Психоконтур

Утро тянулось лениво, как патока. Я сидела на кухне, крутила в руках кружку с остывшим чаем и смотрела, как за окном моросит привычный форксовский дождь. Клара хлопотала у плиты — жарила яичницу, хотя я уже сказала, что не голодна. Она всё равно жарила. Материнская привычка — кормить, даже когда не просят. — А папа где? — спросила я, скорее чтобы нарушить тишину, чем из любопытства. Клара обернулась и улыбнулась той своей улыбкой, которая обычно предвещала что-то, чего мне не хотелось. — Поехал за книгами. За твоими учебниками. Сегодня должны были прийти в школьный склад, вот он с утра и сорвался, пока дождь не разошёлся. Я замерла с кружкой у губ. Книги. Учебники. Школа. Внутри что-то сжалось — не больно, но неприятно, как от невкусного лекарства, которое нужно выпить, потому что «надо». Знакомое чувство из детства, когда мать заставляла ждать врача в очереди, а ты сидел и ненавидел каждую минуту, каждую секунду, каждый запах больничного коридора. Только теперь вместо врача — школа. Вместо очереди — ожидание, когда привезут эту дурацкую стопку бумаги, переплетённой в твёрдую обложку, которая будет напоминать мне каждый день, что я снова ребёнок. — Ага, — сказала я как можно равнодушнее, но Клара, кажется, уловила что-то в интонации. Она подошла и села напротив, поверх своей тарелки с яичницей. — Ты чего, солнышко? Не хочешь учиться? — Хочу, — соврала я легко и привычно. — Просто… ну, странно всё это. Домашнее обучение. Сидеть одной с книжками. — Зато никто не дёргает, — Клара пожала плечами. — И контрольные можно сдавать, когда готова. Мы же ради этого и затеяли, помнишь? Я помнила. Мы ради этого затеяли, чтобы меня не дёргали, чтобы я могла учиться в своём темпе, чтобы никто не видел моих тёмных кругов под глазами и не задавал лишних вопросов. Это было правильно. Это было безопасно. Это было… тошнотворно. Потому что учиться не хотелось. Совсем. Вообще. — Ты только не переживай, — Клара встала и чмокнула меня в макушку. — Всё наладится. Вот увидишь. Она ушла в гостиную с вязанием, оставив меня наедине с чаем и тягучим утренним временем. Я сидела и смотрела на дождь, и внутри росло глухое, вязкое сопротивление. Не школе даже — самой необходимости снова быть ребёнком. Снова учиться. Снова доказывать, что ты что-то знаешь, хотя на самом деле не знаешь ничего. Дверь хлопнула через час. Я услышала шаги Ричарда в прихожей, его тяжёлое дыхание, шуршание пакетов. Он зашёл на кухню с коробкой в руках — картонной, не новой, с потёртыми углами и надписью «School books» фломастером на боку. — Принимай пополнение, студентка, — сказал он, ставя коробку на стол. Коробка глухо стукнула о дерево, и этот звук отозвался где-то в желудке неприятным холодком. — Там не всё, остальное заказали в библиотеке, подвезут на днях. Но для начала хватит. Он чмокнул меня в щеку — колючий, пахнущий улицей и мокрой курткой — и ушёл переодеваться. Я осталась одна с коробкой. Она стояла передо мной, как обвинение. Обычная картонка, перетянутая бечёвкой, а внутри — моё ближайшее будущее, упакованное в стопки страниц, которые я должна буду переварить, запомнить и сдать. Я потянула за бечёвку. Узел не поддавался — пришлось лезть за ножницами. Когда верёвка наконец лопнула, я откинула крышку и заглянула внутрь. Книги. Много книг. Они лежали плотными стопками, корешки разных цветов — синие, зелёные, бордовые, серые. Пахло от них знакомо и тоскливо: старой бумагой, типографской краской и ещё чем-то неуловимо «школьным» — тем особенным запахом, который въедается в учебники за годы использования. Я вытащила первую попавшуюся. Алгебра. Седьмой-девятый класс. На обложке — какие-то абстрактные фигуры, графики, цифры. Тяжёлая, зараза. Я положила её на стол и взяла следующую. Физика. Ещё тяжелее. Потом химия, биология, история, литература, английский — целый стопк, от которого у меня опустились руки. Я открыла биологию наугад. Страницы зашуршали под пальцами — тонкие, чуть пожелтевшие по краям. Где-то между страниц торчала закладка — старая, с рекламой какой-то книжной ярмарки, явно забытая прежним владельцем. Я провела пальцем по шершавой бумаге, пощупала потёртый переплёт, заметила пару пометок на полях — карандашом, бисерным почерком: «спросить у учителя», «запомнить!», и просто «???» рядом с особенно мудрёным абзацем. Кто-то до меня уже мучился с этой книгой. Кто-то сидел за такой же партой, в таком же дождливом городе, и пытался вбить себе в голову, что фотосинтез — это вот это, а митоз — вот это. И, судя по карандашным пометкам, не очень-то успешно. Я перевернула страницу и уставилась на схему. Клетка. Ядро. Митохондрии. Аппарат Гольджи. Названия всплывали откуда-то из глубины памяти, как рыбы со дна мутного пруда, но стоило мне попытаться поймать хоть одно, объяснить, что это такое и зачем нужно, — рыбы ускользали, оставляя после себя только рябь. Я ничего не помнила. Не то чтобы вообще ничего — я помнила, что клетки есть, что внутри что-то происходит, что это как-то связано с жизнью и смертью. Но конкретные термины, функции, процессы — всё это вылетело из головы, как воздух из проколотого шарика. Я смотрела на картинку и не могла сказать, чем отличается митохондрия от рибосомы. Я знала, что митохондрия — это «энергетическая станция клетки», но что это значит на