Только Люмьер.

С тех пор, как госпожа Грэйс погибла, поместье Хитклиф померкло в холоде одиночества. Скрашенный тенями отчаяния дом сделался тихим, почти всегда молчаливым; за редким исключениями гнёт клубящейся тоски разрывали проблески хорошего настроения Габриэллы или же один из многочисленных срывов Гедеона. Увы, если в первом случае у всех расцветала улыбка, то во втором всякому обитателю хотелось спрятаться на пару добрых часов, чтобы ни дай бог не вызвать у молодого господина новый акт раздражительности. Отец полностью погрузился в работу, Готье закрылся в своей комнате, делая её центром личной жизни, Габриэлла всё чаще просилась к подругам на ночёвки, находя в сверстниках утешение и отраду. Гедеон же полностью отдался учебе, предпочитая переживать утрату точно так же, как и отец – с головой зарывшись в бумагах. Оттого и удивительно, как всего один человек своим приходом вытеснил траур и наполнил пустоту заливистыми смешками. Юноша с шумом сгрёб учебники в сторону, развязано усаживаясь за стол. В руке его – бутылка игристого вина, уже третья и почти пустая. Наверняка отец не обрадуется, однако кто поверит, что прилежный и старательный Гедеон Хитклиф способен выкрасть алкоголь, да еще и выпить? Да даже если и способен, сегодня на то есть очень значимый повод. Старый друг, с коим они давно не виделись, наконец посетил столицу. Заметно выросший и уже весомо перегнавший Гедеона, Люмьер завалился в дом с букетом сорванной соседской сирени. Она вкусно пахла, удушала ароматами, и так подходила под тёплое апрельское настроение. Хитклиф не удержался – поразглядывал соцветия, пока Уолдин не видит, и нашел много-много «дефектных». У них больше лепестков, чем было задумано природой, но по давним поверьям они все – благонесущи, а значит привлекают удачу и исполняют желания. Лора заботливо унесла букет в комнату молодого господина, подрезала стебли и поставила в вазу на подоконник, отчего оба парня сейчас могли наслаждаться тем, как ветер из открытого окна разносит по воздуху сладкий запах. – А потом Оскар упал в фонтан, – активно жестикулируя, пожаловался Гедеон, – как так можно? Люмьер, не обременённый этикетом, изучал чужую комнату. В конце-концов, в последний раз, когда ему доводилось быть здесь – в далёком-далёком детстве. Ныне у него есть большое количество поводов для размышлений, ведь всё в чужом пространстве кричит о науке – многочисленные книжные стеллажи, забитые классикой от стенки до стенки, каждый корешок – гладкий, без помятостей и складок; Гедеон относился со всей аккуратностью к трудам поэтов, выдающихся философов, и бог знает к кому ещё. В его библиотеке нет места фантастике и романтике, только если это не всем известная классика, вроде работ Шекспира, которые в высшем свете грешно не знать, или так любимая ими обоими антиутопия Оруэлла «1984». – Он как был нелепым, так и остался, – покривился Уолдин, – как ты еще с ним общаешься? – А тебя волнуют наши с ним отношения? – пожурил Хитклиф, – неужто ревнуешь? Гедеон с шумом поставил бутылку на стол. Грохот вышел не хилый, очень даже красноречиво показывая, как затронутая тема Гедеону была не люба. – Может и ревную, – подыграл Уолдин, чем вызвал шквал недовольных взглядов. Гедеон развернулся к нему лицом, а в спину Люмьера полетел град искр и молний – Уолдин, наплевав на приличия, даже не отвлёкся, продолжая с настырным любопытством перебирать каждую невпопад поставленную книгу. В комнате повисла тишина. Трудно сказать: вызвана она неловким диалогом или тем, что плечи Люмьера, обтянутые хлопковой тканью, так притягивали внимание. Гедеон поправил волосы – еще не сильно отросшие после последней неудачной стрижки, но уже весьма приятной длинны. С его кудрями тяжело подобрать прическу. Короткие стрижки выглядят нелепо; в этом он очень завидовал Готье, которому