Ozempic slut

Она любит кокет, делает дороги А я всё прощаю ей за длинные ноги

***

Она ебётся с кем попало — здравствуй, СПИД

10 лет, 10 лет я в России жил

***

Ты моя каваи, сука, ты моя любимая блядь Ты моя любимая шлюха, и я так боюсь тебя потерять

— Смотри, какая красивая циферка! Электронные весы показывают 40 килограмм 0 грамм. Сукуна в толщину с пейперс RAW Black (ультратонкий) и почти просвечивается. На Сукуну смотрят Мегуми из-под густо накрашенных ресниц и иконы, водруженные на холодильник. Холодильник жужжит. Иконы молчат. Ветер кружит занавесками и Сукуной по кухне. — С кем соревнуешься? Вопрос затягивает в вытяжку вместе с дымом травки. Мегуми знает ответ. Сукуне нравится быть милашкой-худышкой, легкой, как сахарная вата на палочках костей. Худышка Сукуна перемещает толстенный косяк из одного угла рта в другой и сует ножки в белых носочках в резиновые шлепанцы. Кружевные заячьи ушки, насаженные на ободок на ее голове, заполняют комнату шумом теней. — Как думаешь, че с весом делать? — она упирает руки в бока, и ее кулачки проваливаются в несуществующую плоть. На запястьях множественными шармами (зайчики, сердечки, цветки сакуры) гремят два браслета Pandora. — Не в кармане. Вроде хочется до 37 добить, а вроде и так норм. — Не играла бы ты сама с собой в кости, Сукуна. Доиграешься. — Да соблазн прост высокий. И перспективы хорошие, — она разводит руки в стороны и кружится. Если прислушаться, можно услышать перезвон костей, — вот, смари, че на сдачу дала девка. Сукуна виляет бедрами в джинсовой юбке до холодильника — в холодильнике недоеденная шавуха из хачдонерной, где работает Сукуна, спизженные киндеры и Ritter sport с кокосовой начинкой, сыр с плесенью (обросший плесенью), и упаковка нераспечатанного, вроде как не паленого оземпика. Блага датской фармацевтической промышленности. По крайней мере, чат GPT уверен, что оземпик не паленый. И советует вводить от 0,25 мг в неделю строго под наблюдением врача. На два квадратных метра кухни два недоврача, которые тянут на полноценного, с широкой специализацией. Недоакушер-гинеколог Сукуна и недохирург Мегуми. — Ладно, поиграю еще до 37, а там отожрусь до 40. Сукуна поддерживает пустоту желудка — Сукуна, девочка, выпорхнувшая из элитной школы, района, капиталистической семьи — из пустот поверхностных отношений и пустых материй. В желудке Сукуна оставляет только то, что не давит на его стенки; если пища давит на стенки желудка, то давит на остальные органы, и кожа растягивается, пытаясь вместить новую, разжиревшую версию Сукуны. — Не нравится мне содержимое нашего холодильника, — говорит Мегуми и смывает пену с раковины. — Не бойся. Рэ-Пэ-Пэ не заразно. Сукуна вскрывает упаковку и достает шприц-ручку, больше похожую на маркер — маркер, который выделит зоны с излишними жировыми отложениями. На фон Сукуна ставит видос «как сделать инъекцию Оземпика» с канала «Здоровое похудение и здоровый образ жизни». Мегуми протирает посуду полотенцем и раскладывает по выемкам держателя. «Препарат нужно вводить в жировую ткань. Оттяните ее вместе с кожей, и вводите медленно, а то иголочка маленькая, может просто вылиться и все, потратите впустую». Сукуна нащупывает эфемерную жировую ткань — кожа, как шелковая ткань, скользит поверх ребер. — Я в ебаной Субстанции, — говорит она и считает до десяти. Затем убирает шприц в упаковку и возвращает косяк в рот, жирно подведенный блеском. Из Сукуны не выходит ни капли крови — Мегуми представляет эксангвинированную кровеносную систему, как в учебниках анатомии в разделе «ангиология». — На меня не выдыхай, субстанция. — А чего эт ты так? — Батя учует. Телефон Сукуны ревет мелодией входящего звонка. Она цокает, сбрасывает звонок, но ей звонят опять. Опять и опять. — Ответишь, может? — Не буду я отвечать этому мудиле. Свобода для Сукуны сейчас — самое ценное, краснокнижное. Мудила запрещал Сукуне Сукуну. Запрещал Сукуне «быть»: общаться с родителями, гулять с друзьями, ходить без него в туалет. В жару она должна была ходить по квартире, которую снимала для них двоих (артхаус вайб модерн хоум), в закрытой одежде, пока мудила не возвращался с мудильских дел. Когда Сукуна порывалась расстаться, угрожал, что изрежет тело надписями «виновата Сукуна» и вскроется. Он ревновал ее к своему отцу, потому что считал, что Сукуне мало внимания. Он ревновал Сукуну к ее собственному отцу («этот хуй тебе роднее остальных — ты из него, блядина, вышла»). Когда Сукуна втихаря уезжала на учебу, он присылал ей кружочки с заброшки и клялся сброситься, если она «прямо сейчас, ебнрот, не вернется на родину». На День Святого Валентина он принес ей свиное сердце в подарочной коробочке с бархатным бантом. Сукуна пожала плечами. «Ну, не споры Сибирской язвы же». Она сфоткала презент и выставила в свой тг-канал на суд подписчикам (хачшеф с хачдонерной, парочка одногруппников, школьные друзья, барыга и Мегуми. Сукуна не стремилась в элиту РПП-трэш-блогеров, просто… документировала свою жизнь). Одним словом — мудила. — Ты говорила, что он у тебя в бане валяется везде. — Ну, петикантроп закупился симками. Петикантроп Сукуны, ее ex-карманный амбал. Лысый шизоид с эффектом «сепия» на каждой фотке в инсте, рассекающий в кожанке, милитари шароварах, берцах и эппл вотчах с алика. По профессии — спортик, которого Сукуна разводила на наркоту и беспорядочный, скучноватый секс. Сукуне нравился мускульный монолит под тугой гладкой кожей. Но не нравилось смотреть выше уровня шеи. Если насадить на тело Ивао другую голову, не инфернально-тупую и не засранную сталкерским говном, он, в принципе, не так уж и плох, НО. Но Сукуна наигралась, а у него осталась только необезбалеваемая, больная привязанность. Или неизлечимая. Сукуна со своей радиоактивной аурой пристроила в его здоровые клетки ебанутую мутацию. — А я тебе говорила… — Да-да, говорила. Откуда я знала, что у него сталкерские наклонности. Мегуми вытирает руки кухонным полотенцем и обнимает Сукуну: ее тело — сплошная кость. Затем Мегуми берет телефон и отвечает на звонок. — Слышь, не звони сюда больше, уебок. — Ты вообще кто такая? Трубу Сукуне дай. — А по ебалу тебе не дать? — Слушай, Ивао и тебя, и ее ушатает, Ивао всех спортиков нагазует, и тебе, и ей на ротан надает, если ты щас… Мегуми сбрасывает звонок и бросает номер в черный список. А потом переводит мобилку в режим полета. — Он хотя бы не знает, где мы живем? — Я не знаю, что он о нас знает. — Лучше бы ты сидела на старом хуе и не рыпалась. — Вообще-то я твоему совету последовала — найти нормального мужика. Сукуна крутилась в старческих руках преподавательского состава в их шараге до Ивао. И докрутилась — ее ебыри-полутрупы, рисовавшие ей зачеты за слюнявый минет в туалете, узнали о существовании друг друга. — Ладно, выезжать надо уже. Мегуми шерстит по дому: поправляет скатерть, закрывает, потом опять открывает окна, выбрасывает сыр и задвигает стулья. Затем несколько раз расчесывает коротко стриженные волосы и замазывает консиллером многотонные мешки под глазами. Искусанные губы горят красным на белом лице. — Ты чего нервная такая? Мегуми отмахивается и бросает короткое «ай». Сукуна застегивает розовую микроскопическую велюровую спортивку, паль с Wildberries под Juicy Couture, поправляет йогуртово-розовые волосы и розовый блеск, вылезший за пределы губ. В малюсеньком коридоре они обуваются, сталкиваясь локтями и коленками: Мегуми — в кроксы, Сукуна — в говнодавы от Demonia, эко-кожа, груда металлолома, высоченная платформа. Сукуна в готическом Барби-mode. А вообще, ей нравится быть на высоте и смотреть с высоты, на «насекомых», которые всеми правдами и неправдами пытаются залезть в ее самые сладкие отверстия. — А помнишь, как я в них от мусоров убегала? — А сейчас в них — в самое логово. Моя королева контрастов.

