Связь

Где-то там, за сотни километров непроходимой дальневосточной тайги, широких сопок, чистейших озёр и могучих гор Сихотэ-Алиня, есть город. Город, что стоит на величавой реке Амур — говорят, она одна из первых по протяжённости в этой стране, строптивая и своенравная. Как поговаривают, и сам военный пост, расположившийся там — суровый и свободолюбивый. Под стать реке, на побережье которой расположился: мятежный, гордый и упрямый. Одним этим знанием — что в таком огромном, диком, едва заселённом крае есть еще один город, — Владивосток всегда неимоверно дорожил. Налаживать контакт практически с любым человеком, вне зависимости от его пола и возраста, крошка Вова научился с завидным умением. Здесь, на отшибе страны, передача информации из уст в уста была одним из главных источников получения новостей — и Владивосток успешно вычленял интересующие его вещи у собственных жителей. — Неужто Муравьёв тебе не поведал, Володя? — удивленно спрашивал один из офицеров. — На месте слияния Зеи и Амура — Благовещенск. Это далече, и, право, добираться туда тяжко. А ближе, на самом Амуре... али Хабарово, али Хабаровка. Сколько же... кабы не обмануть тебя, да тоже много вёрст отсюда. Степан там бывал, у него можешь разузнать. Вова, не зная, куда деть руки, сконфуженно натягивает матроску двумя ладошками вниз. Смотрит себе под ноги, размеренно топая за взрослым, и смущенно губки поджимает. У военного Степана он спрашивал про Хабаровку по меньшей мере три десятка раз. Собственно, абсолютно каждый, кто хоть краем уха слышал о военном посте за шесть сотен километров отсюда, подвергался пытливым, крайне заинтересованным допросам. А туда долго добираться? А как давно там военный пост? А сколько людей живёт? А чем занимаются? А Амур — тоже море? — Владивосток слышал об этом, кажется, уже от всех знающих горожан. Только вот детский восторг, предвкушение и приятное волнение от услышанного никак не хотели униматься, как бы часто ему не рассказывали о своих далёких соседях. Вове, так-то, хотелось бы с каждым городом Империи пообщаться. Она же такая огромная — какие разные поселения по ней раскиданы! Только вот жил он, как взрослые объясняли, где-то очень, очень далеко. Оттого и надежда теплилась в первую очередь на встречу с Хабаровкой, ведь находился он в зоне тяжёлой, но всё же досягаемости. Порой казалось просто жизненно необходимым с тем далёким городом увидеться — хотя бы на секундочку, на мгновение, чтобы ухватить фантомный образ и навсегда запечатлеть его в памяти, оставив кого-то настолько близкого у себя под сердцем. Встреча словно мгновенно соединила бы их, как бы далеко они друг от друга ни находились — больше не помешало бы огромное расстояние, непроходимые сопки и невозможность связаться. Будто их мгновенно соединило бы красной нитью одно простое осознание — я есть. А пока Вова оказывался связанным по рукам и ногам: даже Муравьёв-Амурский строго объяснял, что без тщательной подготовки в дороге не выживет и целый отряд военных. Хотя, право, иногда хотелось сумасбродно сорваться, чтобы помчаться куда-то туда, на север: не пугали ни топкие болота, которых Владивосток никогда в жизни не видел, ни дикие звери, о которых он слышал лишь краем уха. Обстоятельства всегда были против: отсутствие дорог, регулярного сообщения, долгий и тяжелый даже для взрослых путь сквозь непроходимые перевалы и пади никак не давали Вове прикоснуться к тому далёкому, и — он заранее ощущал, — родному российскому городу. Всё это лишь заставляло Владивосток вглядываться по вечерам в широкий, тёмный горизонт, исчезающий в густом тумане, и надеяться, что однажды они с Хабаровкой встретятся. Пока однажды все карты не сошлись. *** Это был первый раз, когда у Вовы дрожали ладошки от предвкушения. Нет, то есть, в Вове многое (да если не всё подряд!) вызывало шквал неподдельно ярких эмоций, но долгожданная предстоящая встреча — с самим Хабаровкой! — не давала покоя с момента, как он о ней узнал. Самый разграр лета — подходящее время для дипломатической поездки. И когда в город пришли вести, что во Владивосток явится делегация из Хабаровки — вместе с самим Леонидом Николаевичем, — Вова чуть не умер от передоза радости. Или умер, но мгновенно ожил. Он же бессмертый: может позволить себе откинуться от переизбытка эмоций пару раз