свезло с генетикой. Никаких тебе завитков и волн. Прямота и гладкость. Наконец, какая-то из книг приглянулась Люмьеру окончательно, и он решил немного почитать. Парень деланно развернулся, оперевшись спиной о стеллаж; что там он взял было не видно – глянцевая обложка бликовала в свете солнечных лучей. Бровь Уолдина поползла вверх, когда он с интересом листал страницы, охотно бегая взглядом по буквам. Немного раздражительно. – Что ты делаешь? – недовольно спросил Хитклиф. – Да так, – уклончиво ответил Люмьер, вызывая шквал негодования. Заметив это, добавил: – читаю, не видишь? – наконец пояснил, – Очень интересная книга, представляешь... – он улыбнулся краешком губ и бросил на Гедеона быстрый взгляд, значение которого Хитклиф прекрасно помнил еще с детства, а затем принялся подобострастно и со всей выразительностью читать, – «Сегодня возле главного фонтана Гильермо де Фария смел назвать меня черствым девственником, первый поцелуй которого непременно заберет проплаченный низший, а...» Дочитать не успел – Гедеон, подорвавшийся с места, тут же швырнул в него материю. Лицо его побагровело от гнева, а приведённые в порядок волосы будто сами собой сделались непокорными, взбалмошными, торчащими. Хитклиф налетел на Уолдина быстро, решая не терять мгновения, которые тот мог бы потратить на изучение дневника, однако так же быстро был повален на лопатки и скручен; Люмьеру понадобилось меньше минуты, чтобы одолеть Гедеона на туше́ . Эта его любимая поза – приложить, зажать руки и ждать, пока Хитклиф не сдастся. В детстве он постоянно так делал. – Отвали, – зло процедил поверженный. – Но-но-но, Гедеон! – задорно причитал Люмьер, – на правду не обижаются. – На какую еще «правду»?! – Ты у нас действительно черствый, – чуть сильнее надавив, Уолдин прижал чужой затылок ближе к полу. Гедеон зло пинал его ногами, царапался и пытался укусить, чтобы вынудить себя отпустить. Наивно, конечно, но не лишено смысла, – И девственник. – Я не... – собирался уж было возразить Хитклиф, но был нагло прерван: – Ты – да. Ты когда-нибудь целовался? Вопрос, попавший в самое «яблочко», тот самый случай, когда ответ, каким бы он ни был, вызовет бурную реакцию. Гедеон несколько расслабился и призадумался; Люмьер же оставался стоически твёрд в своём намерении держать Хитклифа в захвате, даже если тот оставил попытки вырваться. – С Оскаром или вообще? О, это определённо было сказано зря. Люмьер надавливает сильнее, и Гедеону думается, что ему вот-вот что-то да сломают. А всё почему? Потому что он, видите ли, смел вновь заикнуться о грёбанном Оскаре Вотермиле! Какая досада! Хитклиф несдержанно рычит, когда в очередной раз пытается выбраться – на то Уолдин только больше выкручивает ему руку. Боль и мурашки поочередно волнами разгоняют кровь по мышцам. – Придурок! Отпусти меня! – даже трезвым Гедеон Люмьеру в рукопашном бою – не выдающийся соперник; что уж говорить о моменте, когда по венам бежит не одна выпитая бутылка шампанского? – Ты сумасшедший! – Не отпущу, пока не скажешь, было у тебя с Оскаром или нет! – Значит, всё же ревнуешь, Уолдин?! – не унимался Гедеон, – Неужто влюбился? Под воздействием алкоголя Гедеон стал более развязным, болтливым, и это определённо не шло ему на пользу. Почти всегда молчаливому Хитклифу не нужны слова, чтобы поставить на место, но если губы его и приоткрываются, это неизменно вызывает у окружающих ворох противоречивых чувств. Многие, даже Готье, боялись его. Некоторые – уважали. И лишь единицы забавлялись, видя натуру Гедеона насквозь. Люмьер, пожалуй, был последним типажом. – А что, если и влюбился. – В меня или в Оскара? Лицо Люмьера искажается злой гримасой, когда он выкручивает чужую руку до максимума. Гедеон громко вскрикнул, но тут же подавил все проявления слабости; миг — и вокруг них заклубился густой