Now that you’re gone.

всё «плохое» заканчивается, та и это «плохое» не обязательно настолько сильно, блин, плохое. он знал это с самого детства - тяжелая, но из-за этого даже насыщенная жизнь подсовывала прямо таки на блюдечке ему парочку примерчиков. его отца с пухом и прахом поймали, закатив в обезьянник; больше никто не ломал ему крылья при любой удобной возможности и не плевался при гневных лекциях о том, что даже носа за порогом старого и, в целом, не особо опасного дома, даже хижины, быть не может в априори. это уже большой такой пример того, что всё плохое заканчивается.  потом нагнули эту морщинистую тетю, с вечно зализанными назад волосами, крепко сцепленными лаком, от чего они казались грязными. кейго.. был благодарен ей, ведь она всё-таки президент комиссии, хоть уже и бывший, но в любом случае.. иногда его посещали мысли, что подростковый возраст, и эти пять жалких лет юности были просто пропущены, просто по нулям. но это происходит иногда, и это крайне ошибочное мнение, он понимает это. но это постоянное чувство скованности, беспомощности перед какой-то высокой шишкой, хотя теперь именно он является ею, до сих пор преследует его, отражаясь фантомным шелестом перьев в ушах. ему, честно, было достаточно того, что комиссия позволяла, но иногда хотелось говорить не по вызубренным шаблонам, хотя он иногда и предоставлял себе такую золотую возможность. хотелось так же, может, довериться своим личностным желанием, рассказать кому-то переживания, сказать хоть кому-то хотя бы: боже, я на стенку был готов лезть, когда в больнице осознал что на самом деле убил человека. но не заладилось. он просто не умел таким делиться. та и в целом, может, переживать это в одиночестве своего небольшого домика на окраине он любил больше, чем разговаривать с кем-то. но и хорошему тоже наступает конец. эта установка не нравилась ему ни коем образом, но он покорно мирился с ней, склонив голову перед богиней Судьбой. в его случае плохое с хорошим ушли вместе, взявшись за руку и даже поцеловавшись напоследок. что-то ему это напомнило, но может он просто правда слишком мелочный и сентиментальный. в любом случае. прежняя геройская комиссия по общественной безопасности была устранена, хоть и злодеями, но это не важно, война с великим злом и королем демонов тоже была окончена, теперь останется уложить на лопатки последователей великого зла, восстановить японию и, кейго точно знает, тогда наступит будущее, в котором у героев слишком много свободного времени. но в том то и проблема, что как герой он его не застанет. вместе с войной ушла и причуда. и, не то, чтобы таками как-то слишком убивался из-за этого, грустил или тому подобная депрессивная ересь. ну, времени как-то не было, та и он считал, что это подарок от жизни, теперь он по настоящему свободен и волен делать всё, что сам захочет. по личным желаниям он стал просить старателя и меру, пока только их, называть почаще его по настоящему имени, это даже порой вызывало слабую улыбку. но он просто не привык. ладно, не просто не привык, а вообще не знал, куда и как теперь податься. мы промолчим про топографический критинизм, который настиг его от того, что добирался везде он только на крыльях, а теперь не мог разобраться даже, как переходить между станциями метро. он частенько терялся когда именно его просили принимать решения по разным поводам, связанных с его должностью. и в целом, виртуозно прикрывал свою растерянность слишком драматичной ненавистью к бумажкам. хотя, он правда не любил работать с бумажками, и был рад, что вот пока этого еще мало, ведь всё равно основное дело на героях но в некоторых аспектах своей новой должности он всё-таки был уверен. ястреб далеко не беспомощный ребенок, это всем известно. и некоторый план действий у него был. хоть и он больше нацелен на светлое будущее, кейго знал, что раз у него есть власть, он ей воспользуется.  