на дню. Поэтому дождаться долгожданного дня Владивосток едва ли сумел — он и не подозревал, что время может тянуться так мучительно долго. Надев самую опрятную из своих матросок, Владивосток вот уже битую четверть часа вертелся перед зеркалом. Хотелось произвести самое хорошее впечатление! Оказаться хотя бы самую капельку похожим на благородный Санкт-Петербург — столица Империи даже по одним рассказам вызывал у него благоговейный восторг. Что-то скромное внутри подсказывало, что на Александра Петровича Вова совсем не походил. Эмоции бурлили клокочущей о скалы водой, закручивали штормовым морским ветром — едва ли давали устоять на ногах от всеобъемлющего предвкушения. И, кажется, крохотные зарядики испытываемых эмоций, пробираясь через кожу наружу, давали свой отпечаток и на внешность: то непослушные кудряшки оттопыривались в сторону, то ладошки нервно сминали подол аккуратной матроски, то Вова и вовсе надевал фуражку задом наперед — а потом несколько минут пытался понять взволнованным сознанием, что конкретно с его важным образом не так. Владивосток складывает маленькие ладошки поверх сердца и делает глубокий вдох, стараясь хоть на секунду угомонить спутанные мысли. Встретятся! Они действительно встретятся! Восторг снова разливается по каждой клеточке тела тягучей, приятной волной. Прямо как его любимое летнее море ласково обнимает босые пятки тёплой водой: трепетно и так до невозможного приятно. Медленно выдохнув, Вова расправляет плечи и держит ровную осанку. Взрослые учили, что при первой встрече особенно важно уделить каждой мелочи в своем образе как можно больше внимания — так что Вова даже свои коротенькие гольфы постарался надеть максимально ровно. Широко улыбнувшись и уверенно кивнув самому себе в зеркало, Владивосток выбегает на улицу. "А как я пойму, кто из приезжих — Леонид Николаевич?" — спрашивал Вова у кого-то из своих жителей. "О, это будет просто," — посмеивался владивостокский военный офицер. — "Он примерно твоего роста, и детей кроме него не будет. Путь далёкий, тяжёлый, выдержит его далеко не каждый". — Примерно моего роста! — негромко повторяет Приморский, разглядывая тёплое солнце на небосводе. — Наверное, он очень выносливый, если отправился в такое непростое путешествие!.. Вопреки обычному, сознание Вовы упорно не могло воссоздать своего северного соседа. Он осознавал, что Хабаровка — мальчик; понимал, что примерно одинакового с ним возраста; но дальше обрисовка образа как-то стопорилась, останавливалась. Владивосток знал, как выглядят обычные дети, но ведь Хабаровка — тоже город. А с этим уже возникали проблемы: Владивосток, по иронии, успел встретиться с парочкой близлежащих китайских поселений, так что легче мог представить себе жителей соседней страны, нежели своей Империи. Они ведь сильно отличаются, наверное? Вове вот рассказали, что не в каждом городе есть море. Он не понимает, как люди вообще могут остаться жить там, где моря нет, но, может быть, там есть что-то ещё более красивое? Мечтательно вздыхая, Владивосток заворачивает за ближайший домик, и только ахает коротко, удивлённо, когда видит, что около бухты уже собрался большой, по меркам города, отряд казаков. Они же должны были явиться позже! Сердце моментально забилось шумно, взволнованно: а если Хабаровка уже ушёл по своим делам, осматривать новое место? Ноги понесли его вперёд прежде, чем Вова успел испугаться. В случае чего он найдёт гостя в своём небольшом городке чуть позже, конечно, но так хотелось встретить его прямо на подходе! Быстро огибая многочисленные подъёмы и пади, но следя за тем, чтобы чистенькая обувь не замаралась, Владивосток довольно быстро добегает до пристани. Переводя дыхание, он взволнованно бегает глазками по нзнакомой ему толпе — выискивает Хабаровку. "Людей ещё много, он наверняка пока что здесь..." — топчась на площадке около деревянного трапа, рассуждает Приморский. — "Все выглядят такими серьёзными... интересно, это казаки?" Любопытный взгляд скользит по взрослым, степенно выплывающим на приморскую землю, и лицам, новым лицам. Казаки выглядели сурово — под стать людям, способным преодолеть столь непростой путь. Владивосток было чуть поёжился, не зная, чего от них ожидать, но ему случайно, как-то совершенно по-доброму, улыбнулся крепкий, взрослый мужчина. Улыбка