***

— Ты не говорила, что с батей в контрах, — говорит Сукуна. — Да ты и не спрашивала. — Не, ну, если хочешь об этом поговорить, давай поговорим. Сочные подробности чужой жизни насыщают меня сильнее, чем бургеры. — N-a-a-h. Еще не хватало, чтобы ты и с моим батей трахалась. У Сукуны помимо работы в донерке и зацикленности на своих костях есть еще одно занимательное хобби — она активно прыгает с хуя на хуй, собирает что-то вроде коллекции мужиков: либо амфетосовые сыновья шлюх (с ними просто «весело и ненапряжно») либо мужики, тронутые не первыми признаками распада. Некрофилка в зачатке. Любительница сыра с плесенью, легкого душка и серебристого пушка на яйцах. У Мегуми не психотерапевтическая специализация, поэтому ковыряться в склонностях подруги она не собирается. Возможно, ей нравится, что старым мудакам по большей части тоже поебать на Сукуну после того, как они ее отъебут (свобода-свобода-свобода). После отчисления Сукуна искала спутников в самых зловонных отверстиях интернета. Ее тянуло оказаться, например, в жирных, вонючих, волосатых складках какого-нибудь дальнобоя из-за передоза белозубыми, гладковыбритыми, говорящими на четырех языках интеллигентами, с которыми ее пытались спарить родители. Сукуна выселила из своего тела отполированную роскошью личность — ей не нужны лишние душевные килограммы. Сукуна тянет руку из своей розовой бездны, но ей плевать, кто протянет руку по ту сторону. — Это плохо, что ли? Раз у вас такие натянутые отношения, может, у него комплекс нереализованного отца? Вот прикинь, будет ебать меня и спрашивать «кто твой папочка?». Я вылечу ему психологическую травму силой женской энергии! — Не все пиздой лечится. — Вот восстановлюсь в шараге — напишу ебучую докторскую на эту тему. — Сначала восстановись. — Сначала познакомлюсь с твоим папулькой. Мегуми морщится и сворачивает на дорогу в лунных кратерах. — У него титьки больше твоих. И ребрами его заколешь.        Сукуна цокает и отворачивается к окну. На дне желудка Мегуми взбалтывается йогурт, просроченный на день, половинка банана и упаковка сырных Доритос. От тряски Мегуми хочет проблеваться. Машину колбасит из стороны в сторону, хотя Мегуми намертво вшита лентой ремня безопасности в водительское сидение. Мегуми трясет изнутри. Причина тряски? Причина тряски совсем скоро будет проперживать ей задние сидения. Лучше бы она дальше тряслась в его яйцах, а не ездила по зонам с передачками и в роли водителя-сопроводителя. Мегуми не помнила, когда в последний раз была его дочерью.