черный дым. Еще немного и Хитклиф взорвётся темной материей, а вместе с собой заберёт и Уолдина, пересекающего грань дозволенного. Воздух в комнате заметно погустел, дышать ныне тяжко, и Люмьер чуть ли не давится в удушье. Понимая, что еще немного и Гедеона остановить у него не получится, он сбавляет напор, нежно целуя его в шею. – Делаешь вид, что не знаешь. Хочешь, чтобы я тебе всё озвучивал, да? Ну хорошо. После этих слов продолжать удерживать Гедеона смысла не нашлось. Люмьер отстранился, давая Хитклифу личное пространство — тот, разминая затёкшие мышцы, недовольно покривился, подбирая с пола личный дневник. Как много Уолдин успел прочитать? Свои сокровенные мысли Гедеон обычно не записывает — предпочитает хранить всё в голове, ведь бумажные носители легко обнародовать, однако даже у него иногда проскакивает желание выплеснуть гнев и раздражение. Оттого среди записей к стоматологам и списка домашних заданий можно увидеть едкие комментарии и душевные терзания, в том числе и те, которые никому показываться не хочется. – Ты, — задорно бросил Люмьер. Раздражённый Гедеон похож на мечту: то, как он смотрит, как неосознанно дует обычно тонкие бледные губы, как всегда опрятная одежда становится мятой, — приятные глазу мелочи будоражат, заставляют любоваться и скрывать эти чувства тяжело. – Что? – В тебя. — поправляется Уолдин, — твой последний вопрос. Внешне Гедеон остался прежним; ни один мускул на лице не дрогнул, пока он изучающим взглядом выискивал в Люмьере признаки лжи. К его ужасу, ничего в Уолдине не вызывало подозрения на клевету — всё те же острые как срез ножа цепкие глаза, мажущая улыбка и пристальное внимание, вызывающее еле-еле переминающийся табун мурашек и танец проклятых бабочек в животе. Успел ли он увидеть записи на себе? А если и успел, как совесть позволила ему говорить эти слова вслух? Уолдин определённо нравился Хитклифу в ответ: их чувства взаимны, но никогда не смогут развиться в нечто серьёзное. Два парня не в состоянии завести семью в Октавии, а переехать и бросить принца не хватит духу ни у первого, ни у второго. И всё же, мыслями о счастливом детстве Гедеон тешится уже не один год — то, как они втроем веселились в имперском саду, как шалости делали их ближе с каждой встречей, как Вотермил и Уолдин постоянно не могли поделить его внимание, и как в конечном итоге всё это пропало. Ему нравились редкие звонки с Люмьером, нравились его письма, от которых иногда пахло духами, он обожал чужие скачущие буквы и то, как иногда на краях белоснежных листов собеседник вырисовывал звезды и сердечки, словно бы поддразнивая. Идиот. – А я тебе? — невинный вопрос, но слетая с губ этой бестии определённо обжигающий; словно кнутом прилетая по забинтованной уставшему сердцу он раздирал собой душу, — Можешь не отвечать, знаю, что нравлюсь. – Тогда зачем спрашиваешь? — грубо отстегнул Гедеон, — поиздеваться? – Нет. Просто хочу знать, было у тебя с Оскаром или нет, — Люмьер громко и раздражённо выдыхает, — скажи, что не было. – Да что ты заладил?! Оскар, Оскар, — приложив немного усилий, Хитклиф поднимается с пола, пятерней зачесывая мешающие кудри назад. Почему он должен ему, Уолдину, что-то там докладывать? Не много ли чести?! Хотелось поругаться с ним, высказать все, что думает о его самодурстве, но... То ли алкоголь в голове дал о себе знать, то ли жалость, решившая ни с того ни с сего проснуться, надавила на него — в итоге Гедеон сам не замечает, как с губ слетает: — Не было. Мы не целовались. – А ты хотел бы попробовать? – Что прости? Ему не померещилось? Точно послышалось – не мог Люмьер сказать такое всерьёз. Верно, ему кажется, а если не кажется, то Уолдин в очередной раз привлекает внимание глупыми шутками. Бросив в него взглядом: «Ха-ха, очень смешно,» – Гедеон убирает дневник в выдвижной ящик