самом деле? Понятия не имела. Я перелистнула назад. Оглавление. Глава первая — «Химический состав клетки». Глава вторая — «Обмен веществ и энергии». Глаза скользили по строчкам, но мозг отказывался вникать. Слова были просто словами — набор букв, за которыми не стояло никакого смысла. Я захлопнула книгу. Звук получился громче, чем я ожидала, — хлопок, как выстрел. В двадцать один год я думала, что школа осталась позади навсегда. Что эти бесконечные учебники, контрольные, страхи перед экзаменами — всё это в прошлом, как детские болезни и первая любовь. Я уже выбрала свой путь, я знала, кем хочу быть, я строила планы на взрослую жизнь. А теперь сижу на кухне в дождливом городишке, сжимаю в руках учебник биологии и понимаю, что мой мозг — как выключенный компьютер. Пустой экран. Нуль информации. Я перевела взгляд на стопку. Десять книг. Десять предметов. Десять бесконечных историй о том, как устроен мир, которые мне придётся учить заново, потому что прошлая жизнь не оставила мне ничего, кроме воспоминаний о том, что я когда-то это знала. Где-то в глубине дома Клара запела — тихо, себе под нос. Ричард включил телевизор в гостиной. Обычные звуки обычного дня. А я сидела перед стопкой учебников и чувствовала, как внутри поднимается тяжёлая, густая волна. Не отчаяния даже — усталости. Бесконечной усталости от того, что приходится начинать сначала. Снова. Опять. Я взяла биологию в руки, открыла на первой странице и вдохнула запах старой бумаги. — Ладно, — сказала я вслух, и голос прозвучал хрипло. — Давай знакомиться заново. Я сидела за учебниками до обеда, но толку было чуть. Строчки расплывались перед глазами, термины не желали укладываться в голове, а мысли то и дело уползали куда-то в сторону — к Мире, к шашлыкам, к тому, как странно пахнет лес после дождя. Я ловила себя на том, что перечитываю один и тот же абзац по пять раз, а вникнуть не могу. И дело было не в глупости — просто мозг отказывался работать в режиме «школьник-пятнадцать-лет». В какой-то момент я отодвинула учебник истории и уставилась в окно. Дождь моросил ровно и безнадёжно, как будто ему платили за это деньги. За стеклом качались мокрые ветки, и вся эта картина навевала такую тоску, что хоть вой. — Надо искать информацию в интернете, — сказала я вслух, и эти слова прозвучали как заклинание. В моей прошлой жизни интернет был спасением. Ответы на любые вопросы за три секунды, гугл, википедия, форумы, где умные люди всё объяснят и разжуют. Я встала и пошла в гостиную, где в углу на маленьком столике стоял компьютер. Ричард привёз его из больницы — старенький, видавший виды, с монитором, который занимал полстола, и системным блоком, гудевшим как старый холодильник. Но интернет там был. Телефонная линия, модем, все дела. Я плюхнулась в кресло, нажала кнопку включения. Компьютер загудел, зажужжал, замигал лампочками — в общем, вёл себя так, будто собирался взлететь, а не загружать операционную систему. Минуты три он думал, потом наконец выдал рабочий стол — синий, с иконками, от которого у меня заныли зубы от ностальгии по двухтысячным. Я запустила браузер. Тот самый, древний, с логотипом, который я уже и забыла, как выглядит. Открылось окно, и я набрала в адресной строке то, что казалось самым логичным: «биология клетка строение». Нажала Enter. Модем зашелся в таком писке, будто его резали. Серия пронзительных, визгливых звуков, треск, шипение — и наконец тишина. На экране появилась надпись: «Идёт соединение...» и маленькая полоска, которая ползла так медленно, что я успела сосчитать все трещинки на потолке. — Давай же, — прошептала я, впиваясь взглядом в экран. — Ну пожалуйста. Полоска доползла до конца. Ещё секунда — и открылась страница. Какая-то поисковая система, о которой я никогда не слышала. На белом фоне — строка ввода, несколько ссылок и реклама, от которой рябило в глазах. Я ввела запрос снова. Нажала «Поиск». Страница начала грузиться. Сначала появилась шапка, потом медленно, пиксель за пикселем, начали прорисовываться ссылки. Я смотрела на этот процесс и чувствовала, как внутри закипает раздражение. В моём времени страницы открывались мгновенно. Здесь же каждая загрузка была испытанием на прочность. Минута. Две. Три. Наконец страница загрузилась. Я пробежалась глазами по ссылкам. Первая вела на какой-то сайт, где явно продавали рефераты. Вторая — на форум, где люди обсуждали всё подряд, но не биологию. Третья вообще открылась с ошибкой. Я кликнула на первую. Снова этот адский писк модема, снова ожидание, снова медленная отрисовка страницы. На сайте действительно были рефераты — целая коллекция, но чтобы прочитать хоть один, нужно было отправить смс или заплатить. Платить я не могла, смс отправлять — тоже. Я закрыла вкладку и вернулась к поиску. Перебрала ссылок десять. На одних была реклама, на других — пустые страницы, на третьих — информация, написанная таким языком, будто её переводили с китайского через словарь. — Да что ж такое, — выдохнула я, откидываясь на спинку кресла. Внутри клокотало глухое, вязкое раздражение, почти отчаяние. Я попробовала другой поисковик. Потом ещё один. Везде было одно и то же — медленно, убого, бесполезно. Я уже знала, какой сейчас год. Знала с того самого момента, как увидела дату в больничной карте в первый день. Но одно дело — знать