Культ Вельзевул

Вместо идеально сидящего дорогого костюма и строгих туфель – простые темные джинсы, стоптанные кроссовки, серая футболка и серая же толстовка. Архангел придирчиво оглядывает себя в зеркале: достаточно ли неприметен? Культисты не должны его запомнить. Не должны понять, что один и тот же не-человек приходит в их обитель каждое полнолуние, дабы принести себя в жертву, спасая очередную пропащую жизнь. В сатанинской церкви горят черные свечи. Трепещут ало-рыжие огоньки, трепещут, будто в безумной пляске смерти, причудливые тени на стенах. Выложенный черным с красными прожилками мрамором пол обжигает ступни сквозь кроссовки, точно Гавриил идет босиком по раскаленным углям. Ангельскую сущность скручивает жестокой агонией – столь густой оккультной энергией пропитано это темное место. Эти раны – раны сущности – не заживут с выдачей нового тела, продолжат причинять боль, какое бы обличье Гавриил ни принял. Такова вира за людские жизни. Такова вира за возможность видеть ее. Вельзевул ждет его у алтаря. – Я пришел принести в жертву тебе свою смертную плоть и отдать во власть твою свою бессмертную душу, – твердо произносит Гавриил – каждое его слово черные каменные своды подхватывают и повторяют на разные лады торжественным зловещим эхом – и прибавляет с усилием, чувствуя, как богохульство опаляет пламенем Преисподней глотку и сущность: – о божество. Вельзевул чуть заметно улыбается – торжествующе и плотоядно. Подносит Гавриилу кубок черненого серебра, изукрашенный гравировкой мух и скарабеев вперемешку с сатанинскими символами. Архангел принимает его, обжигая руку, подносит ко рту, ощущая, как слезает оплавленная кожа на губах – к счастью, культисты не замечают ничего в экстазе безумного ритуала. Медленно глотает опиум, растворенный в рубиновом вине, не сводя спокойного ясного взгляда с издевательски ухмыляющейся Вельзевул. О, она знает, как ему больно, как горит смертная плоть и бессмертная сущность в жестких оккультных тисках сатанинского храма. Она сделала всё, чтобы ему было как можно больнее. Чтобы он… перестал приходить, побежденный болью? Или продолжил приходить, невзирая на боль, раз за разом доказывая свою преданность… Небесам? Или… ей? Гавриил решительно сметает эти мысли в дальний ящик сознания. Он подумает их позже. Когда будет заполнять бумаги на выдачу нового тела. Или когда, обретя это самое тело, будет идти по залитым печальным фонарным светом ночным улицам – снова – к ней. Сейчас он должен быть предельно собран: пришло время умирать. По-прежнему глядя в глаза Вельзевул, архангел стаскивает толстовку и футболку. Небрежно швыряет их под ноги: этой оболочке одежда уже не пригодится. Вельзевул чуть заметно облизывается: Гавриил знает, ей нравится его тело. – Приди же в мои объятья, о человек, – голос Вельзевул звучит так ласково, что любого нормального человека взяла бы жуть. – Познай силу Вельзевул. Гавриил покорно ложится на жертвенный алтарь. Холодный камень обжигает спину, точно раскаленная жаровня – оккультные символы на нём вырезаны грубо, но явно со всей душой. Архангел замирает в ожидании, прекрасно зная: опиум на него не подействует. Прекрасно зная: на то и расчет. В его грудь втирают ароматное масло лимона – не Вельзевул, одна из девчонок-культисток. Гавриил безропотно позволяет это, хотя касания чужих рук ему почти неприятны. Если глядеть только на Вельзевул, взирающую на них с возвышения кафедры, можно представить, будто это ее руки скользят по его телу, мягкими движениями втирая в кожу теплое масло… И Гавриил глядит. Но представлять – не смеет. Вельзевул обращается к своим последователям, обещая силу и власть всякому, кто отведает в эту ночь плоти ближнего своего. С каждым словом голос повелительницы демонов набирает силу, звенит грозным эхом в черных сводах. – Да начнется черная месса! – провозглашает Вельзевул, когда сладкие лживые речи ее завершены, а жертва готова к употреблению. Она неспешным, величественным шагом спускается к алтарю, держа в руках ритуальный нож черного обсидиана. Слои черного и красного шифона клубятся вокруг ее тонкой фигуры, точно