одним из первых пунктиков было расширение топа героев и, теперь, героических личностей, чей вклад в войну был так же велик. он планировал расширить топ, изменить систему ранжирования так, что бы не потерять все плюсы этой конструкции. так же, среди дел первой важности была помощь в организации или самостоятельная организация, хотя он знал, что есть человек с этой же идеей, поэтому не спешил с ней, реабилитационного, или какого там, название придумается потом, центра для помощи детям в критических ситуациях или при странных причудах. та и в целом помощь людям, кто не вписывается в нормы общества. не по своей воле, конечно же. не хотелось повторения ужасных историй членов именитой лиги злодеев. а лично ястребу… не хотелось, что бы кто-то проживал такую жизнь как он, как бубайгавара, а того хуже тойя тодороки. последний, кажется, навсегда оставил свой след в жизни ястреба не только в физическом плане, но и в ментальном. кейго искренне никогда не был уверен в том, что когда-то между ними крутилось, но был какой-то… дзен, может быть, или как это принято называть… залезем в воспоминания ястреба и окунемся глубже во всю кашу, которую он когда-то заварил почти случайно, не запланированно. в его миссии как раз был пунктик, о том, что нужно втереться в доверие в лигу злодеев, да так крепко, что бы поставлять героям первоклассную информацию. и кейго считал даже, что у него получилось справится с этой, ну на самом деле, сложной задачей, завоевав доверие переговорщика лиги - даби. по крайней мере, хоть и это был тяжелый процесс, в ходе которого пришлось многое сделать, например даже имитировать смерть топ джинса, но в конце концов мрачный и стремный злодей стал как-то.. больше наплевательски относиться к тому, что теперь второй герой топа тусуется с лигой. а после этого безразличия игра в доверие как-то затянулась. даби стало слишком много. сначала ястреба утянули в постель не в особо благоприятном мотеле, потом стали ходить в дом ястреба, о котором, между прочем, знал только сам кейго. а потом всё дома пропахло даби. и потом даби, даби, даби, даби. всё даби. и поцелуи в укромных уголках здания теперь уже паранормального фронта. и жаркий секс в просторных комнатах. и метки после этого. метки везде: на бедрах, ляжках, талии, груди, плечах.  на спине. большая ожоговая метка на спине. того самого человеческого доверия, на которое стал слепо и неосознанно надеятся кейго в своем подсознании, не было никогда. ни со стороны ястреба, ни со стороны даби. они грелись по утрам в объятиях друг друга, что можно было бы назвать подобием чего-то большего, чем обычного секса без обязательств, но никто не признался в своем прошлом в комфортных условиях и в приятных любящих руках, как бывает у людей. никто из них, может, не любил, но понять это мешали страшные жизненные обстоятельства и набитые шишки, которые давали о себе знать. жизнь ястреба - еще одна жалкая вещь, на которую даби было плевать. что касается самого кейго.. а он не знает. он знает только то, что предал всё, что выстроилось между ними. между ним и твайсом, жаль только, что это уже другая история. он изначально предавал даби, еще когда впервые позволил себя поцеловать, впервые ответил на всё это сам, когда стал поддаваться под властные руки, когда сошел с четкого плана своей работы и позволил сентиментальности выйти наружу. ему это аукнулось, очень сильно аукнулось, что приходилось переступая себя подниматься с больничной койки и через ужасную жгучую боль бегать по палатам больницы. почти единственным стимулом ко всему этому было то, что теперь была возможность узнать больше о личности даби. точнее про тойю. он пересматривал запись пару раз, разговаривал со старателем по этому поводу. а после решил переключиться на другие задачи, понимая, что может только закапать себя куда-то, если продолжит любопытствовать, а это тогда было как раз не кстати.  