цифру, и совсем другое — столкнуться с ней лицом к лицу. Но только сейчас, глядя на этот допотопный браузер, на эту черепашью скорость загрузки, на эти убогие сайты с рекламой и пустыми страницами, я поняла. По-настоящему поняла, что это значит. В этой жизни в 2001 году интернет уже был, но это был совсем другой интернет. Не тот, к которому я привыкла. Не тот, где гугл выдаёт ответ за секунду, а википедия объясняет всё на свете простым языком. Здесь не было ничего. Только жалкие крохи, разбросанные по сайтам, которые грузятся по полчаса и пищат как умирающие звери. Я закрыла браузер и уставилась в монитор. На рабочем столе красовалась иконка «Мой компьютер», и почему-то это показалось мне насмешкой. Мой компьютер. Мой ад. Моё бессилие. — Как я буду готовиться? — прошептала я в пустоту. — Как я буду вообще что-то помнить, если у меня нет доступа к нормальной информации? В прошлой жизни я могла найти ответ на любой вопрос за пять минут. У меня был смартфон, ноутбук, быстрый интернет, куча закладок, сохранённые статьи, электронные библиотеки. Здесь у меня не было ничего. Только стопка учебников, от которых уже тошнило, и модем, который пищал как комар перед смертью. Я уронила голову на руки и сидела так, слушая, как гудит старый компьютер. Где-то на кухне Клара гремела посудой, готовила обед. Обычные звуки обычного дома. А я сидела в углу гостиной и чувствовала себя выброшенной на берег рыбой, которая забыла, как дышать. — Хелейна? — голос Клары раздался от двери, и я подняла голову. Она стояла в проёме, вытирая руки о фартук, и смотрела на меня с тем особым выражением, которое появлялось у неё, когда она чувствовала, что со мной что-то не так. — Ты чего тут сидишь в темноте? Компьютер сломался? — Нет, — я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Просто интернет… он тут не работает. Совсем. Всё грузится по часу, информации нет, ничего не найти. Клара подошла ближе, заглянула в монитор, будто могла там что-то увидеть, и вздохнула. — А, ну да, — сказала она с той особенной интонацией, с которой люди говорят о неизбежных проблемах. — У нас в Форксе с этим всегда было плохо. Линия старая, скорости никакой. Мы когда только переехали, Ричард месяц ругался, провайдера менял. Бесполезно. Она присела на подлокотник кресла и мягко коснулась моего плеча. — Ты расстроилась, солнышко? Из-за учёбы? Я кивнула, потому что врать не было сил. Да и зачем? Она видела меня насквозь, даже когда я молчала. — Не переживай так, — Клара погладила меня по плечу, и её ладонь была тёплой и успокаивающей. — Мы что-нибудь придумаем. В библиотеке, например, полно книг. И справочники там есть, и энциклопедии. И тихо, и никто не мешает. Помнишь, я тебе говорила? Можно ходить туда, сколько захочешь. Она говорила это так спокойно и уверенно, будто библиотека была решением всех проблем. И, наверное, для неё так оно и было. Для неё, выросшей без интернета, книги были единственным источником знаний. Она не понимала моего отчаяния, но пыталась помочь — по-своему, по-матерински, как умела. Сходим вместе завтра, если хочешь, — предложила Клара. — Посмотрим, что там есть. А сегодня… сегодня не думай об этом. Отдохни, чаю попей. Вон, за окном дождь, уютно так. Посидим вдвоём, пока папа на работе. Я выдохнула, чувствуя, как напряжение потихоньку отпускает. Она права. К чёрту интернет, к чёрту учебники, к чёрту всё. Сегодня можно просто быть. Сидеть на кухне, пить чай, слушать, как за окном шуршит дождь. — Хорошо, мам, — сказала я, и в голосе прорезалось что-то живое. — Ну вот и славно, — Клара встала и потянула меня за руку. — Идём на кухню. Я пирог испекла. Яблочный, с корицей. Я дала себя увести, и когда мы проходили мимо стола с учебниками, я даже не взглянула на них. Они подождут. Библиотека подождёт. Интернет — ну, интернет пусть и дальше пищит, мне уже всё равно. Сейчас был пирог. И мама. И завтрашний день, который пах дымом и свободой. А с остальным я справлюсь как-нибудь. Обязательно справлюсь. Пирог был вкусным. Таким домашним, с хрустящей корочкой и яблоками, которые таяли на языке. Мы сидели с Кларой на кухне, пили чай из больших кружек, и дождь за окном шуршал так уютно, что хотелось завернуться в плед и никогда не вылезать из этого момента. — Ты сегодня какая-то тихая, — заметила Клара, отламывая ещё кусочек пирога. — Всё из-за учебников? — Из-за них, — соврала я легко, потому что не могла же сказать правду: я думаю о вампирах, мама. О том, что один из них читает мысли. О том, что моя голова — это поле битвы, на котором я пока проигрываю. — Ничего, — Клара улыбнулась и чокнулась своей кружкой о мою. — Первый день всегда самый трудный. Завтра пойдём в библиотеку, найдём тебе хорошие книжки, и всё наладится. Я кивнула и сделала глоток. Чай остыл, но был всё ещё терпимым. За окном ветер качал мокрые ветки, и тени от них метались по стене, как живые. После чая я помогла Кларе убрать посуду, потом побрела в свою комнату. Учебники лежали на столе ровной стопкой — молчаливое напоминание о том, что жизнь не заканчивается на пирогах и уютных вечерах. Я села за стол, открыла биологию на том же месте, где остановилась утром, и уставилась в текст. Глаза скользили по строчкам, но мозг отказывался вникать. Слова были просто словами — набор букв, не складывающийся в смысл. Я