стола. Выпитое вино играет на нервах, а перед глазами стелется белая пелена. Кажется, он совсем захмелел, раз позволяет с собой так обращаться. Голова немного побаливает – самое время опохмелиться. Залпом прикончив остатки третьей бутылки, он с грохотом отставляет ее в сторону; главное не дать прислуге найти улики сегодняшней попойки. Сзади раздаётся шорох – то Люмьер поднялся с пола, но Гедеон не ощущает острой потребности повернуться к нему лицом. Потому что знает – стоит увидеть в чужих глазах издёвку, и он сломается окончательно. Потому что верит – Уолдин сейчас серьёзен; совсем не на много, но Хитклифу хочется быть уверенным в чужой искренности. Кто-то прижимается к нему со спины, заключая в объятия, и крепко целует в затылок. Удивительно, как Люмьеру удается выдерживать эту поразительную грань между насилием и нежностью? Хитклиф чувствует, как Уолдин роется в кудрях носом, как любовно вдыхает аромат шампуня смешанного с юношескими духами, как его сильные руки при этом туже окольцовывают узкую талию. Хочется прогнать, да сил нет. – Не отказывай мне, – командует Уолдин, но Гедеон-то знает – это скорее просьба, находящаяся на грани с мольбой, нежели действительно неловко поставленный приказ. Хитклиф спокойно может постоять за себя, может использовать и материю, и физическую силу, может ударить Люмьера, пнуть его или даже укусить, но он медлит, нерасторопно поворачивая голову вбок. Способен ли он отказать ему в этот момент? Гильермо не ошибся, когда назвал Гедеона не целованным девственником – он и впрямь преуспел во многом, кроме того самого, запретного и очень манящего. Отчасти потому что не хотел. В меньшей степени – из-за глубокого убеждения, что духовное и телесное должны идти бок и бок. Пьяной поступью его тащат на кровать. Хитклиф не сопротивляется – следует, куда укажет Люмьер, что всё никак не может высвободить Гедеона из крепких объятий. Держит уверенно, будто коршун несет добычу в гнездо, что-то урчит себе под нос, пока перед Хитклифом весь мир плывёт, а сердечный ритм барабанами бьёт по ушам. Падение на кровать не болезненное, но он всё равно недовольно морщится. За окном сумерки – в это время темнеет рано; Люмьер нависает сверху и в полутьме его глаза сверкают озорством и шалостью, желанием и греховной страстью, и – быть может, если конечно Гедеону не кажется, – любовью. Они близки как никогда, они дышат одним воздухом, они на мягком пледе хитклифской кровати – вдвоём, и бог знает сколько времени продлится это райское наслаждение. – Я спрошу еще раз, – голос Люмьера стал более хриплым, – хочешь поцеловаться? Гедеон с опозданием понимает – Уолдин прижимает его запястья к матрасу. Властно завладев ситуацией, он практически не оставляет выбора; как тут откажешь, когда полностью обездвижен? Впрочем, не сказать, чтобы Хитклиф и впрямь собирался отвергнуть заманчивое предложение, просто прослыть ведомым или – еще хуже – неженкой ему не очень любо. Острое колено бьет Люмьера в пах, когда он, кряхтя от боли, падает на Хитклифа сверху. Это было определенно очень неприятно. – Хочу, – будничным голосом отвечает Гедеон, – вот только, кто предложит? Видимо, придется искать кандидата самому, – его рука такая изнеженная и ласковая, даже не смотря на маленькие мозоли, полученные после частых практик фехтования, ложится поверх уолдиновских волос. Будто извиняясь за удар, он гладит голову Люмьера, пока тот не может отойти от пронзающей тело боли, – Может... Оскар подойдёт? Или... Наверное не стоит дразнить голодного хищника. Плевать. Гедеон не успевает договорить – холодные пальцы Люмьера хватаются за горло и с ощутимым нажимом сдавливают, пока сам Уолдин, не на шутку рассерженный, целует чужие губы. Хитклиф растерялся – не так он представлял свой первый раз, однако пьяный, требовательный и властный Люмьер