хотя ястреб тогда местами даже был счастлив. что-то такое теплое и новое играло в нем, где-то в районе груди, когда по утрам они просыпались вместе, в одной постели дома кейго и даби целовал осторожно того в висок, путаясь рукой в золотистом гнезде и чуть отросшими ногтями массируя голову ястреба. тоже он чувствовал когда сам мог тем же утром, пока кофе-машина делала две кружки кофе, прижать того к столешнице, и целовать, нежно сминая губы и томно дыша прямо на мертвецки холодную кожу. он запомнит точно навсегда, как аккуратно могла касаться его губ нижняя, сухая и безжизненная губа даби, контрастируя с еле теплой живой. навсегда запомнит навсегда руки, которые только в те моменты бережно оглаживали талию, прижимая близко близко к другому телу; когда они специально нагревались, совсем чуть-чуть, но и до такой степени, что у кейго просто мурашки шли по телу, а крылья пушились как у нахохленного голубя. но и навсегда запомнит грязную ступню, которая вдавливала лицо в пол. запомнит и с какой злостью эта же ступня давила на спину, заставляя ее неприятно хрустеть, хоть и хруст потом заглушался ужасным шумом огня, от чего давление на спину было сильне, и кажется кейго не мог думать тогда не про что, ведь звезды в глазах опасно увеличивались от болевого шока, а все в голове кричало: «больно, больно, больно!».  теперь, ястреб знает, что тойе было больней. давно, задолго до их знакомства, но определённо было. он не может сказать, было ли тойе больно после того, когда они совсем разошлись по своим крепостям «злодеев» и «героев», не пересекаясь больше до самого конца войны. когда-то даби, именно он, говорил кейго лично, что перестал чувствовать боль давно, поэтому ему самому плевать на ожоги, которые добавляются приятным бонусом к инородной коже, которая держалась на его теле с помощью скоб.  но может сейчас кейго думает, что и даби теперь тоже было больно. узнав, когда семья тодороки навещает его, он дождался момента, пока старатель уйдет и наконец сам пришел навестить даби. он находится там около недели, и ястребу даже немного жаль, что он смог прийти только сейчас.  даби уже не был похож на человека ни чем. даже глаза не горели больше, тускло и устало смотря в ответ в золотистые и наполненные, как обычно, чем-то таким..не читаемым, спрятанным, но явно какой-то эмоцией. а кейго тосковал. обмениваясь таким молчаливым контактом с тем, кейго правда позволил себе тосковать, чуть опуская веки и жуя губу. они долго молчали, смотря друг другу в глаза. тишину нарушали только пиликающие аппараты для поддержания жизни. но ни даби, ни тойя, не хотели жить. кейго как-то понимал это, и может опять поступал крайне эгоистично, что тосковал именно по тому, что этот человек не сможет как-то поменяться, реабилитироваться, что бы зажить спокойную жизнь, как обычный человек. таками бы наверное даже был бы готов помочь с этим. может, искупить и свои грехи, извиниться перед тем, сказать так много, что он хотел тогда, тем теплым утром правда сказать. но у них ничего не выйдет. у даби ничего не выйдет. не выйдет жить. а он и рад этому. —пришел просто попялится?  голос хриплый, настолько, будто говорит не человек, а просто вот так похоже на речь скрежет мел об доску. кейго даже вздрагивает слегка от неожиданности, уведя по началу взгляд, будто пристыженный, а после поднимая его обратно на тодороки и чуть хмурясь.  ему было нечего сказать. может, он правда просто пришел увидеться в последний раз, убедиться в том, что это не та ситуация из его любимого разряда «не всё так плохо, как может казаться». хотя это опять же слишком эгоистично. кейго знает это, знал еще с момента, когда запланировал эту вылазку в больницу, но его просто что-то тянуло сюда, к даби. иногда ему приходила в голову мысль, что встретившись они раньше, может быть всё смогло бы обернуться как-то повернуться по другому. раздался шумный кашель, будто вот вот тодороки выплюнет свои внутренности прямо в огородительное стекло. а после опять этот голос: —если да, то свали пожалуйста, не хочу видеть твою предательскую рожу в свои последние часы. —слушай, дай мне объясни-.. —мне хватает моего жалкого папаши, который приходи ко мне… - останавливаясь и судорожно выдыхая, даби опять разразился страшным кашлем. кейго слегка напряг плечи и поджал губы, хмурясь и тоже судорожно выдыхая. пиликающие звуки аппарата медленно замедлялись - ..