попыталась сосредоточиться. Давай, Хелейна, соберись. Ты же взрослая женщина, в конце концов. Двадцать один год, за плечами — школа, работа, попытки выжить в этом мире. Неужели ты не сможешь осилить школьный учебник? Но мысли упрямо уползали в сторону. Сначала я поймала себя на том, что смотрю в окно и считаю капли на стекле. Потом — что прислушиваюсь к звукам дома. Ричард был где-то внизу — я слышала его шаги, шорох газеты, короткие фразы, которыми они с Кларой перебрасывались время от времени. Он всё ещё был в отпуске, и дом наполнился его присутствием — спокойным, надёжным, чуть тягучим, как бывает, когда человек, привыкший работать, вдруг останавливается и не знает, куда девать руки. Потом мысли уползли к вчерашнему вечеру. К костру, который так и не разгорелся как следует, потому что Мира всё время забывала подкидывать дрова. К её смеху — звонкому, заразному, от которого даже Лия улыбалась, хотя делала вид, что это её раздражает. К Оскару с гитарой, который играл что-то простое и грустное, а мы сидели и слушали, и дождь моросил где-то над нами, но под навесом было сухо и тепло. Я тряхнула головой, отгоняя эти мысли. Хватит. Нужно заниматься делом. Нужно учиться. Нужно готовиться к тому, что придёт. Но вместо учебника глаза снова уставились в окно. Дождь стекал по стеклу медленными дорожками, и я вдруг поймала себя на том, что считаю их, как считают овец перед сном. Раз, два, три, четыре... А потом мысли свернули туда, куда сворачивать не стоило. Эдвард. Имя всплыло не само — оно вынырнуло из тёмной глубины, куда я старательно пыталась его затолкать последние дни. Как покойник из чёрной воды — медленно, неумолимо, и от этого ещё страшнее. Сначала просто очертания, тень, а потом вдруг — лицо. Чужое, красивое, с золотыми глазами, которые в книгах казались такими романтичными, а теперь виделись мне единственным входом в мою голову. И следом за именем — холодная, липкая волна тревоги. Она поднялась откуда-то из живота, скользнула по позвоночнику ледяным пальцем и сжала горло. Я сглотнула, но комок не уходил — он просто перекатился и застрял где-то под ключицами, тяжёлый и горячий одновременно. Эдвард Каллен. Телепат. Я зажмурилась, но видение не исчезло. Оно проступало сквозь веки — силуэт, который я никогда не видела вживую, но знала до мельчайших деталей. Бронзовые волосы, точеные скулы, манера чуть склонять голову, будто прислушиваясь к чему-то, что другие не слышат. Он и прислушивается. К мыслям. К моим мыслям. Человек — нет, не человек. Вампир. Хищник, который слышит каждую чёртову мысль, проносящуюся в голове у любого, кто окажется рядом. Не выборочно, не иногда — всегда. Каждую. Самую тихую. Самую потаённую. Самую страшную. Я замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар — длинную, тягучую секунду тишины в груди, — а потом разгоняется в бешеном, паническом ритме. Толчки отдавались в висках, в кончиках пальцев, в горле, где застрял тот самый комок. Каждый удар — мысль. Каждая мысль — опасность. Ладони мгновенно вспотели, хотя в комнате было прохладно. Я провела ими по джинсам, но влага осталась — липкая, противная, как страх, сочащийся сквозь поры. Воздух вдруг стал густым, его не хватало. Я сделала вдох — мелкий, поверхностный. Ещё один. И ещё. В ушах зашумело, но сквозь этот шум пробивалось другое, страшное: голоса. Те, что могли бы зазвучать в моей голове, если бы он оказался рядом. Все мои тайны, все знания, вся эта неподъёмная ноша, которую я тащу в одиночку, — всё это станет для него открытой книгой. Я вцепилась пальцами в край стола. Дерево было холодным, твёрдым, реальным. Единственное, что держало меня здесь, в этой комнате, в этом дне, а не в том кошмарном будущем, где золотоглазый юноша заглядывает мне в душу без спроса. — Не думать, — прошептала я одними губами. — Не думать об этом. Но мозг, как назло, подкидывал новые картинки. Эдвард в школьном коридоре. Эдвард за столиком в столовой. Эдвард рядом, так близко, что я чувствую запах дождя и чего-то холодного, каменного. И его взгляд — чуть удивлённый, заинтересованный. Потому что мои мысли — не такие, как у других. Потому что я знаю. Я знаю, кто он. Знаю, что будет. Знаю, чем всё кончится. И если он услышит это знание — всё. Конец. Не только мне. Всем, кого я успела полюбить в этом мире. Я открыла глаза и уставилась в стену. Дыхание понемногу выравнивалось, сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но уже не так отчаянно. Паника отступала, оставляя после себя выжженную пустошь и одну-единственную мысль: Нужно учиться молчать. Учиться прятать. Учиться так, чтобы даже тот, кто слышит мысли, не нашёл в моей голове ничего, кроме шума. Я перевела взгляд на учебник. Строчки плыли, но я заставила себя читать. Клетка. Ядро. Митохондрия. Слова, за которыми можно спрятаться. Я резко выдохнула, и этот выдох вышел не просто звуком, а чем-то большим — будто вместе с воздухом из меня вытолкнуло часть того ледяного комка, что сидел под рёбрами. Ладони всё ещё были влажными, я машинально вытерла их о джинсы, чувствуя, как грубая ткань царапает кожу. Хорошо. Настоящее. Живое. Паника — худшее, что можно сейчас сделать. Я знала это той самой глубокой, животной частью себя, которая научилась выживать в прошлой жизни. Паника — это громкие мысли. Это хаос, в котором