само пламя Преисподней служит сегодня Вельзевул одеянием. Демоница останавливается перед алтарем. Царственным, чуть снисходительным наклоном головы приглашает культистов подойти ближе. Гавриил смотрит только на нее. Жестокую, опасную… завораживающе великолепную. Чувствует прохладу ножа у яремной впадины и жар взгляда Вельзевул, опаляющего страстным предвкушением. Черный нож разрезает грудь. Культисты славят Вельзевул. Опиум ничуть не уменьшает боли. Гавриил молча сжимает челюсти, давая себе несколько мгновений притерпеться к ней. Невольно чуть напрягается под медленными, плавными, почти ласкающими движениями ножа, но не позволяет себе ни пошевелиться, ни отвести взгляда от лица Вельзевул. И тоже славит. Каждое слово богохульства жалит горло, вплавляется в сущность незатухающим раскаленным угольком. Но Гавриил продолжает говорить. Старается только следить за словами, чтобы речи преклоненного не превратились в речи влюбленного. Хотя порой ему очень хочется позволить им это превращение. Медленно, кусочек за кусочком отделяется от костей плоть. Культисты приходят в экстатический восторг, когда Вельзевул позволяет им угощаться. По мановению ее руки у алтаря появляется изящный столик с фруктами и вином. Вельзевул разламывает спелый гранат, и алый сок бежит по ее пальцам, мешаясь с кровью Гавриила на ее руках и губах, капает щедро на его губы, и он позволяет себе собрать языком этот почти-поцелуй. Культисты восхищенно гомонят, закусывая фруктами мясо архангела. Знали бы они, кого едят… Эта мысль заставляет Гавриила улыбнуться. Вельзевул перехватывает его улыбку и улыбается тоже. Гавриил не сомневается, она прекрасно знает, о чём он подумал. Верхний слой мяса съеден полностью. Вельзевул снимает с пояса расшитый скарабеями мешочек крупной соли. Подмигивает Гавриилу – и щедро присыпает белыми кристалликами обнаженно-алые мышечные волокна. Глядит выжидающе, с исследовательским почти интересом, точно задалась целью отыскать пределы его возможностей. И не находит их. Гавриил сжимает кулаки, дышит судорожно и хрипло, но выдерживает агонию в молчании. Соль выжигает и разъедает, точно жаровню прижали теперь не только к спине, но и к груди, точно едкий ядовитый пламень прорастает сквозь тело кровавым терном. Гавриил смотрит на Вельзевул почти с вызовом и выдыхает хрипло: – Славься… На сей раз ножа он почти не чувствует, такой болью полыхает каждая клеточка прошитой жгучим соляным терном плоти. Лишь продолжает глядеть на Вельзевул, смакующую его присоленное мясо. И почти признаётся себе, что любуется ею даже сейчас. Медленно обнажаются белоснежные рёбра. Культисты касаются их взбудораженно и заинтересованно, точно музейный экспонат трогают. Гавриил старается не ощущать ничьих рук, кроме Вельзевул. Почти получается, если смотреть только на нее. И Гавриил смотрит. Мяса остается всё меньше. Ритуал приближается к завершению. Гавриил выдыхает последние слова во славу Вельзевул, в последний раз называет ее своим божеством. Он ощущает ее руку, медленно погружающуюся в его грудную клетку, и успевает почувствовать, как сжимаются ее пальцы вокруг его пульсирующего сердца. И до последнего мига воплощенного существования глядит в ее глаза, полыхающие обжигающе-ледяным голубым огнем. Она слегка улыбается. Хищница, знающая, что жертва не уйдет. Даже не попытается уйти. А затем перед Гавриилом зажигается ослепительно-безликий свет Небес. Еще чуть позже, спустя несколько коротких приказов и заполненных бумаг, его сменяет меланхолично-уютный свет уличных фонарей. На архангеле вновь элегантный костюм и дорогие идеально вычищенные ботинки. Гавриил расправляет плечи, невзирая на боль, поселившуюся в самой ангельской сущности и разгорающуюся сильнее с каждым жертвоприношением, и быстрым шагом направляется к великолепному особняку Вельзевул. Архангел открывает дверь своим ключом – этот акт доверия Вельзевул так и остался ему непонятен – и поднимается в спальню. Вельзевул сидит перед туалетным столиком красного дерева и с медитативной сосредоточенностью смывает с лица черные и алые сполохи ритуального макияжа. – Вкусно