***

Папаша Мегуми вразвалочку проходит через КПП и закидывает на плечо лямку рюкзака. Стоптанные найки, он сам, затемненный черной спортивкой адидас и разлинованный белыми полосками вдоль рук и ног. Щеки гладко выбриты, лысая голова без вмятин и искривлений вертится вправо-влево, руки в карманах, спина и плечи чуть округлены, будто он не хочет занимать больше места. Он бросает рюкзак и кряхтя выгружается на заднее сидение. Мегуми косится в сторону Сукуны: оголодавшая душой, желудком и, самое страшное, пиздой, она обращается в глаза Бэмби, в выпяченные губы, которые сама подкалывала в свете зеркала ванной филлером с Wildberries, ласковыми, нежными руками с вытатуированными лого-крестами Chrome Hearts на фалангах над костяшками и нарощенными ногтями длиной с кухонные ножи в аптечно-кладбищенской эстетике: кресты в кружевных металлических сердечках, пластмассовые прямоугольники ксанакса, подвязанные гелевыми бантиками, пластмассовые лезвия и стразы. Мегуми не может представить, как обнимает отца, но может представить, как лучшая подружка фоткает новый маник на фоне его члена, а затем заливает фотку в свой нишевый телеграмм-канал на тридцать мертвых душ. И потом просит отца подписаться… «Нравится фоткать», — скажет Сукуна и хихикнет. Коленки Сукуны в синяках, замазаных блестками под сеточкой колготок. Расширенный зрачок в кайме голубой радужки. Кокет-шкатулка с поломанной пирсой, шармами Pandora, накладными ресницами и неаккуратным косяком. Сукуна в свете вспышки ночью, в камышах, голова низко опущена, руки висят вдоль тела, в толщину со стебель камыша. Подпись «типа я на обложке Кристал Кастлс». Сукуна на вписке, обнимается с девкой, рядом — водник. Подпись «Н2О, или просто добавь шмали». Петля на повешение из одуванчиков. Карты таро — шесть дьяволов из разных колод. Пьяная Сукуна в одних трусиках, рука прикрывает грудь. Объебанная Сукуна, влажный блеск зубов в улыбке. Кровь из носа Сукуны, сбегающая до подбородка. Скрин сообщения «Ты гнида ебучая я все ебало тебе…». Отправитель замазан, но понятно, кто. В общем, Сукуна живёт только моментом — когда момент запечатляет на камеру. — Дочурк, привет, — из голосовых связок льется шелк спокойного голоса. Сукуна замирает, чтобы его голос подольше держался в ушах и ласкал ее череп изнутри, оборачивал каждый нейрон — для мужика сорокапятилетней выдержки у него совсем… не такой голос. — Ты как? К плечу Мегуми тянется огромная лапа в пучках волос над костяшками. Сукуна замечает, как белеют костяшки Мегуми, сжимающей руль. — Здравствуйте! Сукуна оборачивается, надевает улыбочку и машет папаше Мегуми. Он даже не смотрит. — Чего ты, дочурк, не рада папке? — Рада-рада. Поедем уже. Лапа исчезает. Салон заполняется щебетанием Сукуны. — Вы не подумайте, Мегуми на учебу надо, а так она с ночного дежурства. Если бы я водить могла, забрала бы вас сама. Мегуми просто устала. Вообще, у Сукуны отобрали права на два года за выезд на встречку. Girl thing. Сукуна пребывала в глубоких алкогольных сумерках и элементарно не помнила, где лево, где право. Сукуна жалела машину — сама Сукуна была на пике минимального веса и даже испытывала удовольствие от картины: ее покореженное тело, ее остатки, doll parts, вытаскивают из убитой пятерки Мегуми, в которой все на «пятерку». Жертва аварии — тачка, а Сукуна — перформанс, пик возможностей человеческого тела, эстетики. Папаша Мегуми кивает и смотрит в окно. Сукуну прошивает голодом — и голод этот идет не из желудка, а из груди в паленом лифчике Victoria’s Secret с блестяшками на лямках. Паленый голод в паленой «хорошей» девочке Сукуне. Молчание склеивает губы Мегуми, на скуластом лице горят красные пятна. Взгляд прямой, немигающий. Она барабанит пальцами по рулю — каждый светофор встречает их красным. Сукуна смотрит в зеркало заднего вида. Мегуми и ее папаша пугающе похожи — с его лица будто сняли слепок лица Мегуми. Только у Мегуми лицо узковатое, обшитое невидимой нитью женственности. Папаша Мегуми смотрит на Сукуну — они соприкасаются зрачками в кривоватом, искаженном зазеркалье, и Сукуна вдруг чувствует себя мягкой и прозрачной с ног до головы, будто одними глазами он развязывает каждый шнурок, отстегивает все бретельки и заклепки, и пересчитывает ее, легкую, практически невесомую, по косточкам. Суровые складки у рта разглаживаются. В полутьме салона цвет его глаз не разобрать — глазные яблоки залиты черным, блескучим. Сукуна опускает голову. Тишина и напряжение выдавливают из него парочку бородатых анекдотов: « — За что сидишь? — За убийство. — А я за попытку… — Не расстраивайся, всё ещё впереди». « — Тут новенький с восьмёрки, говорит, у него адвокат — как лев! — Ха! У меня был как голубь… Всё обосрал — и улетел». Сукуна вжимается в сидение и косится на Мегуми. Смешно только ее папаше — он хлопает себя по бедру и запрокидывает голову назад. — Па… Давай без этого. Последние два светофора они проезжают в кладбищенской тишине. Их встречает вымокший до нитки двор, жмущиеся друг к другу пятиэтажные коробки, пустая детская площадка и голые клены, стыдливо прикрывающиеся ветвями. На небо вывешаны нестиранные простыни облаков. — Дочурк, отвезти бричку твою на мойку может? — голос Тоджи сквозит неловкостью и смущением: Сукуне становится жалко его и стыдно за Мегуми. В салоне подмораживает — от Мегуми исходит арктически-холодная обида. — Со своей машиной я сама разберусь. Папаша Мегуми подхватывает рюкзак и хлопает дверью. В ноздрях стоит запах ядреного одеколона. — Знаешь, каким бы брендом был твой батя? — Каким? — Адидас. — Очень креативно… — Да не, это не потому, что он в адиках рассекает. По ощущениям от общения минимум три дорожки в день, минимум. Мегуми вздыхает. — Он просто от гражданки отвык. Не корми его жирным, я доставку заказала на обед, овощи-фрукты, крупы. Шавуху выкинь. И косяками не делись. И про службу не спрашивай. — А почему не спрашивать? — Да потому что… — Мегуми упирается лбом в руль, опять вздыхает и поднимает голову, — вернулся домой целым телом, но отсутствующим мозгом. А его бесит, что тело не отражает его геройств. Ну только вон на морде шрам. Знаешь как он его называет? Поцелуй смерти. Говорит, лицо на две части, как кустик было. Он много пиздит. Особенно про службу. Вообще ему не верь. — А я бы послушала о геройствах твоего папочки. — А я даже не сомневалась в тебе, подруга. — А че с батей вообще твоим произошло? — Контуженный он. — А как… и где… его контузило? — Не ебу. В Чечне. Или на суде по разводу. Или и там, и там. — Мегуми отстегивает ремень безопасности и поворачивается к Сукуне всем телом. — Не лезь к бате. Он чокнутый, мать пиздил. Полезешь — твой бейби-фейс вдребезги разобьется. — Воу-воу, полегче, папкоебка. Не нужна мне твоя подошва. Мегуми долго смотрит на Сукуну и отворачивается. Мегуми не верит ни единому слову Сукуны.