главная тайна выплывёт наружу, как пробка из воды, как мяч, который долго держали под водой, а потом отпустили. И он выстрелит, брызги во все стороны, и каждый осколок правды кто-то увидит. Нужно учиться контролировать. Нужно учиться прятать. Я отодвинула учебник. Корешок глухо стукнул о стол — тяжёлый, настоящий, из другой жизни, где не нужно было прятать мысли от вампиров. Закрыла глаза. В темноте под веками сразу поплыли цветные пятна — отголоски дневного света, застрявшие в сетчатке. В голове шумело. Обычный фоновый шум, который бывает у любого человека, если прислушаться. Обрывки мелодий — та самая, что Мира напевала, дурашливо и не в попад. Воспоминания о вчерашнем дне: запах дыма, Оскар с гитарой, Лия, которая смотрит так, будто видит насквозь. Список дел, которые нужно сделать, но делать не хочется. И где-то на самой глубине, как гул дальнего прибоя, — тревога. Тревога. Тревога. Я вслушалась в этот шум, пытаясь разобрать его на слои, как разбирают пирог — корж за коржом. Вот слой воспоминаний. Вот слой планов. Вот слой страха. Но всё это было слишком... прозрачным. Слишком тонким. Как ткань, сквозь которую видно силуэт. Этого мало. Этого недостаточно. Эдвард слышит не просто шум. Он слышит каждую мысль отчётливо, как если бы человек говорил вслух — громко, в пустой комнате, без стен. Мой обычный внутренний монолог для него будет звучать как радио, включённое на полную громкость. И я даже выключить его не смогу — потому что это радио и есть я. Нужно создать шум. Много шума. Столько, чтобы в этом гаме ни один телепат не смог вычленить отдельную мысль. Чтобы моя тайна утонула в какофонии, как монетка на дне бурной реки. Я открыла глаза и уставилась в стену. Обои были старыми, в мелкий цветочек, который Клара обещала переклеить, но всё никак не доходили руки. В узорах можно было разглядеть лица, зверей, целые пейзажи, если долго смотреть. Сейчас я видела только хаотичное переплетение веток и лепестков. С чего начать? Первое, что пришло в голову — песни. Самый простой способ заполнить голову шумом. Я мысленно включила ту, что крутилась последние дни — Мира напевала её у костра, когда Оскар ушёл за дровами. Что-то простенькое, попсовое, про дороги и разлуку, но с въедливым мотивом, который застревал в голове намертво. Я прокрутила куплет. Мысленно пропела припев. Потом снова куплет. Слова путались, потому что я не знала их толком, но это было даже хорошо — бессмысленный набор звуков, забивающий эфир. Но песня быстро надоела. На третьем повторе она начала раздражать, на пятом — бесить, а на седьмом мысли снова потекли в своё русло. Тревожное. Липкое. Опасное. — Нет, не так, — прошептала я, сжимая пальцами край стола. Дерево было холодным, гладким, с одной занозой, которая всё норовила впиться в кожу. Я попробовала считать. Раз, два, три, четыре, пять... Цифры всплывали в голове медленно, как пузыри воздуха в густом сиропе. Шесть, семь, восемь, девять, десять. Двадцать. Тридцать. Сто. Сбилась на ста сорока трёх. Потому что на сто сорок втором вспомнила, что не позвонила Мире. Обещала же после шашлыков набрать, сказать, что всё хорошо, что я добралась, что спасибо за вечер. А не позвонила. И теперь она, наверное, думает, что я опять закрылась в своём панцире и не вылезу. Мысли о Мире потянули за собой другие. Хорошие, тёплые, без страха. И я ухватилась за них, как за соломинку. Дальше пошёл список дел. Я составляла его мысленно, смакуя каждую мелочь, каждую бытовую деталь, которая могла удержать меня на плаву. Записаться в библиотеку. Завтра же, вместе с Кларой. Найти там что-нибудь... не знаю. Может, детективы? Клара говорила, в библиотеке хороший отдел с детективами. Попросить у Ричарда денег на тетради — он всегда даёт, даже не спрашивая зачем, просто суёт купюры в руку и говорит «купи, что нужно». Спросить у Клары, где лежат чистые ручки — у неё есть тайник в буфете, где хранятся канцтовары, фонарики, батарейки и прочая мелочь, которая может пригодиться в любой момент. Написать Мире. Точно, написать Мире. Сходить в магазин за хлебом — белый, нарезной, тот, что Клара любит. Помыть посуду после ужина. Убраться в комнате — разобрать этот дурацкий стол, вытереть пыль, проветрить. Список получился длинным, скучным, до смешного обыденным. Но он работал. Мысли о Калленах отступали, забитые бытом, как сорняки — тяпкой. Я попробовала вспоминать скучные тексты. Таблицу умножения — семь на восемь пятьдесят шесть, шесть на девять пятьдесят четыре. Я помнила её плохо, в голове была каша, но это была хорошая каша — без страха, без тайн, просто цифры. Стихотворение, которое учила в школе в прошлой жизни — лермонтовское «Белеет парус одинокий». Строчки всплывали обрывками, путались, но я гнала их снова и снова. Правила дорожного движения — когда-то сдавала на права, учила билеты, но теперь в голове остались только обрывки: «уступи дорогу», «главная дорога», «кирпич нельзя». Ничего не работало. Совсем. Мысли о вампирах прорывались сквозь любые заслоны, как вода сквозь дырявую плотину. Стоило ослабить контроль на секунду — и вот они, золотые глаза Эдварда, холодные залы Вольтури, моё собственное лицо в чужих воспоминаниях. Я здесь чужая. Я знаю слишком много. Один неверный шаг — и всё, конец. Не только мне. Всем, кого я успела полюбить. Я откинулась