определённо заводит, а его руки, постепенно становившиеся теплее, пробуждали в голове ворох взрывающихся мыслей. Люмьер на вкус кислый как шампанское или незрелая вишня, но даже так Гедеон не упускает возможности наслаждаться настойчивым языком, толкающимся в рот. Он прикрывает глаза, отвечает как может – неумело, но остервенело и желанно; в комнате становится жарко и душно, дышать тяжело, ведь напор Уолдина не прекращаем. Люмьер ослабляет хватку на горле, делается более нежным, ласковым, будто бы неожиданно вспомнил, что он у Гедеона, вообще-то, первый. Ладонь скользит вверх, оглаживая щеку, а затем он немного отстраняется, дабы полюбоваться. Немного подрумянившийся Люмьер радует глаз. Захмелел или возбудился гадать не приходиться. Хитклиф чувствует, как чужой член упирается в бедра, как Уолдин похабно притёрся сбоку, даже не думая раскаиваться в собственной раскрепощенности. – Никаких Оскаров, – на выдохе твердит он, – только Люмьер. – Много чести, – Гедеон не узнает свой голос. После короткого, но настойчивого поцелуя, Хитклиф стал более хриплым, – Твой член упирается в моё бедро. – А ты против? – улыбнулся чистокровный. – Нет, – недолго подумав, ответил Гедеон, но тут же добавил, – ты... Хочешь сегодня дойти до конца? Уолдин смирил его веселым взглядом – было видно, что ситуация, как и вопрос Гедеона, его не на шутку забавляли. Во многом потому что он глупый: и ёжику понятно, что Люмьер всеми руками и ногами «за». Уолдин отстраняется, давая Гедеону приподняться на локтях – тот воспользовался этим, в действительности принимая сидячее положение. Ситуация смущающая, даже очень – не смотря на бушующее в обоих парнях желание, они не знали, с чего начать. Люмьер отодвигается, чтобы облокотиться спиной о стену, и приглашающим жестом требует Гедеона проследовать за собой. Не много ли он хочет? Да, пожалуй... Многовато. Однако Хитклиф пьяный и поддатый, а слова Гильермо настолько въелись в мозг, что он готов пойти на что угодно, лишь бы втоптать марсеновца лицом в грязь. Он садится на твёрдые бёдра Люмьера, и вставший член Уолдина вновь упирается в его тело. Даже сквозь несколько слоёв одежды Хитклиф чувствует, насколько сильно чужое желание, как это возбуждение настойчиво трется, как ему узко и как же сильно это, блядь, сексуально. Гедеон никогда не смотрел порно – избегал любых упоминаний секса и интересовался процессом скорее из любопытства, нежели под воздействием плотского желания, а потому опыта у него немного. Если быть точнее – никакого, но говорить об этом вслух он не станет. Скорее испепелит того, кто посмеет спросить об этом, нежели действительно подставится для расспросов. Благо, Уолдин молчал. Он изучающе смотрел на него и плавно гладил по спине, пока сам – по глазам видно – пылал страстью и еле сдерживался. Вероятно. Из чувства уважения к Гедеону не предпринимал резких действий, позволял тому выбирать комфортный темп, направлять и вести, хотя хрен его знает, через сколько Уолдин сорвётся. Чёрт с ним. Пусть будет, что будет. Гедеон настойчиво хватается за воротник его рубашки, чтобы страстно и оживлённо поцеловать. Двигает бедрами поближе, и чувствует, как чистокровный, осмелев, убирает ладони на ягодицы, крепко сжимая их. Хитклиф и сам от этого немало заводится – Уолдин горяч, как жерло вулкана, попробуй не сгори в его цепких лапах! Голова плохо соображает, но Гедеон уверен: нельзя давать заднюю, уже поздно, уже непростительно. Они быстры и совсем неласковы – Хитклиф торопливо расстёгивает пуговицы на хлопковой рубашке, переминается и ёрзает, за что Люмьер тут же прикусывает нижнюю губу и оттягивает. А в глазах пляшут черти. Такого голодного, умирающего и затравленного вида у Люмьера еще не было. Вся одежда летит в сторону. Рубашки, штаны, чёрт, да даже носки – всё на пол; это потом они, матерясь и