***

Мегуми ретируется на пары, Сукуна — в свою комнату, щедро выделенные ей кладовые квадратные метры. Матрас на полу, обтянутый белым постельным бельем, стопки книг с меда, которые Сукуна не сдала в библиотеку, на них — лампа с гиперлордозной шеей и розовым цветком плафона. По другую сторону матраса тумбочка с атрибутами обрядов саморазрушения Сукуны. Феназепам, полупустые блистеры от атаракса и гидазепама, вибратор и батарейки, упаковка лезвий Rapira, завернутая в кружевные трусы. Таблетками Сукуна закидывается почти каждую ночь. Они, совсем крохи-малышки, расковыривают ее огромные мозги и коверкают рандомные воспоминания до неузнаваемости. Однажды Сукуна каталась на лошадках с родителями в загородном конном клубе. Вечером они пошли в парк аттракционов, и Сукуна каталась на карусели. Пластмассовые лошадки, насаженные на конструкцию, переливались золотом и серебром и двигались под музыку с повторяющимся мотивом. После блистера атаракса Сукуне приснился тот же парк развлечений, те же карусели, только лошадки были настоящими и мертвыми, и пахло не сладкой ватой и попкорном, а гнилым мясом. Мухи облепили глаза и колоннами заползали и выползли из раскрытых морд. Вместо огней гирляд — гирлянды вздутых кишок и вывернутые наружу ребра. В порезах от лезвия нет ничего особенного. Оттенок боли один — красный. А в самоповреждении, не видимом невооруженным глазом, есть некая прелесть, непредсказуемость, новизна. Для полного комплекта не хватает заразиться каким-нибудь неизлечимым заболеванием. ВИЧ, гепатит, туберкулез. Если бы Сукуна жила одна, то давно бы превратила квартиру в эпицентр холеры или дизентерии. Или бубонной чумы. Сукуна накидывает ночнушку: розовая шелковая ткань заканчивается на животе, соски и плоть, отдаленно напоминающую грудь, заглушает пена кружев с бисерной вышивкой. Сукуна расчесывает волосы, брызгает духами (засахаренное вишневое варенье) на заднюю часть шеи и сует ноги в «парадные» домашние тапочки с розовыми помпонами. Милашка в розовом. Приезжает курьер — он заикается через слово и не знает, куда спрятать большие карие глаза с нерусским теплом в расширенных зрачках. Сукуна забирает из его рук пакеты, кокетливо благодарит и желает хорошего дня. Папаша Мегуми курит в открытое окно: улица пинает в кухню шум с детской площадки. Сукуна раскладывает продукты по холодильнику. Папаша Мегуми крепко затягивается — его щеки проваливаются, под кожей прорисовываются красивые лицевые кости, — и щелкает бычком. Сукуна отлепляет от него взгляд и принимается изучать КБЖУ творога. Буквы расползаются, как муравьи. — Может, вам приготовить что-то конкретное? Он заваливается на диван и ныряет лапой под подушки за пультом. — Что сама будешь — то и мне сваргань. Сукуна убирает творог на полку с оземпиком. Телевизор вещает обеденные новости: биолаборатории НАТО разрабатывают новое биооружие, Грета Тунберг и Пентагон уничтожают российские морозы и ослабляют национальный дух, Иисус был славянином, британские ученые заявили: Кадыров — самый уважаемый человек, о котором они ничего не знают. Сукуна моет фрукты и нарезает их в салат. Затем заливает теплым йогуртом и перемешивает. Одну миску ставит на стол — для себя, другую подносит к Тоджи. Он сидит, раскинув руки по спинке дивана и разведя ноги широко в стороны. Трико натягивается на коленных чашечках, переливается на плотных длинных бедрах, на которых так много место для маленькой упругой задницы Сукуны, ограненной тренировками Хлои Тинг; он отмахивается от салата и встает, и Сукуну поражает разница в пропорциях их тел. Она едва достает ему до груди, где вместо сердца — белое лого-цветок адидас. — За столом давай. В ответ она хлопает нарощенными розовыми ресничками с лисьим изгибом и упархивает к столу. Тоджи скидывает олимпийку. Авитаминозно бледная кожа режет Сукуне глаза (ей тоже смертельно не хватает витамина D). Может, позвать его в солярий, отвести к барберу, на мужской маникюр, подарить отливант Dior — Savage и вытащить из зековской запущенности потенциал, который Сукуна не может… — У вас кроме этих бабских мензурок есть нормальная посуда? …не разглядеть. Большой потенциал на уровне ширинки. Чашка и блюдце из FixPrice под фарфор смотрятся в руках Тоджи несуразно, крошечные, как из детского чайного набора. Сукуна обещает прикупить ему посудный набор посолиднее и прячет губы за своей чашкой. Тоджи осматривает ее, откровенно, заинтересовано. — Ты дама красивая, — выдает он и прихлебывает чай, — только на кой хер организовала на своем личике центр приема металлолома? Укус ангела, септум, бридж, третий глаз. Это железо — на поверхности Сукуны. В ее теплой розовой плоти прячется смайл, прокол поперек языка, позолоченные колечки в сосках, бабочка под цветком пупка, «Кристина» на лобке, как стрелка компаса, всегда указывающая на клитор Сукуны всем заинтересованным. Сукуна улыбается и прикусывает нижнюю губу. Папаша Мегуми даже не представляет, сколько в ней полезных ископаемых. — Нравится на солнце блестеть. — Да ты сама, без этого всего, как солнышко. Сияешь. — Восприму за комплимент. — А целоваться как с тобой такой? — Никто не жаловался. — Интересно. — Ну вы поцелуйте, а там посмотрите. — Какая ты шустрая, солнышко, — он накалывает на вилку кусочек яблока, политый черничным йогуртом, и отправляет в рот. Зубчики стукаются о его зубы, удивительно белые и ровные, — хочешь житейскую мудрость? — Давайте. — Прежде, чем лезть губами к сидевшему мужику, стоит узнать, по какой статье он чалился. — Мне Мегуми рассказывала. 228 Статья УК РФ. Сукуна примеряла эту статью и красовалась перед зеркалом жизни: статья очень шла ее настоящей, теневой биографии, а не ванильной бутафории из личного дела в архиве шараги. Не то, чтобы Сукуна хотела отсидеть — Сукуна хочет представлять из себя что-то. — И что скажешь? — Добавлю: я классно делаю минет. Тоджи ухмыляется — Сукуна с робким кокетством улыбается в ответ; наконец-то ей удается выбить из него эмоцию, как пыль из залежавшегося, стоптанного ковра. От его взгляда Сукуну мажет сильнее ксана. — Тебе лет-то достаточно, чтобы слова такие знать? — Более чем достаточно, чтобы такое предлагать.