на спинку стула и уставилась в потолок. Там была трещина — та самая, похожая на карту высохшей реки. Я смотрела на неё и чувствовала, как руки безвольно падают на колени, как тяжелеют веки. В голове гудел тот самый хаос, который я пыталась создать, но это был не управляемый хаос. Это была просто паника, замаскированная под попытки контроля. Паника в красивом платье, с накрашенными губами, но всё равно паника. — Не так, — прошептала я вслух, и голос прозвучал глухо, будто из подушки. — Совсем не так. И в этот момент снизу донеслись звуки. Сначала хлопнула дверь — тяжёлая, входная, с тем особенным скрипом, который появляется у дерева после дождей. Потом шаги Ричарда по коридору — он шёл не в гостиную, а к задней двери, во двор. Я услышала, как лязгнула щеколда, как заскрипели половицы на крыльце. Клара в гостиной включила телевизор. Сначала просто щелчок — кнопка, потом шипение, потом голоса. Диктор говорил о чём-то скучном — биржевые сводки, курс доллара, что-то про нефть. Зашуршала реклама — жизнерадостный голос убеждал купить стиральный порошок, который отстирает всё, даже самые сложные пятна. За окном шумел дождь. Не сильно, но настойчиво — ровный, белый шум, который заполнял паузы между другими звуками. Где-то далеко залаяла собака — лениво, пару раз, будто просто обозначая присутствие. А потом — удары. Ричард колол дрова. Я узнала этот звук сразу: мерный, тяжёлый, ритмичный. Удар — раскалывается полено. Пауза — он ставит следующее. Удар — ещё одно. Топор входил в дерево с глухим, удовлетворяющим хрустом, и каждый удар отдавался где-то в груди, как сердцебиение огромного зверя. Я прислушалась. Телевизор внизу бубнил рекламу. Дождь шуршал по стеклу. Собака замолчала. Ричард колол дрова — удар, пауза, удар. Где-то в коридоре гудел старый холодильник — ровно, монотонно, как будто жаловался на жизнь. И вдруг меня осенило. Не мысль даже — озарение. Такое яркое и простое, что я даже замерла, боясь спугнуть. Мой мозг должен быть как эта комната. Как наш дом, полный звуков. Где одновременно работает телевизор, кто-то ходит по коридору, за окном шумит дождь, в холодильнике гудит мотор, а во дворе Ричард колет дрова. И в этом гаме никто не разберёт отдельного голоса, не вычленит одну конкретную фразу. Я села ровнее, чувствуя, как внутри загорается холодный, расчётливый азарт. Не тот, от которого хочется прыгать и кричать — такой был в прошлой жизни, когда что-то получалось. Другой. Тихий. Азарт шахматиста, который нашёл правильный ход и теперь просчитывает партию на десять шагов вперёд. — Мой мозг, — прошептала я, глядя на цветочки на обоях, — должен быть как комната, где играет радио, работает телевизор, кто-то разговаривает по телефону и одновременно варится суп. Ни один телепат не вычленит из этого шума одну мысль. Я закрыла глаза и попробовала представить эту комнату. Радио орёт какую-то попсу — ту самую, что крутили по всем каналам в этом году, прилипчивую и глупую. Телевизор вещает новости — диктор с нарочито серьёзным лицом рассказывает о погоде в Европе. Кто-то — пусть это буду я сама — говорит по телефону с Мирой. Обсуждаем вчерашние шашлыки: кто сколько съел, кто подпалил зефир, кто уронил шампур в костёр и полчаса его вылавливал. Мира смеётся — я слышу этот смех даже в своей голове, звонкий, заразный. А на плите булькает суп — куриный, с лапшой, Кларин фирменный. Ложка мерно постукивает о край кастрюли, когда я помешиваю, чтобы не пригорело. Шум. Гул. Неразбериха. Слои накладываются друг на друга, переплетаются, заглушают. Попса мешается с новостями, Мирин смех — с бульканьем супа, стук ложки — с голосом диктора. И где-то в самой глубине, под всеми этими слоями, спрятана тайна. Маленькая, тёмная, тихая. Она сидит в уголке, поджав ноги, и молчит. Её не слышно за музыкой и голосами. Её не видно за дымом и паром. Она просто есть — и молчит. Я сидела так долго. Наверное, с полчаса, может, больше. Потеряла счёт времени, растворилась в этом внутреннем шуме, который сама же и создавала. Слушала, как радио переключается на другую волну, как Мира начинает новую тему, как суп закипает и его нужно выключать. Училась раскладывать шум по слоям. Делать один громче, другой тише. Добавлять новые звуки — например, Ричарда с топором, или лай собаки, или шум дождя. Убирать старые, если они начинали мешать. Это было странно. Непривычно. Даже немного страшно — я никогда раньше не залезала так глубоко в собственную голову, не копалась в своих мыслях, как в старом сундуке. Но где-то в середине этого процесса я вдруг поймала себя на том, что не думаю о Калленах. Совсем. Ни одной мысли. Ни одного образа. Ни одного холодного пальца, сжимающего горло. Мысли были заняты другим: как сделать радио погромче, чтобы перебило новости. Что сказать Мире, чтобы она снова засмеялась. Не пересолить ли суп, и не пора ли добавить лавровый лист. Я открыла глаза. В комнате было темнее — день потихоньку угасал, перетекая в вечер. За окном дождь всё так же моросил, но теперь его шум казался частью меня, ещё одним слоем в моём внутреннем оркестре. Я посмотрела на учебник биологии. Он лежал на столе, открытый на той же странице, что и час назад. Клетка. Ядро. Митохондрии. Строчки смотрели на меня с укором, но мне вдруг стало всё равно. Я не выучила ничего. Ни одного термина, ни