его была столь искренняя и с его грозным образом контрастирующая, что Вова не мог не улыбнуться в ответ — радостно приветствуя его в своём городе. Вова уже смелее, с неподдельным любопытством рассматривает гостей порта. Кто-то выносит большие ящики, кто-то громогласно разговаривает — родная, родная русская речь! — кто-то уже разглядывает крохотное приморское поселение. И внезапно Владивосток задерживает дыхание, когда видит хмуро спускающегося с пригорка, несколько напряжённого, но такого же небольшого, как и он сам, мальчишку. Сердце пропустило удар, остановилось на секунду. Хотелось задержать этот момент очень и очень надолго — это ведь первый раз, когда Приморский встречает город своей же Империи. "Хабаровка!" — только и успел подумать Владивосток, прежде чем начать жадно рассматривать каждую деталь на своём далёком соседе. Светлые волосы по плечи, непривычная взору чёрная прядка, темно-зелёная казачья форма, чуть вскинутые плечи и выразительные, цвета широкой летней тайги, глаза. В них Вова мигом разглядел что-то глубокое, будто бы не по годам осознанное. Глаза у Лёни — живые; он цепким взором внимательно наблюдает за всем, что происходит вокруг. Словно тигр на неизведанной для себя местности: идёт уверенно, но с осторожностью; будто старается прочувствовать землю под ногами. Складывалось впечатление, что Хабаровка был начеку и в любой момент готов драться — то ли с тиграми, которых, как Вова слышал, в тех местах достаточно много, то ли со случайными прохожими, если у них вдруг возникнет желание на него напасть. Но Владивосток своих жителей хорошо знает: гостей они всегда встречают радушно, приветливо, давая понять, что им здесь очень рады. Только от одного факта, что он Хабаровку увидел, захотелось восторженно закричать, радостно затоптаться на месте. Однако, проявляя чудеса самообладания, Вова напоминает самому себе, что при знакомстве стоит быть более сдержанным — позволяет себе только тихонько гортанно запищать. И, когда Леонид Николаевич подходит чуть ближе — разглядывая море вокруг как-то удивлённо, заинтересованно, — у Владивостока по коже мурашки пробегают. — Хабаровка! — радостно восклицает Вова, желая заговорить с ним поскорее. На оклик Амурский оборачивается резко, мигом грозно схмуриваясь. Оглядывает Вову внимательно, будто размышляет, несёт ли тот в себе какую-то опасность. Приморский только чувствует, как от волнения бешено заколотилось сердце: мысли в голове мигом спутались, а подготовленная приветственная речь распалась на десятки не связанных между собой словечек. — Я... я Владивосток! — сгребая мысли в кучу, радостно представляется Вова и делает шажок навстречу. — Очень рад тебя здесь видеть! Недоверчиво разглядывая Приморского, Хабаровка чуть ссутуливается, глядя на него исподлобья. Скептично осматривает Владивосток с ног до головы — будто примеряется, ровня ли он ему. Судя по брезгливо выпяченной губе, в качестве ровни Лёня его не рассматривает. По каким критериям, собственно, Вова мог бы промахнуться, не совсем понятно: Хабаровка только едва слышно цвыкает, недовольный, что на внимание его важной персоны кто-то претендует. — Ага, ясно, — недоверчиво буркает Лёня, не сводя цепкого взгляда с собеседника. — Чё хочешь? Недовольный тон и грозно схмуренные брови Вову вовсе не отталкивают: за неприветливым внешним видом, как ему показалось, тихонько притаилось что-то искреннее и ценное. "О-о-о, он такой... такой недружелюбный!" — восторженно думает Владивосток, загораясь наладить контакт только скорее. — "Интересно, он всегда такой?". — Я знаю, что ты приехал издалека, спасибо за проделанный путь! — благодарит Вова. — Пожалуйста, чувствуй себя здесь, как дома! Для Хабаровки такое разграничение территории звучит вызывающе: выходит, этот Приморский здешними краями самостоятельно заправляет, коли любезно приглашает побыть здесь как у него дома. — Выглядишь хилым, но заявляешь права на эти места? — осуждающе хмыкает Лёня. — Посмотрю, как ты ими распоряжаешься. Выглядишь легкомысленным, а следить за такой большой территорией, чтоб ты знал, очень непростая работа. Пряча непонимание за очаровательной улыбкой, Владивосток только удивлённо хлопает глазками. Его слова так интересно ещё никто не трактовал, и любопытство, вкупе с желанием узнать Хабаровку поближе, забили