***

Папаша Мегуми выплывает на кухню в облаке сигаретного дыма, старых голубых джинсах и незастегнутой фланелевой рубахе. Взгляд Сукуны задерживается на взлетно-посадочной полосе темных курчавых волосков от пупка к увесистой бляхе ремня. Зрелище, к которому Сукуна не может привыкнуть — глазные яблоки обволакивает жаром, перетекающим на уши, щеки, грудь, под юбочку… С его появлением квартирка стала для Сукуны бесконечной: они бесконечно делают что-то. Вместе. Смотрят зомбирующие новости на Россия24, моют посуду — Сукуна моет, Тоджи — с ОКРной тщательностью натирает полотенцем каждую вилочку-ложечку до зеркального блеска и проверяет в них свое раздробленное (вилки), вытянутое, сплющенное (ложки) отражение. В доме появляются средства для уборки, о существовании которых Сукуна не подозревала: «Би Клин Плюс» для удаления неорганических загрязнений (ржавчина, известковый налет, мочевой камень), «ХИМИТЕК Интерьер», для ежедневной уборки пола, «ХИМИТЕК Чароит» для стёкол, зеркал, светильников, застеклённых элементов мебели и дверей, тонированных стёкол, «ХИМИТЕК Чудодей-Полипром», для удаления комбинированных загрязнений, и, как выразился Тоджи, «классика»: Mr. Propper, Glorix, Аист — пол и стены, Domestos «Ультра Белый», Cleaner Bath Ag+, Санокс — ванна и туалет, «Cif: для кухни», Sanitol «Для стеклокерамики», BAGI «Шуманит Жироудалитель», Cillit Bang Анти-НАЛЕТ, Vanish «Чистота и свежесть» — для сложных загрязнений. Тоджи расставляет по всем свободным полочкам иконы, которые получает в ребе для осужденных (он со святой приверженностью посещает ребу по графику понедельник–среда-пятница). Возле телевизора вырастает гора православных журналов, и Тоджи переодически почитывает их (у Сукуны мучительно руки чешутся — изнутри — от желания вложить между страниц свои распечатанные нюдсы). Они трое, Сукуна, Мегуми и ее папаша, слабо тянущие на святую троицу, оказываются под круглосуточным наблюдением святых и Господа Бога. Тоджи вычищает все поверхности в доме: вытирает пыль даже на холодильнике и на шкафах, отодвигает диваны и кровати, натирает плафоны и провода. Сам моется по три-четыре раза в день, и за ужином жалуется на сухость кожи и кровавые трещины на руках. Тоджи проваливается в беспамятство — забывает, протирал ли пыль, мыл ли холодильник, перебирал ли содержимое морозильника, мылся ли. Поэтому у них становится стерильно, как в операционной; Сукуне, в принципе, приятно обитать в чистоте и порядке. Внешний порядок вызывает ощущение порядка внутреннего, но только ощущение. Сукуна, на самом деле, очень-очень грязная девочка, хуев в ней побывало больше, чем килограмм в ее теле, и грязи в ней больше, чем веса. Сукуне хочется, чтобы Тоджи хорошенько отыме… отмыл ее изнутри. А потом забыл об уборке и отмыл ее снова. И снова. И снова… Протер каждую полость, посадил на… духовно-моральную диету, рацион которой — его губы, его руки, его член… Уборка в позе «69»… Иногда Тоджи говорит медленно, будто жует буквы, и забывает, с чего начал разговор. Телевизор смотрит на минимальной громкости и вздрагивает от сигналки за окном, шума детей за стенкой, звона посуды, звонка в дверь. Иногда бродит по квартире среди ночи: однажды Сукуна застала его, в одних семейниках, с растрепанными волосами и взглядом, совершенно отсутствующим, напуганным, будто он смотрит куда-то в прошлое. Сукуна подошла к нему и тронула за руку, и его отбросило от нее, как от взрыва — он поднял голову, и только тогда в глаза вернулся он, Тоджи, осмысленный, присутствующий. Сукуна спросила «обнять вас?», и он кивнул. Они переместились на диван, он опустил голову на ее колени и обнял их так крепко, что зазвенели кости. Тоджи так и уснул на ней, а Сукуна все смотрела на его седые виски, на воронку ушной раковины, на темный проход в его голову, в которой, наверное, творилось страшное: он вздрагивал, поскуливал, дрожал, махал руками, пытался ползти. А на утро не мог понять, почему проснулся в руках Сукуны. Сукуна не стала смущать его и молча ушла к себе, отсыпаться. Потом полдня штудировала учебник о ПТСР онлайн и пришла к неутешительным выводам. Еще, они вместе завтракают. Сукуна — оземпиком (который, к слову, отлично приживается в ее теле: ни тошноты, ни рвоты, ни диареи. В пищеварительной системе Сукуны, в органах репродуктивной системы — только бабочки. Бабочки и оземпик), Тоджи — кофе 3в1 и ватрушками с творогом. Его пристрастие к ватрушкам — единственное, что напрягает Сукуну. Ватрушки с творогом напоминают Сукуне опухшую кандидозную пизду. Она прикидывает, как его рот бы выглядел на ее пизде, здоровой, чистенькой, гладкой после курса лазерного удаления волос. После смен в хачдонерной (лучше бы Сукуна дальше продавала нюдсы талибам в телеге) они выбираются в бар. Тоджи приглядывает место с краю. Если кто-то занимает его место, Тоджи просто хватает человека за шкирку и снимает с высокого стула вне зависимости от мясных габаритов. Мало кто рыпается. Но если рыпается, то Тоджи всекает: молча, с размаху, по-киношному. С незнакомцами и обслуживающим персоналом он говорит командами, в которых звучит непререкаемая мужская власть. Он любит быть хозяином положения, понимает Сукуна. С Мегуми не говорит вообще — она за баррикадой обиды, учебы и дежурств, а на Сукуну вымещает любовь, накопленную для Мегуми, и трезвый запрещает ей пить что-либо крепче колы, а поддатый протягивает бутылку пива с горлышком, согретым его губами. Сукуна насыщается его неотесанной, оставляющей занозы любовью, и гудит всеми порами. Поверхностная вибрация отдается во внутренние органы, и случается страшное — Сукуна перестает запоминать их разговоры и его взгляды. Ее гложет любое их отсутствие… Сукуна наступает на одни и те же грабли — со старым, но многообещающим хуем. … а Тоджи, в целом, отлично вписывается в микрофлору квартиры. Свистит чайник, голубой цветок газа вянет: Тоджи заливает порошок под кофе кипятком и садится к Сукуне. Сукуна откладывает бешено вибрирующий телефон, аккуратно и медленно, как гранату с вынутой чекой. Помидоры дольками, огурцы дольками, сметана минимальной жирности, соль и перец. Тоджи стаскивает с досточки кусочки овощей и забрасывает их в небритый рот: его пальцы танцуют с лезвием и ни разу не попадают под него. — Чего скисла? Глоток. Кофе скатывается по мощному горлу. — Да все нормально, не берите в голову. — Как не берите. Вон, — он зачерпывает сметану чайной ложечкой и пробует, — аж сметана скисла. Сукуна вздыхает и откладывает нож. Телефон змеится по столу. — Бывший мой, козлина. Заеб… достает. Расстались давно, все не отстает. К удивлению самой Сукуны глаза ей заливают слезы. Она собирает капли с нарощенных ресниц и растирает их между пальцами. — Хочешь, поедем, по коленям ему постреляем? — Я не умею стрелять, — всхлипывает она. — Я научу. — А пистолет у вас откуда? — А бывший такой у тебя откуда? Сукуна молчит. — Ну хочешь, припугну его? — А вы можете? — А ты меня с дочуркой помирить можешь? — Могу попробовать. — Давай тогда, наряжайся и поедем. Стряхну нафталин, что ль. Сукуна сбрасывает Ивао СМСку с просьбой о встрече на «их» месте. Место — старый детский лагерь, окруженный квадратом леса, в котором они занимались не детскими вещами. На двор наложены фильтры серости. От лета ничего не осталось, только на стене соседнего подъезда татуировка зеленым граффити. Тоджи садится на водительское. Не пристегивается. Сукуна наблюдает за его руками, легкими и ловкими, только на вид неповоротливыми, поверх руля: он водит в манере чуваков из тиктока, расправленной ладонью, лаская, плавно выкручивая руль из стороны в сторону. Иногда поддает внизу коленом. Сукуна представляет, как он разводит ее бедра в стороны коленом и сладко напирает на эпицентр ее сладости. Сукуна витает в розовых облаках сахарной ваты. Отовсюду на нее смотрят зеленые глаза в черных ресницах, и Сукуна — в мякиш. — В интересных местах молодежь нынче трется, — говорит Тоджи. — Как приходится.