одного определения. Экзамены подождут. Школа подождёт. Всё подождёт. Но я сделала кое-что важное. Я начала строить стены. Медленно, неуклюже, вслепую — но начала. И где-то внизу, на кухне, Клара уже гремела посудой, собирая ужин. Пахло жареной картошкой и ещё чем-то вкусным. Ричард, наверное, уже занёс дрова и теперь сидит в кресле с газетой. Скоро позовут. Я встала, потянулась до хруста в позвонках и пошла к двери. В голове ещё гуляло эхо внутреннего шума, но это был хороший гул — живой, тёплый, свой. Я справлюсь. Я должна справиться. Ради них. Ради этого дома. Ради пирогов и дождя за окном. Ради Мириного смеха и Лииного взгляда. Ради всего, что я не имею права потерять. Я спустилась вниз, когда на кухне уже вовсю кипела жизнь. Клара стояла у плиты, помешивая что-то в большой кастрюле — оттуда поднимался пар, пахло картошкой, луком и ещё чем-то домашним, уютным, от чего внутри сразу теплело. Она обернулась на мои шаги и улыбнулась — той самой улыбкой, которая не спрашивала, а просто говорила: «Я рада, что ты здесь». — Иди мой руки, солнышко, — сказала она, кивая на раковину. — Сейчас ужинать будем. Папа уже вернулся, дрова занёс, сидит в гостиной, отдыхает. Я подошла к раковине, пустила воду и долго тёрла ладони, хотя они были чистыми. Просто хотелось ещё немного побыть в этом моменте — в тепле, в запахах, в ощущении, что ничего страшного не происходит. Ричард зашёл на кухню, когда я вытирала руки. Он был в домашней кофте, с растрёпанными после дождя волосами, и от него пахло улицей — сыростью, деревом и тем особенным холодом, который приносят с собой осенние вечера. — Ну что, студентка, — он чмокнул меня в макушку и плюхнулся на свой стул, — как успехи? Много ли премудростей осилила за день? Я пожала плечами и села напротив. — Так себе успехи. Биология пока не сдаётся. — Ничего, — Клара поставила на стол тарелку с дымящейся картошкой и села рядом. — Первый блин комом. Завтра в библиотеку сходим, найдём что-нибудь полегче. Энциклопедии там, справочники. В них всегда понятнее написано. Она начала раскладывать ужин по тарелкам, и я смотрела на её руки — быстрые, ловкие, привыкшие заботиться. Руки, которые гладили меня по голове, когда мне было плохо. Которые держали мою ладонь в больнице. Которые сейчас накладывали мне картошку, стараясь положить кусочек помягче, пожирнее, потому что «тебе надо восстанавливаться». Мы ели молча, и это молчание было не тягостным, а уютным — как одеяло, в которое заворачиваешься холодным вечером. За окном шуршал дождь, на плите тихо закипал чайник, где-то в гостиной работал телевизор, но звук был приглушённым, почти не слышным. — Ты сегодня какая-то задумчивая, — заметила Клара, откладывая вилку. — Всё из-за учёбы? Я замерла с куском хлеба в руке. Из-за учёбы. Из-за неё, конечно. И из-за того, что в моей голове теперь живут не только термины и формулы, но и золотоглазый мальчик, который умеет читать мысли. И холодные залы Вольтури. И дата, которая неумолимо приближается. — Да, — соврала я легко и привычно. — Тяжело въезжать обратно. Столько лет прошло, а тут снова за парту. Ричард хмыкнул, отпивая чай. — А ты не въезжай, — сказал он просто. — Ты просто читай. Как книжку. Не надо ничего заучивать наизусть, не надо зубрить. Просто читай и представляй. Биология — она про жизнь. Про то, как всё устроено. Это интересно, если не заставлять. Я посмотрела на него. Он говорил это так спокойно, так уверенно, будто действительно знал, о чём говорит. И, наверное, знал. Он же врач. Он каждый день видит живую биологию — в людях, за которыми наблюдает в палатах. Мы доедали ужин под тихий, ровный разговор, который струился сам собой, как ручей — негромкий, но живой. Клара рассказывала, что миссис Донован из магазина снова поссорилась с мужем и теперь ходит с таким видом, будто весь мир должен приносить ей извинения. Ричард вставлял редкие реплики — про то, что у Донована вечно машина ломается, и, может, жена просто устала от этих проблем. Они говорили о чём-то своём, взрослом, обыденном, а я сидела и просто слушала. Впитывала. Голос Клары — мягкий, с лёгкой хрипотцой, которая появлялась к вечеру. То, как она поправляла волосы, убирая их за ухо. Ричард, который делал вид, что читает газету, но на самом деле тихо косился на неё поверх очков — с той уютной привычкой людей, которые прожили вместе много лет. Свет лампы над столом. Пар от чая, поднимающийся к потолку. Бесконечный дождь за окном — ровный, как дыхание. Я сидела и смотрела на них, и вдруг, без всякой связи, память выдернула из темноты другое лицо. Я сидела за столом, уже после ужина, когда Клара ушла в гостиную с вязанием, а Ричард устроился в кресле с книгой — какой-то медицинский журнал, от которого пахло типографской краской и серьёзностью. Тарелки были вымыты, вытерты, убраны в шкаф. Кухня дышала теплом и покоем, и я всё сидела, впитывая это тепло, не в силах пошевелиться. Тело налилось тяжестью после долгого дня, веки слипались, но где-то в глубине ещё теплилось то самое напряжение, которое не даёт уснуть, даже когда валишься с ног. Но глаза слипались. Пора было сдаваться обьятиям с постелью. На втором этаже было тихо. Внизу, из зала, доносился приглушённый голос телевизора — Клара устроилась на диване с вязанием, а Ричард, судя по всему, снова уснул прямо в