хватаясь за грудь свободной рукой. — Ещё нет. — Присутствие Далии вдруг ощутилось спиной особенно остро и близко. Голос не то чтобы игривый, но мучащий и мягкий. Обещающий: — Но однажды. Целеустремлённости Далии действительно было не занимать. В таверну он отвёл Венти сам через два года. После возведения в чин диакона. — Надо праздновать! — засмеялся Венти, подхватывая Далию за руку и талию прямо у соборных ворот и кружа под осуждающие взгляды монахов и монахинь. — Только если ты будешь праздновать со мной, — улыбнулся Далия. — Но это не такой уж высокий чин. — Зато ты какой-то высокий, — хмыкнул Венти. К своим восемнадцати Далия перерос его на полголовы. Венти надеялся, что он не вырастет больше, а то он даже на цыпочках не сможет его… По голове бить, конечно же. — Просто тебе стоит лучше питаться и меньше пить. — Начну с завтрашнего дня, — пообещал Венти. — Не начнёшь, — качнул головой Далия. Одна его рука лежала у Венти на талии, другая — на плече. Они кружились, идеально попадая в ритм несуществующей музыки. Наступала тёплая мондштадская ночь, и серые глаза Далии горели в неё лунным светом. — И исповедуюсь тебе в нарушенном обещании! Он исповедуется. Позже и не в этом, но жарче той исповеди собор Фавония ещё не видел. — Буду ждать, — произнёс Далия так, что ждать начал сам Венти. — Пойдёшь со мной в «Долю ангелов»? «Да хоть на дно бездны, если честно». — Угощаешь? — хитро улыбнулся Венти, останавливаясь и чуть подаваясь вперёд и вверх. Что же он делает? Что же он… — Конечно. — Далия тоже к нему наклонился и выдохнул в самое ухо, обнажая клыки в улыбке: — Тебе же не наливают. Венти снова натянул ему шапочку на глаза. — Только сначала я переоденусь, — продолжил Далия, невозмутимо оправляя волосы. — Не хочешь порочить честь церкви, напиваясь в сутане, идеальный мальчик Далия? — усмехнулся Венти. — Вроде того, — сказал он, и интонация балансировала на тонкой грани между серьёзностью и насмешливостью. — Как и любая форма — это про образ. Я диакон в церкви, но нет смысла оставаться им вне её. Хочу снять этот образ вместе с сутаной. Венти поймал себя на мысли, что тоже был бы не против что-нибудь с него снять. Сутану. Образ. Всё сразу. — И я не мальчик, — напомнил Далия, вновь обнажая клыки в улыбке. А потом Венти пел и пил, быть может, чуть громче и больше, чем следовало. Но Далия был не против. Уже не идеальный мальчик, но прекрасный юноша Далия пел, пил и смеялся. И Венти было всё сложнее не смотреть на его губы, не целовать их, не коснуться случайно хотя бы щеки. Хотя хотел ведь больше никогда ни в кого не влюбляться. Острые уши выдают в Далии потомка эльфов, а эльфийская кровь обещает многое, не так много, как Далия может пообещать всего одним словом и интонацией, конечно, и всё же… И всё же даже эльфийская кровь никого не уберегла от стрелы в сердце. Венти снова пил. Так много, что язык развязался, и он начал пытаться всё это Далии объяснить. Про кровь, стрелы, про тех, кто погибает под ними за других. Ненамеренно невнятно, намеренно путано, чтобы Далия, несущий его на руках по ночному городу, совсем ничего не понимал. Но Далия понимал, если не из слов то, из интонаций, намного больше, чем Венти хотелось бы. Далия уложил его в свою кровать, очень галантно её уступая. Но Венти, противореча сам себе — что часто с ним случалось на пьяную голову, для того и пил, собственно, — обнял его за талию, отказываясь отпускать. Далия не ушёл, Далия провёл всю ночь, обнимая его со спины и уткнувшись носом в макушку. Утром Венти всё же поцеловал его, просыпающегося, в лоб и сбежал через окно, сделав вид, что не услышал насмешливого: «Мне считать это благословением архонта?» Потом было ещё много хмельных вечеров, тихих ночей, проведённых в обнимку, и слишком трезвых побегов наутро. Однажды Венти, спросил: — А не слишком ли много ты пьёшь для священника? — Мой бог тоже невоздержан. — Далия придержал его, положив тёплую ладонь на поясницу. — И в пьяных бреднях его мне являются откровения. Правда, я не всегда могу верно их истолковать. — Думаешь, надо дойти до нужной кондиции, чтобы облегчить понимание? — рассмеялся Венти. А Далия вдруг посерьёзнел. На улице за таверной было безлюдно, и музыка доносилась откуда-то издали, мешаясь с далёкими голосами. — Думаю, стоит прямо спросить его, почему он меня не целует и сбегает каждое утро. — И почему же ты не спрашиваешь? — Всё ещё не люблю беспокоить Барбатоса по пустяковым поводам. — Далия склонил голову набок и сам склонился к нему. — Но мне всё больше кажется, что это не пустяк. — Барбатос однажды тебе ответит, — пообещал Венти, отводя глаза. — А если я попрошу у него, чтобы ты не сбегал на утро? — Ну он же не всемогущий. — Я искренне верю в его силу. — Склонившись ещё ниже, Далия коснулся губами лба Венти. — Мне тоже считать это благословением? — Признанием в вечной