***

— Ивао не понял. Ты че тут забыл, дедуль? — спрашивает Ивао и кивает Сукуне. — Новый хахаль твой? В их мирке не осталось солнца, но Ивао, белый, лысый, с минерально-голубыми глазами, переливается, как кусок льда. Он похож на скулшутера из «Слона». Сукуна — Барби из трущоб. А Тоджи… — Допустим, — говорит грубо и резко, в очень много тестостероновых децибел. — Чет Ивао вам не верит. — Плохо знаешь уже не свою подружку. Тоджи по-хозяйски тянет Сукуну к себе. По лицу проезжается удивительно нежные губы и грубый, щетинистый подбородок. Рот обволакивает морозом — Тоджи, наверное, несколько раз почистил зубы. У Сукуны ощущение, что она целует разрезанный тюбик зубной пасты с ментолом, водит языком по соединительным швам. Или облизывает качели. Вот бы прилипнуть… Намертво. Однако Тоджи выпускает ее из своей плоти глубокой заморозки. Ивао пару раз хлопает в ладоши. — Ебаный погорелый театр. Вы на серьезе думаете, что Ивао настолько тупой? Что Ивао поведется… — У меня для тебя плохие новости, приятель… Тоджи закидывает руку Сукуне на плечо: она чуть не проваливается под землю от тяжести. Такой спокойный. По нему плачет реклама Пустырника. От чувства защищенности и надежности Сукуну заливает теплом — от волосатой макушки до безволосого лобка. — Еще раз тебе повторяю, отвали от нее. — Нет, Ивао тебе повторяет: отвали от подружки Ивао. — Раз ты по-хорошему, по-людскому не понимаешь, — Тоджи запускает свободную руку под куртку и достает ствол. Руку с Сукуны не снимает, — может, в твоей башке пару отверстий проделать, чтобы было, куда уместить мои слова? — Серьезно, пукалкой будешь пугать Ивао, дедуль? Ты только базаришь кучеряво. Тоджи стреляет — пуля снимает с дерева позади головы Ивао скальп и стряхивает желтую листву. Ивао смеется, придерживая живот. Он так же смеялся, когда Сукуна спотыкалась, ударялась до синяков, резалась при готовке. Ебаный садист. Тоджи вдруг обнажает совершенно незнакомую Сукуне, злую, армейскую, мужицкую силу, и впечатывает кулак Ивао промеж глаз. Сукуне мерещится, что его глаза по-мультяшному вылетают из глазниц и исчезают в траве. Тоджи таранит Ивао плечом, сбрасывает на землю и бьет: лицо под кулаками хрустит, как яичная скорлупа. Зубы разлетаются в стороны. Деревья дрожат. Сукуна дрожит, в ней куча сквозняков, оставленных открытой одеждой: промозглый ветер обдувает шею, грудь и талию. — Еще раз замаячишь хотя бы за сто метров от нее — сделаю инвалидом, понял? Фарш на месте лица Ивао булькает буквами «И-в-а-о-п-о-н-н-я-л». Тоджи вытирает руки о футболку Ивао «Я русский» с лентой триколора. Как все просто в мире мужчин: кулаки, пушки, кровь, и любая проблема решена. Ивао никогда не защищал Сукуну. Его дружки-спортики с одним баллом IQ на десять человек отпускали дебильные шутки в стиле «а ты за че там держишься, бро, в ней костей, как в карасе весной» и т.д. Ивао ржал громче всех. И шутки — самое безобидное из «спортиковских устоев». Для них в пределах нормы делить одну жилплощадь, жратву, «баб». Столько мышц и тестостерона, и все бестолку, если нет мозгов. Men. — Слушайте, а можно мне пострелять? — Конечно можно, солнышко. Он вкладывает в ее руку пистолет, оплетает пальцы вокруг металла и пластмассы, хранящих тепло его кожи. Сукуна стреляет в пустое небо, с которого сбежали все ангелы и даже Бог. Русское небо. От кончиков когтей до плечевого сустава пробегает ток. Сукуна взвизгивает от восторга и стреляет еще и еще, пока не заканчиваются патроны. Тоджи забирает у нее пистолет. — Видишь, как классно просто пострелять. А знаешь, как классно стрелять в тех, кто мозги ебет? — Тоджи кивает на корчащееся мясо Ивао. — Да ему хватает, наверное. Тоджи пинает Ивао — тот стонет и замирает. Сукуна отдает Тоджи пистолет, сталкиваясь с его раскаленной рукой. Он собирает ее пальцы в горсть с растерянной нежностью: — Замерзла? Сукуна кивает. Тоджи накидывает на нее свою кожаную куртку, пропитанную запахом сигарет и одеколона. Она могла бы поместиться в его карман, doll-sized малышечка, Дюймовочка на транках. Тоджи поддевает Ивао носком кроссовка и переворачивает его на живот, лицом-кашей в кашу из гниющих листьев и грязи. Сукуне хочется опуститься в грязь следом за Ивао и тщательно отсосать у Тоджи от волны мрачного, черного, почти злого возбуждения. THE man… — Вот теперь хватает. У Сукуны включается остро-рентгеновское восприятие мира: сильнейшая сенсорная, звуковая, чувственная перегрузка. Она дрожит в предвкушении изрезаться, обдрочиться, обожраться атараксом и уснуть, чтобы ее мозг переработал случившееся в ролик, достойный Девятого круга даркнета.