кресле. Он всегда так: садится смотреть что-нибудь «на сон грядущий», обещает не засыпать, а через пятнадцать минут уже дремлет, уронив голову на грудь, с газетой в руках. Клара давно перестала его будить и отправлять наверх — просто накрывает пледом и оставляет досматривать сны под бормотание телевизора. Я прошла в свою комнату, прикрыла дверь и остановилась посреди ковра. День был длинным. Тягучим, как форксовский дождь. Я сидела за учебниками, боролась с паникой, строила стены в голове, пила чай, ела пирог, ужинала, слушала разговоры. Голова гудела — не больно, но устало, как трансформаторная будка после перегрузки. Все эти слои, которые я напускала днём — радио, Мирин смех, бульканье супа, — они никуда не делись. Они остались. Фоном. Шумом. Белым гулом, от которого уже начало подташнивать. Я села на кровать, потом сползла на пол, привалившись спиной к тумбочке. Так проще. Медитировать лёжа — риск уснуть, а мне нужно было не уснуть. Мне нужно было научиться выключать этот чёртов шум. Хотя бы на ночь. Хотя бы на час. Да хоть бы на пять минут, чтобы голова перестала быть похожей на переполненный чемодан. Я закрыла глаза. Сначала просто слушала. Тишину? Нет, тишины не было. Было: дыхание — своё, ровное, чуть с хрипотцой. Гул холодильника снизу — он пробивался сквозь пол, сквозь стены, сквозь всё. Мягкий шорох дождя по стеклу – настойчивый, как кот, который трётся о ноги, требуя внимания. Где-то далеко, за двумя стенами, телевизор — не разобрать слов, только общий гул голосов и музыки. Внешний шум. Простые, неопасные звуки домашнего фона. А внутри... Внутри было хуже. Там всё ещё орало радио. Там Мира смеялась над чем-то, что я уже не помнила. Там булькал суп, стучала ложка, диктор вещал про курс доллара. Там Эдвард смотрел на меня золотыми глазами, и я снова чувствовала этот холод под рёбрами. — Стоп, — прошептала я вслух. — Стоп, стоп, стоп. Попробовала представить, что выключаю звук, как в телевизоре. Щелчок — и радио замолкает. Щелчок — Мира перестаёт смеяться. Щелчок — бульканье супа исчезает. Не работает. Они просто становились тише, но не уходили. Как будто я убавила громкость, но оставила фон. Шёпот вместо крика. И этот шёпот был хуже — он пробирался в щели, в паузы между мыслями, заполнял собой всё. Я медленно выдохнула. Глубоко, как учили когда-то на каких-то курсах по йоге, куда меня затащила подруга в прошлой жизни. Тогда это казалось глупостью — сидеть и дышать, когда вокруг столько дел. Теперь я готова была молиться на ту подругу, хоть и не помнила её имени. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Воздух входил холодный, выходил тёплый. Грудная клетка поднималась и опускалась, как поплавок на волнах. Я сосредоточилась на этом движении — самом простом, самом базовом, единственном, что было у меня прямо сейчас. Вдох. Выдох. Дождь шуршит. Сердце стучит. Холодильник гудит. Вдох. Выдох. Радио пытается включиться снова — я мягко, без злости, выключаю его. Не щелчком — просто провожу рукой по воображаемой панели, и звук затихает. Мира открывает рот — я качаю головой, и она замолкает, удивлённая, но послушная. Суп перестаёт булькать сам собой, потому что плита выключена, и пора спать. Вдох. Выдох. Слои отпадают один за другим, как шелуха. Как старая кожа, которую змея сбрасывает, уползая в новую жизнь. Сначала уходит радио. Потом телевизор. Потом Мира. Потом ложка, стучащая о край кастрюли. Потом диктор с его скучными новостями. Остаётся только дыхание. Только дождь. Только гул холодильника — далёкий, почти не слышный. И тишина. Настоящая. Глубокая. Такая, в которую можно провалиться, как в перину, и не думать ни о чём. Я сидела на полу, привалившись к тумбочке, и впервые за долгое время в моей голове не было ни одной мысли. Не потому что я их задавила, не потому что спрятала под шумом. Они просто... ушли. Растворились. Перестали быть важными. Осталось только тело — уставшее, тёплое, тяжёлое. Только звуки — дождь, холодильник, собственное дыхание. Только этот момент — здесь, сейчас, на ковре, в маленькой комнате, в доме, который уже стал моим. Я не заметила, как начала клевать носом. Сначала просто тяжелели веки, потом голова стала клониться вперёд, потом я вдруг поймала себя на том, что уже не дышу специально — дыхание само течёт, ровное, спокойное, как ручей. Где-то на грани сна и яви мелькнула мысль: «Надо бы лечь в кровать...» Но вставать было лень. Слишком хорошо сиделось. Слишком тепло и безопасно было на этом полу, в этом коконе из дождя и тишины. Я сползла чуть ниже, пристроила голову поудобнее — кажется, на край кровати, или может быть, на собственную руку — и закрыла глаза окончательно. Дождь шуршал. Холодильник гудел. Где-то в гостиной всё ещё работал телевизор, но звук был приглушённым, почти не слышным .Тело постепенно тяжелело и просто оседало на ковёр. Сначала перестали чувствоваться пальцы. Потом руки. Потом всё ниже, пока не осталось только ощущение, что я вообще есть — и то смутно, на грани. Мысли становились всё тише и реже, как будто им тоже стало лень двигаться. Я ещё на секунду попыталась удержаться — прислушаться к дождю, к далёкому гулу телевизора, — но звуки расплылись и потеряли смысл. Глаза уже не открывались. Сознание медленно помутнело, и я просто уснула, окончательно провалившись в пустоту.