Заун, Синджед, Дом.

Виктор помнит этот запах ровно столько, сколько может назвать себя «осознанным». Здесь пахнет Синджедом: сыростью затхлых от тоски помещений, изучить каждое из которых - первостепенная миссия, когда тебе десять, и перед тобой - целый мир из ржавых палок, склянок и железяк; пахнет ядрёными реагентами, от которых с непривычки неистово колит нос, когда ты посещаешь «Отца» спустя долгое время разлуки (а в детстве ты и не думал об этом); разит Мерцанием, аромат которого с трудом удаётся описать любопытным Пилтоверцам (когда-то тебе выпала честь узнать, из чего оно состоит. ты еще не до конца решил, больше ты этим горд, или расстроен); благоухает разнообразием цветастых трав - единственным, что здесь выглядит приятно; откуда-то несет металлическим вкраплением крови, - и своей, и, временами, чужой; временами - звериной. Когда-то и Виктор пах так же. До того, как покинул Отчий дом. Виктору одиннадцать. Живой свет в помещении отсутствует, – уже привычно, – пространство вокруг местами освещается мигающей дрянью, разношёрстной мишурой прессованной по банкам. Он еще не успел спросить, что именно покоется в каждой, а Ревек, по всей видимости, не сильно горит желанием заводить разговор о причинно-следственных связях их появления. Это правильно. Каждый имеет право на скелетов в шкафах, банках и капсулах. Тема сегодняшнего собрания - поломка вымученного, самодельного кораблика. Он нашёл на риф - расчленённые мусорные пакеты - и героически потерпел столкновение, зачерпнув непозволительно большой объём воды на импровизированный аналог борта. Синджед вертит виновника торжества, как провинившегося щенка, в длинных пальцах: вперёд-назад, влево-вправо; колошматит по корме и, сощуривая один глаз, заглядывает внутрь. – И как с ним это приключилось? – он говорит совсем беззлобно. С ним он говорит так всегда. – Не уследил.. – Виктор чувствует необходимость объясниться. Щеки начинают гореть. – Не волнуйся, – Ревек впервые за вечер встречается с ним взглядом, по-доброму блеснув блекнущей радужкой, – мы можем его улучшить. Виктор кивает. Можем. Где-то за спиной Ревека, время от времени, Рио – вернее, та безжизненная оболочка, что от него теперь осталась – мертвым грузом (буйком) бьется о стеклянные стены колбы (персонального моря). От этого не по себе, от этого по загривку бегут мурашки: Ревек, казалось бы, одновременно бесчеловечен (сделать такое с мутантом! он же ни в чем не был виноват!) и до аномального сострадания нежен (перегреть хромого сироту под крылом - расценивается как большая заслуга, верно?). Как это умещается в нем? *** Виктору одиннадцать: он нелюдим и сравнительно одинок, потому вопрос о том, чтобы приводить домой друзей, кажется, не стоит (Скай, и та, шарахается Синджеда за версту). Дети жестоки, а дети Зауна – жестоки вдвойне. И их, увы, не за что винить. Быть белой вороной с подбитым крылом – проклятье. Но Синджед говорит, что «это нормально», а тебе остаётся молча поверить, откручивая шестеренку новорождённого механизма. *** Виктору вот-вот стукнет пятнадцать. Виктор уже порядка шести лет спит в цивилизованной комнате, на мягких перинах, где вместо мерзотной сырости Зауна, приметно пахнет многолетним дубом. Или он настолько привык ко всему, что его окружает? Через несколько лет, с высоты своего Миротворского полета, Джейс скажет не соваться вниз. Но разве это возможно? После всего, что он пережил? Виктор плохо помнит родителей; не помнит и то, как именно они погибли. Очевидно, мучительно. Ревек никогда не спрашивал, а ты, в свою очередь, - не говорил. Это правильно. Каждый имеет право на свои