***

Домой они возвращаются поздно — желтые фонари разбавляют йодистую темноту двора. Пока бегут до подъезда, Тоджи придерживает Сукуну за локоть: она то и дело спотыкается, в своих говнодавах Demonia, о тротуарную плитку, проложенную по двору — кто-то будто неудачно сыграл в Тетрис, пока прокладывал ее. О кожу ударяются снежинки размером с речной жемчуг. — А вы не знаете, где можно купить пейперсы? — спрашивает она и вешает куртку. Волосы Тоджи блестят — снег успел растаять. Зелень радужек подмерзла и почернела, кожа белая, как свет флуоресцентной лампы. Или это сияние, идущее изнутри. И видимое только Сукуне… — А тебе кому? — Да себе… стресс бы снять. — На кухне подожди. Тоджи возвращается с раздутой спортивной сумкой. Молния натянута до скрипа, и замочек выскальзывает из рук его и съезжает к основанию. Тоджи показывает ей упаковки с импортными пейперсами: Glass, Bambu, Raw, Randy’s. Сукуна выбирает Raw — Сукуна хочет в мясо сегодня. — Может, еще что-нибудь хочешь, солнышко? Голос вкрадчивый, ласковый — он гладит этим голосом Сукуну под одеждой, по коже, по внутренним органом, особенно тщательно — по тем, что установлены ей в животик матушкой-природой. Она заглядывает в полиэстровое нутро, начиненное упаковками от транков и коробочками с оземпиком. — А оземпик за сколько отдадите? — Если этим мы купируем твою грусть — забирай просто так. Сукуна поднимает голову, смотрит в глаза Тоджи и путается в зелено-черном кружеве, которым вытканы его радужки. Ее окатывает чисто женским, горячим, влажным желанием отсосать ему. — Знаете, как я понимаю, что мне действительно нравится мужчина? — Как? — Хочу родить от него. Вижу и представляю, какие у нас будут дети, — Сукуна гладит себя по плоскому животу под маечкой с оборками. — И сколько у тебя детей? — Нисколько. — Афганка своя у тебя? — Афганка? — Сукуна хихикает, — какое устаревшее название. Вы переоцениваете качество современных наркотиков. Максимум таджикская резина. — Понял, — он роется в сумке. Сукуна роется взглядом в мышцах под его футболкой, — мое будем тогда. К вопросу мужиков. Думаю, тебе никто не нравился по-настоящему. — Нравился… просто я наркоманка без образования и какой-либо адаптации к жизни. У ребенка не будет шанса на соцлифт. Я сама в соцподвале… — Сукуна подавляет смешок, и он шипит в горле как конфета «Шипучка», — не хочу потом на Мужском/Женском оказаться. А так… вот вы мне нравитесь. — От меня ты вряд ли родишь что-то хорошее, — Тоджи ведет кончиком красного языка по краю пейперса. Его язык — самый яркий элемент в их серо-сером волчьем мире. Интересно, член у него такого же цвета? — Скис уже. И в яйцах все скисло. — Зря вы так о себе… — А что у тебя, судьба не судьба с тем, кто раньше нравился? — Отношения с «судьбой» вынули из меня душу, — Сукуна вздыхает и прижимает руки к груди, — теперь хочу запихнуть ее обратно. Но для моей души нужны очень крепкие руки и крепкий… Сукуна не договаривает: вцепляется в футболку и тянет Тоджи на себя. Ведет языком по узору шрама и сухим губам. Тоджи раскрывает их и впускает Сукуну в себя. Ей хочется залезть ему языком до самой глотки и лизнуть голосовые связки, из которых течет его голос, голос, от которого течет Сукуна. Она отрывается от его рта, продолжает поцелуи поверх одежды и устраивается у него между ног. — А вы меня не разденете? — спрашивает Сукуна и жмется щекой к бедру в грубой джинсе. Ногти мешают раскрыть пряжку ремня, и Тоджи отнимает ее руку от вздутой ширинки, целует пальцы и ведет носом по изнанке ладони. По его щекам струятся тени от ресниц. — Сладкая девочка, — выдыхает он и покусывает ее плоть, разлинованную скриптом жизненного сценария. Есть ли хоть в одной закорючке, хоть в одной линии предсказание о том, что Сукуна будет сосать у отца своей лучшей подруги?.. — зачем тебя раздевать. Я и так доберусь до всего, что мне нужно. Он расстегивает ремень, но молнию оставляет на Сукуну. Под ногтями Тоджи багровые полумесяцы, костяшки припухшие и обведены красным. Наверное, ему больно. Наверное, минет станет отличным обезболивающим. Сукуна нежно оборачивает пальцы вокруг его члена и замирает. Вот бы… — Что-то не так, солнышко? — Это наверное покажется вам странным, — Сукуна задыхается на каждом слове. Легкие перенасыщены кислородом; она выдыхает, но ее все равно распирает до треска, — можно… сфотографировать? Он улыбается и гладит Сукуну по затылку. — Тебе все можно. Сукуна вытаскивает телефон из заднего кармана и фоткает со вспышкой. Капля, вытекшая из члена, еще не помутнела и красиво переливается на лиловой толстой головке. Сукуна хочет поблагодарить его, но «спасибо» рассеивается по рту. В следующий раз она попросит записать на видео весь процесс. Без лиц. И разошлет «русское, с разговорами», или «осушаю яйца отца лучшей подруги», по всем порно-пабликам и каналам. — Вы уже представляли, как трахаете меня? — Руки стер представлять. Сукуна улыбается, накрывает головку губами и кружит по ней языком. Тоджи подается тазом вперед. Диван натужно скрипит. Тоджи зажмуривает веки. Тени танцуют по его лицу, обводят тушью прямой нос, желобок над губой, ямку под подбородком. Сукуна бы вылизала его тело, слизала каждую тень, залезла в каждую пору… Ласковое поглаживание по затылку сменяется хваткой. Он позволяет ей дышать только когда считает нужным, и вжимает в свой пах так крепко, что Сукуна касается лбом то живота, то лобка. Слюнные железы работают на полную — с уголка рта капает: предэякулянт, слюна, блеск для губ… Плоть Тоджи продолжается плотью Сукуны. Истинная мясная синергия. Он опускает глаза, лишенные радужек, и наблюдает: член, обернутый плотными, как подтаявшая пластмасса, губками, исчезает в Сукуне. У основания, обросшего волосами, слюна взбивается в пену. Коленки Сукуны разъезжаются по полу, она тянет руки под юбочку, но останавливается — пусть первую пробу ее возбуждения снимает Тоджи, вместе с трусиками и всем остальным, хотя он сказал… — Какая ты умничка, — с придыханием говорит он. В глазах влажно, и не только в глазах: Сукуна отчетливо чувствует сокращение его плоти во рту. Тоджи кончает долго, и толкается обмякшим членом, пока не исчерпывает запас скупых, пробирающих до костей стонов. — Не глотай, — говорит он и подцепляет ее нижние зубы большим пальцем, — покажи мне. Сукуна раскрывает рот и смотрит на него снизу вверх. По щекам бегут слезы. По языку растекается сперма. Ей сводит челюсти, губы горят, горло непроизвольно сокращается и Сукуна машет рукой. Тоджи понимает без слов: задерживает палец на ее языке с дрожащей лужицей спермы, берет телефон и фоткает со вспышкой. Сукуна проглатывает Тоджи и облизывается — плотный, насыщающий ужин. — Иди ко мне. Она забирается на его колени: Тоджи задирает ее юбочку, жадно сжимает ягодицу и цепляет пальцами сетку колготок. Колготки трещат, и Сукуна хнычет, притирается к его рукам, большим и теплым, рукам, в которые помещаются все ее кости. Он трогает ее гладкий лобок и усмехается, спотыкаясь о Кристину. — А что это у тебя такое? — А вы… посмотрите… Иконы, жужжащий холодильник, подоконник и пол без единой пылинки опрокидываются: Тоджи опрокидывает Сукуну на диван. Юбка скатывается джинсовым валиком к животу. Тоджи, огромный, широкоплечий (идеальное соотношение лицо-тело), кое-как умещается между худых, узких бедер Сукуны. — Какая ты красивая, солнышко. Его язык, хранящий тепло комплимента, проезжается по ее пизде. Пальцы ныряют в ноющую глубину, и Сукуна стонет так громко, что ее саму оглушает. Тоджи приподнимается, тянется свободной рукой к ее рту и накрывает ладонью. Сукуна мычит, кусает его, вымазывает слюной: Тоджи, не долго думая, запихивает ей палец в рот. — Хочешь еще одну житейскую мудрость, солнышко? — с его носа скатывается капля пота и теряется на щеке Сукуны, — если тебе нравится сосать, пока тебя трахают, тебе два мужика нужно. Скажи, Сукуна, хотела бы, чтобы тебя ебали двое сейчас? Движения пальцев между ее бедер становятся мучительно медленными. В полутьме кухни горит белозубая улыбка Тоджи. Сукуна захлебывается стоном и приподнимается на локтях. — Пожалуйста… — Что — пожалуйста? Ты не ответила на мой вопрос. Он убирает руку и ведет пальцами по бедру, оставляя длинный, блестящий след. — Только… только если бы вас можно было клонировать. — Умница. Хороший ответ. Сукуна обваливается на диван, и Тоджи лижет ей, оттягивая кожу на лобке, придавливая низ живота к дивану. Он вытряхивает, точнее, вытрахивает из нее всех бабочек — Сукуна отсоединяется от тела, когда кончает, и упархивает на всех крылышках в ебанутейший трип. Клетки ее двадцатишестилетного тела возвращаются в древнейшие клетки Вселенной. За три секунды Сукуна видит все: Большой Взрыв, метеориты, стукающиеся о Землю, пепел на месте динозавров, падение Западной Римской Империи, Великое переселение народов, Промышленную революцию, Вторую Мировую войну, путешествие из отцовских яиц во влагалище матери, в плодородную почву ее матки, темную горячую тесноту, из которой Сукуну вытаскивают в этот мир… — Новые куплю тебе, — откуда-то издалека говорит Тоджи. Он стягивает остатки колготок и целует в коленки. Колючий и нежный. — Забейте, — Сукуна говорит, как после зубной анестезии. Сколько напряжения скопилось в ее теле… Высоковольтное мясо. Теперь лицевые мышцы и зубные нервы разряжены, — у меня их много, не напокупаетесь. — Главное «нарваться». Сукуна раскатывает юбку и садится. Химическую чистоту вытесняет запах секса. Тоджи сначала шумно нюхает, а затем прячет колготки в задний карман джинс. Он уходит к окну, проветрить-покурить-проветрить, и Сукуна плетется следом. Тоджи раскуривает косяк и делится с Сукуной, пока она заливает live-фотки в формате видео в тгшку. Фотки достойнейшие. Жаль, что нет порно-пинтереста. Сукуна с членом Тоджи в руках… и других местах, проложила бы себе путь в «top creators». Топ-сосалок-давалок. — Скоро Мегуми придет. Вы готовы… поговорить с ней? — Всегда готов. А она готова? — Это уже моя забота.