каждый божий день. хотя.. - очередной судорожный выдох - мне интересно.. послушать тебя.. если.. у тебя есть сказать.. что-то стоющее. — спасибо. - кейго кратко кивает, сосредотачиваясь и сжимая руки в кулаки. чувствует как в груди что-то закручивается, что-то вязкое, противное, поднимаясь комом к горлу. но говорить надо. - произошло много дерьма за всё время, что мы были знакомы. и кое-что, что было до того, когда мы виделись в последний раз… на самом деле вселяло в меня надежду. слушай, наверное всё это жутко глупо и я прекрасно знаю, что ты сейчас думаешь - кейго не помнит, когда чувствовал себя таким неуверенным - но я честно рад, что тогда хоть что-то между нами складывалось хорошо. честно, у меня сейчас нет никакого фальшивого образа, я теперь просто не могу им пользоваться, и я правда хочу сказать, что рад, что знаком с тобой. и мне жаль, что я был предателем. что всё повернулось так, как есть. искренне жаль время кажется тянется вечно. слова даются слишком тяжело, ястребу кажется, что он мямлит их уже пару часов. и всё начинает плыть… кейго неудобно делиться этим личным, под кожей будто ползает куча мерзких личинок, ему теперь становится откровенно не по себе от всей обстановки. в ушах очень сильно звенит, а мир уходит из под ног. он не слышит, что медицинский аппарат начинает начинает издавать свои звуки ещё больше медленно. не слышит, что сотрудники просят ястреба выйти из помещения, не слышит их предупреждений, что состояние даби критическое кейго опять начинает слышать только тогда, когда даби опять заходится в слабом кряхтении, еще с большим трудом выдавливая из себя слова. он не кашляет, почти не дышит судорожно и шумно, просто хрипит, и хрипит так, что даже если встать рядом с ним и наклониться ухом ко рту, то тяжело будет разобрать о чем он говорит. но ястреб разбирает. и это заставляет уже его перестать дышать —я знаю, что ты влюблен в меня, кейго. тишина. пара секунд тишины. никто ничего не говорит сейчас точно, кейго теперь отчетливо всё слышит. и тут же в уши бьет слишком протяжный писк. он заполняет каждый угол палаты, заползая куда только можно. и один этот звук знаком каждому, кто даже никогда с этим, слава богу, не встречался. этот писк несет с собой только одну весть, только одну вещь, которая способна сломить собой даже самого сильного духом человека. он несет за собой весть смерти. он означает, что человек умер. сегодня второй раз скончался тойя тодороки. сегодня же умер и даби. больше его нет. он оставил за собой огромный след, на многих людях, проникая в жизнь каждого и меня ее своими искаженными взглядами. он изуродовал себя и всех, кто мог быть когда-то с ним близко связан. он убил множество людей и сам кончил так же. без лишнего, просто сгорев в синем пламени. таков даби. таково его существование. он точно оставит о себе память в сознаниях людей. он точно оставил за собой последователей. его точно не забудут. кейго знает это. но теперь даби мертв. дальше день ястреба был как в тумане. голова раскалывается. по ней как будто бьют молотком. безжалостно, со всей что есть силы. а в виски как будто стреляют с того самого АК-74. стреляют беспрерывно, словно магазин оружия бесконечный. и перед глазами хоть и тьма, но всё ужасно плывет; мигает красными и зелеными огнями, странные силуэты въедаются в глазные яблоки. он написал мере, что хватит на сегодня с него работы и отправился по маршруту магазин-дом. решил, что парочка жестяных ему сегодня не помешает. валялся дома на диване, летая где-то в прострации и отпивая пива из банки. и только одно было в его голове: пока он покупал пиво в супермаркете, там играла какая-то американская песня, мозг сам почему-то сфокусировался на ее словах, а знание английского помогло запомнить строчки припева. кейго опять подумал, что ему это что-то напоминает. и убедился теперь, что ему давно уже всё напоминает даби. нервно засмеявшись от этой мысли, он отставил банку на пол, сложив руки на груди и закрыв глаза. а после тихо замычал себе под нос: Never known such unhappiness Never thought it would be like this What will I do, now that you're gone?