было? – буднично спрашивает Гавриил. – Очень, – Вельзевул не оборачивается, лишь хищно улыбается ему в зеркале. Она закуривает тонкую сигарету цвета запекшейся крови и, изящно отставив босую ногу, слегка похлопывает ступней по мягкому ковру: – Иди сюда, сладкий. Гавриил покорно опускается на колени у ее ног. – Какая преданность… своему делу, – вкрадчиво говорит Вельзевул, выдыхая дым. – Я не позволю тебе портить мне статистику, – делано-равнодушно отвечает Гавриил. Вельзевул небрежно щелкает пальцами, заставляя новый костюм архангела бесследно исчезнуть – лишь брюки милостиво оставляет. – Такая преданность, – медленно, смакуя каждое слово, повторяет Вельзевул, – должна как следует вознаграждаться. И тушит сигарету о его грудь – точно напротив сердца. Гавриил терпит ожог молча, не пытаясь отстраниться, даже не морщась. Он знает: иной награды от Вельзевул не ждать. Изящным движением Вельзевул стряхивает пепел и вновь поджигает сигарету. Гавриил едва удерживается, чтобы не прижать к губам тонкую белую руку с острыми черными когтями. Еще миг – и эти когти впиваются в его подбородок, удерживают, не позволяя отвернуться. Будто он посмел бы отвернуться от нее… Развернувшись к нему всем телом, Вельзевул подается вперед и выдыхает горький дым ему в лицо. Гавриил с трудом сдерживает подступающий к горлу кашель, а она не дает ему опомниться, прижимается губами к его губам и снова выдыхает дым, заставляя дышать только им – дышать только ею. Гавриил не отстранился бы, даже если б не смог дышать вовсе. Он захлебывается в этом поцелуе, тонет в нём, растворяется в нём без остатка. Когда Вельзевул отстраняется – слишком быстро, мучительно быстро – невольно дергается вперед в безотчетном порыве еще хоть миг касаться ее губ, чувствуя себя умирающим от жажды путником среди пустыни, которому поднесли флягу с водой и тут же отняли ее, позволив проглотить лишь несколько капель. Но черные когти держат крепко, так крепко, что по шее бегут тонкие струйки крови. – Скажи, сладкий, зачем тебе всё это? – спрашивает Вельзевул, туша о него вторую сигарету. – Входишь в мой храм, даешь моим ребятам себя сожрать… Ведь на твоем месте могли быть те, кто и впрямь желает быть сожранным, – повелительница демонов плотоядно облизывает клыки. – Им вовсе не будет больно – они даже получат удовольствие… в отличие от тебя. Вельзевул склоняет голову на бок, смотрит так, что вмиг становится ясно: знает, прекрасно знает, что удовольствие он получает – удовольствие мучительное, извращенное, противоестественное, как сама его любовь к ней. – И каждое полнолуние в Ад будет отправляться новый грешник? – хмыкает Гавриил. Голос хрипит от дыма и боли. – Не дождешься, – архангел азартно усмехается. – Я даю шанс исправиться тем, кто пришел бы к тебе, не приди к тебе я. Даю им шанс попасть на Небеса. И улучшить нашу статистику. – Может, еще проповеди моим ребяткам почитаешь? – фыркает, кривясь, Вельзевул. Снова тушит о него сигарету. – Едва ли им это поможет, – в тон ей отвечает Гавриил. – Просто признай, сладкий, я чертовски хороша в искушениях, – еще одна струйка едкого сизого дыма в лицо. – Ты жестока, – ровно произносит Гавриил. Не упрек и не комплимент – простая констатация. – Спасибо, – обворожительно улыбается Вельзевул. – Для меня это одно и то же. Только одно мне неясно, – делано-задумчиво говорит она, изящно взмахнув рукой с зажатой в ней сигаретой. Колкий взгляд противоречит словам: всё ей ясно, яснее некуда – просто хочет услышать, добавить сладкую вишенку на верхушку многоярусного торта его сегодняшних страданий. – Если я так жестока – зачем же ты раз за разом приходишь сюда? Взгляд Вельзевул пронзает насквозь обоюдоострым клинком. Завеса дыма меж ними рассеивается, оставляя Гавриила беззащитным, безоружным и нагим – таким, как ей больше всего нравится. – Я прихожу… к тебе. Как же трудно, как больно признавать эту правду вслух. И в то же время как… освобождающе. – Прибавь еще: «божество», – Вельзевул хмыкает, но глядит испытующе. Гавриил слегка улыбается и, глядя ей в глаза, повторяет, обдирая глотку святотатством: – Божество.