секреты, подозрительные колбы и мутантов в самодельных террариумах. В какой-то степени, это все - теперь ваш общий секрет. За никудышной дверью, служащей, скорее, перегородкой – но грех жаловаться, когда ее ставят в целях мало-мальского ограждения твоего личного пространства – активно шуршат чьи-то брюки. У вас есть негласное правило: не высовываться, когда к Синджеду приходит кто-то, зовущий его Доктором. Доктор - это серьёзно; доктора обычно не имеют кого-то ближе мутантов в самодельных террариумах. *** Зато имеют друзей. Потому что, за редкими визитами, Вандер по-хозяйски ерошит взбитые кудри, а Силко глядит сверху-противно-вниз, пускай ты вот-вот начинаешь догонять его в росте. Синджед близок с ними – пожалуй, даже чрезмерно – но в этом невозможно разыскать что-то постыдное, помимо поздних застолий, глядеть на которые, непременно через дверные проёмы – часть увлекательной воскресной рутины (не потому что тебя отгонят, не потому что отстегают до красных полос на спине; потому что, первостепенно, это - не твои друзья, и потому что ты не хочешь сидеть с ними, пригнанный за шкирку). Интересно, а Рио бы стал ту похлёбку? *** Шаги у Вандера тяжелые, оттого узнаваемые. Через много лет, ты улечишь их в Варвике; через пару дней - больше не услышишь никогда. В семнадцать весь мир кажется другим; в семнадцать распускаются головки дурашливых цветов на лужайке перед домом; в семнадцать ты подаешься Наверх, оставляя «отца» наедине с тяжёлыми шагами и флегматичным взглядом сверху-противно-вниз. *** Когда тебе двадцать четыре, и главная цель - рассказать «отцу» о приятнейшем выпускнике академии - Джейсе - ты бежишь, почти не используя трости: она не нужна, ты пока еще не умираешь. Вернее, может быть, только на бумаге. – Что ж, я рад, – Синджед держит дистанцию (он всегда ее держит. неважно, кем будет его оппонент. за пятнадцать лет бок о бок, вы плотно касались друг друга трижды) – Принесёшь мне образцы? – Я постараюсь достать парочку, – Виктор кивает, – если смогу. Ты знаешь. *** Виктору двадцать пять. И выхаживать Ревика нужно ему – больше энтузиастов нет; они и ненадобны. Теперь вы плотно касаетесь друг друга ежедневно. Твой детский гештальт закрыт? *** Виктору тридцать, Синджеду - страшно представить; они оба перестали считать. Виктор умирает, а лицо Синджеда - сплошь лунный кратер, криво раскрашенный пренебрежительными играми с хекстеком, лишней ответственностью и концентрированным Мерцанием (ты до сих пор помнишь, как прикладывал к давно зажившим шрамам шершавые полотенца. око за око - он делал это же) – Как ты? Трость, – теперь она обязательна, – бьет по полу без предупреждения - им оно не нужно; за двадцать лет Виктор осведомлял его о визите единожды. И то, случайно. Виктор никогда не звал его «папой» - такие формальности ни к чему, когда он заменяет тебе весь мир, а не только родителя. Синджед разительно поменялся со дня их знакомства. Это нормально: время не щадит никого - Виктор понимает по своему опыту. – Ты знаешь. Он знает. В вопросе нет и толики смысла. – Я скучал, – Виктор размеренно стучит тростью до сотню раз рассмотренного, выученно-вымученного аквариума-склепа Рио. Удивительное дело - иммунитет: стоя напротив его безжизненной туши, глядя в его безжизненные глаза, уже не хочется брезгливо отвернуться, – а еще я, кажется, умираю. – Я тоже, – Синджед трепетно перебирает их макеты – последний ватман Джейс закончил вчера, – тоже скучал. Затем Ревек скажет, раскидывая руки по обе стороны корпуса и обстукивая баночку мерцания о пальцы, что Мутант будет Жить. Да, конечно, обязательно будет. А дальше – вы знаете, так?