любви. — Глаза Далии — две полных луны, таких ярких, что смотреть больно. Барбатосу всё же хватило сил, чтобы Венти пролежал у Далии на плече всё следующее утро, пока сам Далия медленно перебирал его волосы. Сейчас же у Барбатоса сил не хватает. Потому что с колен Далии Венти не дотягивается до педалей органа, зато сам Далия отлично дотягивается до шеи Венти губами. Если уж Далия выбирает композицию, то Венти выбирает, как будет ему мешать. Планировалась ёрзать на его коленях. Но Далия, каждый раз убеждая в своём таланте, показывает, что умеет не только играть, но и выигрывать. Клыки прикусывают выступающий позвонок на шее Венти. Венти прикусывает губу. Жаль, что свою. В прошлый раз, когда он в этом соборе сидел у Далии на коленях, страдали именно его губы. Венти тогда специально нашёл две таблички «занято» и «не беспокоить», повесил на двери исповедальни и скользнул внутрь. Сразу Далии на колени. И принялся говорить. Много: про кровь, стрелы и пробитые ими сердца. Про того, чей светлый лик носит. Чьему светлому лику Далия поклоняется. Далия говорил тогда, что никому не поклоняется. Он в своего бога не верует, но верит, потому что знает, как он всех бережёт. И любит его очень сильно. И обещает ему, если надо, обет приносит, что будет рядом долго-долго, до самого конца вечности. Потому что, как выучился пению и игре на органе, так выучился и владению глазом бога, становясь всё сильнее год от года. Лишь бы его божество за него не тревожилось. Его божество за Далию, конечно, тревожится. Губами в губы тревожится. Россыпью быстрых поцелуев. И долгими глубокими, от которых Далия чуть ли не мурчит едва слышно. И движением рук под рубашкой, от которых Далия зажимает рот ладонью. Не себе. Венти. Смотрит строго, говорит: «Не здесь». Далия всегда доводит его этим «не здесь», даже когда сам начал. Как сейчас. Хотя сейчас начал Венти, но Далия-то продолжил. Поэтому, когда они, закончив эту показавшуюся бесконечной композицию, встав из-за органа, спустившись по ступеням, оказываются в зале, Далия не имеет никакого морального права на «не здесь». Но всё равно говорит так спокойно и ровно, будто не лежит под Венти, уроненный им на скамью. Будто крылья Венти не распахиваются над ним белым пологом. Однажды Венти спросил его: — Ты не разочарован тем, что твой бог оказался таким? — Каким? — спросил Далия, целуя его плечи. — Живым, весёлым, наигранно беспечным, но на самом деле берегущим нас всех от любой беды? — Слишком много пьющим, — рассмеялся Венти. — У всех свои недостатки, — промурчал Далия, прикусывая его ключицу. И Венти выгнулся, приникая к нему всем телом, выдохнул: — Только Барбаре об этом не говори. Барбаре действительно не стоило об этом знать. Никому, кроме Далии, на самом деле не стоило знать о том, как Венти расстёгивает стоячий ворот, оставляя новые красные следы. Иногда поверх предыдущих. Далия спрячет их под одеждой и под образом. Небольшой их секрет, маленькое таинство. Венти целует его, едва не царапая язык и губы о клыки. Скользит рукой под одежду, гладит напрягшиеся мышцы живота, царапает кожу ногтями. Ведёт коленом по внутренней стороне его бёдер вверх, ощущая мягкую ткань штанов. Далия прикрывает глаза на несколько мгновений, выравнивает ритм сбившегося дыхания. Венти ему не помогает. Венти наклоняется и прикусывает кожу над выступающей тазовой костью. Далии всё же приходится зажать рот себе, потому что он знает: своды усилят любой звук многократно. Акустика здесь чудесная. Далия мягко, но настойчиво повторяет это своё: — Не здесь. — Но это мой храм, — возражает Венти скорее из принципа и из любви к спорам. — Почему я не могу делать здесь, что хочу? — У тебя всё ещё совершенно неправильное представление о религии, — говорит Далия, лёжа под ним на скамье в ореоле светлых, золотисто-розовых, как рассветное небо, волос. Лунно-серые глаза тихо мерцают. Алеющие губы раскрываются. Влажно блестят клыки. — Это собор, посвящённый тебе, но он не только для тебя. Он для верующих, ты должен уважать их интересы. Венти фыркает, но сдаётся. Позволяет поднять себя на руки, мягко подхватив под крыльями. — Ну и ладно. Тогда пошли на утёс Звездолова. Хочу небо, ветер, тебя и звёзды. Исполняй мои желания. Я в конце концов божество. Ты по одному моему слову должен падать подле моих ног. — С какой угодно стороны, — обещает ему Далия, а интонация его, как и всегда, обещает ещё больше. И Венти, удобнее устраиваясь на его руках, складывая крылья, ждёт. Интонация Далии обещает небо, ветер, его и звёзды. И вообще всё, чего Венти захочется. А ему захочется. Много и сразу. Далия понимает это лучше всех. Далия понимает его лучше всех, а потом именно он выносит своего бога из собора на руках.

И мой бог красив и пьёт без меры,

Отпускает тихо грехи.

Спят в его садах легионеры,

И теряют смысл пастухи.

Моя дорогая «Дерево растёт»