***

— Поговори с батей, Мегуми. Он скучает по тебе. Нуждается. — Нахуй мне упало это делать. — Я пообещала ему, что поговорю с тобой. Помирю. В обмен на… — В обмен на что? — Ну, твой папочка припугнул Ивао. — Припугнул… как? — Ну пострелял немного. — Чего… — В Ивао не попал. — Ебать вас в рот обоих… Один день, а вы ебаный боевик устроить успели. Мегуми оседает на пуфик в форме губ и накрывает лоб рукой. Сукуна присаживается к ее ногам и развязывает узлы шнурков — Мегуми не умеет нормально завязывать шнурки. Сукуна снимает с нее кеды. — Ты трахалась с ним, да? Трахалась? — КЛЯНУСЬ, не трахались. Он… оно… не поместилось, — Сукуна знает, что поместится, но все равно продолжает, — бедная твоя мамочка, как она его вообще… — Но на ротан тебе надавал, да? — перебивает Мегуми. — Ну есть немного… просто наш папулька оземпика дал, прикинь. — Ну ты и шлюшка. Оземпиковая. — Не отрицаю. Сукуна обнимает Мегуми за колени. От Мегуми пахнет как от химического реагента. — Не знаю, как так вышло. Мы просто поцеловались, и я зачем-то начала трогать его член… — Избавь меня от всех фаллических подробностей. — Между прочим, этот фаллос явил тебя миру. Мегуми вздыхает. — Мегуми… тут такое дело… — Только не говори, что ты залетела от него. — Упаси господь! Я же говорю, не влез… — Сукуна перекрещивается и машет в сторону иконы на тумбочке с обувью, — я тут это… подумала… надо папку к мозгоправу сводить. Замечаю за ним всякое. — Бля… — Да. — Ладно, разберемся. — Он хороший у тебя. Дай ему шанс. Ради меня. — Только ради тебя. — Спасибо. Сукуна обнимает Мегуми и жмурится. Ей хочется плакать — долго и много, от жалости к Мегуми, от жалости к ее отцу, от жалости к себе. Мегуми проходит на кухню, где ее ждет примирительный ужин, который накуренная Сукуна готовила вместе с накуренным Тоджи. Сама Сукуна ретируется к себе и вытаскивает из ящичка лезвие, вибратор и блистер с остатками гидазепама. Сукуна закидывается таблетками, ныряет под одеяло и режет себя где попало, режет глубоко и хлестко. На руках влажно и тепло. Сукуну ждет долгая, примирительно-освободительная ночь со своим телом.