ругаясь, полезут на четвереньках выуживать из-под кровати очередной галстук или ремень, сейчас не до этого. В данный момент им обоим плевать, что, где и как; Люмьер наслаждается тем, какой Гедеон красивый в нижнем белье, какой он соблазнительный, насколько развратен в своей невинности, которую Уолдин намерился отнять. В одних боксерах они трутся друг об друга, как сумасшедшие – к тому времени у Хитклифа встало, а сам он сделался развратнее, пошлее, хотя куда больше? Он всегда – порнозвезда, мечта многих, в том числе и Люмьера. Они целуется. Уже не так невинно, как в начале, – по-настоящему, дико, едко и немного больно. Бледные губы Гедеона горели, словно бы он обветрил их на улице и не спешил использовать гигиеническую помаду; Бог с ними, он и сам сделался оголённым нервом, который кто-то с очень садистскими наклонностями раздражает. У них нет ни смазки, ни презервативов, хотя Гедеон смутно предполагал, что у Кевина – водителя Готье – возможно где-то да припрятано пару штучек; не обязательно в доме, возможно, в машине или в кошельке, но какая сейчас разница? Люмьер целует его шею, когда Гедеон упирается лбом о мощное плечо Уолдина и позволяет стянуть с себя пропитанное семенем бельё. Хитклиф не на шутку возбудился – казалось, от одних лишь касаний кончит, как самый настоящий позорник; наверняка потом будет стыдно до конца жизни, поэтому терпит. Уолдин, смазав пальцы слюной, мешкается и очень аккуратно входит, под сопровождающие стоны Гедеона оставляет небольшой засос за ушком. Старается быть нежным и когда сгибает фаланги, и когда второй рукой водит по члену, нашептывая пошлости и комплименты. Хитклиф плавится, готовый лужицей растечься прямо здесь и сейчас – ему никогда не думалось, что близость способна настолько будоражить, разжигать, наполнять мозг дофамином. Уже через пару минут он не выдерживает – спешит насадиться на член Люмьера, чтобы почувствовать его внутри, чтобы стать с ним еще ближе – максимально близко. Уолдин сдавлено рычит, но позволяет издеваться над собой. Старания Хитклифа – пытка, агонией разливающаяся по телу; невозможно не захотеть завалить его на матрас и втрахивать в него же, пока Гедеон корчится от удовольствия и наслаждения. Наконец, Хитклиф, обняв Уолдина за шею, сел полностью, привык и начал двигаться. Сначала аккуратно, пробуя и изучая, а потом – быстро, точно, настойчиво; стонет при этом, как сучка: пошло, вызывающе, грязно и очень горячо. Его лицо красное от алкоголя, губы искусанные и припухшие, взгляд – туманный, мрачный и несколько подавленный, и всё это в Гедеоне восхищало. Им хотелось обладать. Уолдин готов похитить Хитклифа из дома, увезти в родовое поместье и закрыть на чердаке, как какую-то принцессу в башне; всё лишь бы с этих уст никогда больше не слетало имя Оскара Вотермила. Люмьер с силой шлёпает Гедеона по ягодицам, чем вызывает гневный взгляд. С этим он не согласен. Это Люмьер должен злиться, должен сетовать и наказывать, ведь то, какой Гедеон хороший наездник, побуждало на нехорошие мысли. Неужели не девственник? Быть того не может – Уолдин не поверит, даже если ему скажут напрямую. Но что если... Даже намёки на это вызывают ревность и агрессию, с которыми он больше не может мириться. Резко оттолкнувшись от стены, Люмьер валит Гедеона на спину и, с нажимом впиваясь клыками в шею, толкается. Гедеон простонал что-то бессвязное, кажется, призывал прийти в себя? Не важно. Люмьер сильный, напористый и очень выносливый. Каждый толчок вызывает у Хитклифа искры перед глазами, и даже если он старался ранее сдерживать крики, сейчас это всё – бесполезно. Он кончает почти сразу, обессиливает, глубоко дышит и закатывает глаза, однако сам Уолдин далёк от пика, а значит ещё не всё закончено. Он будет драть Хитклифа до тех пор, пока тот не забудет имена других парней. Он только его.