в нём ключом снова. Непривычная благосклонность и расположение со стороны кого-то незнакомого Амурского настораживают только больше: думает, что его, наверное, задобрить перед большой просьбой пытаются. Хабаровка раздражённо поджимает губы, сжимая ладошки в кулак — с ним такой коварный план провернуть не получится. — Чего улыбаешься? — с наездом спрашивает Лёня, чуть подаваясь вперед. — Я от таких приемчиков бдительность не теряю! Уж говори прямо, раз хочешь тут главным быть. Владивосток спохватился, коротко негромко охнув. И правда, он же до сих пор не сказал самое важное! Вежливо, осторожно снимая фуражку, Вова прикладывает её к сердцу — в знак чистых побуждений. И мягко, со всей искренностью, на которую он только способен, отвечает: — Я подружиться хотел. На секунду Хабаровка коротко отшатывается назад, словно шокированный таким исходом беседы. Он слышал, что элемент неожиданности может застать врасплох, так что мигом возвращает бровям грозную схмуренность — даёт понять, что доверием еще отнюдь не проникся. Не зная, что на такое заявление ответить — ему ни одна живая душа подружиться не предлагала, стараясь держаться от Лёни как можно подальше, — Амурский только гордо скрещивает руки на груди в качестве защитной реакции. — Хах, подружиться?! — возмущённо выдаёт Лёня. — Да кто ты такой, чтобы хотеть быть моим другом? Владивосток удивлённо хлопает глазками — он не ожидал такой реакции. — Э... город-порт на Тихом океане?.. — робко выдаёт Вова, прижимая фуражку к себе чуть ближе. Замечая неуверенность Приморского, Хабаровка гордо пыжится, обратно перетягивая на себя ведущую роль в диалоге. Чуть вскидывает подбородок, визуально стараясь казаться выше. — Деревня ты, а не город, понятно? — Лёня разворачивается полубоком, скрещивая руки на груди. — Чтоб ты знал, я, в отличие от тебя, очень важный военный пост. Со мной большие города хотят связи налаживать, даже иностранные, выкусил? Вова совсем теряется: ему не рассказывали, что Хабаровка — такой исключительно важный! Стоило, может, обращаться с ним учтивее? Не разозлил ли он его своей легкомысленной фамильярностью? — Мне даже Невельской сказал, что я буду главным городом здесь, — рассказывает Лёня, коротко мотнув головой в сторону. — Так что готовься, в скором времени будешь мне подчиняться. Поудобнее закидывая свою котомку на спину, Хабаровка недовольно хмыкает. Проходит мимо удивлённого Владивостока, грозно на того зыркнув, и до ужаса важно прощается: — Позвольте откланяться. Разумеется, откланяться даже не подумав. От несложившегося диалога Приморский даже забывает что-то ответить — он искренне не понимает, как просьба стать товарищами вылилась в скорую необходимость подчиняться Лёне. Он, похоже, так его недооценил! Прогрузившись после такой необычной встречи, на лице Вовы проскальщывает предвкушённая улыбка. Желание подружиться никуда не исчезло. Даже наоборот, подстрекаемый неприступностью Амурского, Владивосток загорелся наладить с ним контакт только больше — раньше не случалось такого, чтобы ему отказывали в просьбе стать товарищами. Лёня, высокомерный и недоступный, подогревал интерес. *** "Что за глупый город!" — негодующе восклицает Лёня про себя, безуспешно пытаясь поймать рыбину на берегу бухты. — "Подружиться, какой легкомысленный дурак! А если бы я пришёл со злыми намерениями и воспользовался его недальновидностью? Бесит, неженка!". Солнце уже укатилось за гряду сопок, оставив в качестве прощального подарка мягкий оранжевый отблеск на горизонте. Хабаровка сердито пыжится, издав гортанный звук, немного похожий на рык: морская рыбалка пока что давалась ему так же, как Вове — дружба с ним. Долгая дорога и отчаянные попытки выловить себе ужин (устройством, созданным из случайной палки и оторванной от котомки верёвки — едва ли напоминающим удочку), за день знатно вымотали и без того уставшего Лёню. Глаза предательски слипались, и Амурский, проявляя чудеса взрослой выдержки, старательно пытался не клевать носом. От казаков он, разумеется, моментально убежал — город взрослый (ему уже целых пять лет!) и сам способен обосноваться на неизведанной земле. Так-то ему даже удалось выловить одну крохотную рыбёху, однако, спустя час-другой, из-за угла случайного дома вылезла исхудалая лиса. Лёня, быстро смекнув, что ему на обед (или ужин — солнце уже планомерно уплывало на далёкий материк) выловленных даров моря не хватит, откинул рыбку — и лиса, довольно зафырчав, убежала куда-то за сопку. Устало выдохнув, Хабаровка чуть ссутуливается и вглядывается в своё отражение. Море. Такое удивительное. Совсем не то, что его грациозный Амур. Море шебутное, пристаёт к берегу короткими непослушными волнами, шумит постоянно. А ещё, как бы признавать не хотелось, в разы больше его реки, так что и рыбы тут, вероятно, целые косяки. Да только глупые, эти рыбы, как и этот глупый Вова! У морских обитателей характер совсем не тот, что у речных — иначе Лёня не может объяснить, как так вышло, что он всё ещё сидит здесь без ужина. Живот расстроенно урчит, намекая, что после долгой дороги совсем не против перекусить. Амурский закусывает щёку изнутри, прикладывая одну ладошку к пустому пузику. "Сегодня так переночую," — сонливо рассуждает он, загипнотизированно наблюдая за таким незнакомым морем. — "С утра клюёт лучше". Шум волн убаюкивает, словно предлагая развалиться на пушистой траве на берегу. Амурский откладывает в сторону свою удочку, уставше разглядывая волны Японского. — Хабаровка! Внезапный оклик заставляет Лёню мгновенно взбодриться, настороженно подскочить на месте. Он на автомате сжимает кулаки, разворачиваясь в сторону звука, и только впадает в ступор, когда видит в нескольких метрах от себя Вову. Мягкая улыбка и не такая официальная одежда — простенькая белая рубашка и незамысловатые подкатанные штанишки — вызывают расположение. Или могли бы сделать это, не будь оппонентом Владивостока Лёня — тот только коротко хмыкает, чуть отворачивая голову. — Если ты опять за тем же, то дружбу со мной заслужить сложно, — предупреждает Хабаровка, предварительно скрестив руки на груди. Вова поудобнее подхватывает стопку сухих веточек, и, топая по пушистой траве, подходит чуть ближе. — Тогда могу ли я иметь честь пригласить Вас переночевать? — радушно спрашивает Вова. — Время позднее, а Вы с долгой дороги. Лёня на момент стопорится — он уже придумал гениальную речь, как ему опять откосить от надоедливого Приморского, а тут запрос совсем другой. — Хочешь сказать, ты всегда ночуешь в доме? — с насмешкой спрашивает Амурский. — Не всегда? — больше спрашивая, нежели отвечая, говорит Владивосток. — Иногда я ночую у своих друзей или соседей. — Слабак, — довольно кидает Лёня, коротко усмехаясь. — Я собираюсь переночевать около той сопки. Хабаровка пальцем тычет на ближайшую высокую сопку — их, как его это уже успело порядком разозлить, тут до ужаса много. Владивосток испуганно вздыхает, чуть подаваясь вперёд и прижимая к себе хворост. — Нет, я не позволю! — взволнованно выпаливает Вова. — У меня по ночам... тигры ходят. Хабаровка надменно усмехается, с вызовом глядя на Приморского. — Хах, нашел, чем напугать! — Лёня отворачивается, гордо задирая носик. — У меня этих котов в тайге — мерено-немерено! — Я... я верю! Но это же опасно. Они у меня всех собак поели, — признаётся Владивосток, чуть отводя взгляд в сторону. — Люди приезжают сюда из далеких краёв, не зная... что места здесь довольно необжитые. — Ко мне ещё из более далёких краёв приезжают, — гордо заявляет Хабаровка, парируя в диалоге, словно пытаясь выиграть соревнование по каждому параметру. — И жителей у меня больше. Самовосхищённые речи Амурского прерывает громогласное бурчание живота — Лёня сконфуженно поджимает губы, покрываясь лёгким румянцем. Владивосток на это только хмыкает коротко, и на его лице снова расплывается радушная улыбка. — Не желаете ли немного перекусить, Леонид Николаевич? — учтиво спрашивает Владивосток. — Вы наверняка проголодались с дороги. Лёня недовольно цвыкает, небрежно складывая немногочисленные вещи в свой узелок. — "Вы" да "вы", — сердито буркает Хабаровка, закидывая холщовую котомку на плечо. — угомонись уже, тошнит от твоей фамильярности. "Так дело было не в обращении?" — изумлённо осознаёт Вова. — "Хабаровка такой... непростой город". Одним взглядом наблюдая, как Лёня проходит мимо, Владивосток тихонько, чуть расстроенно вздыхает. Похоже, нужно опять думать, какой подход найти к суровому Хабаровке. Чуть отойдя от Вовы, Амурский останавливается посреди тропинки и разворачивается к нему полубоком. Смотрит на Владивосток исподлобья, будто бы чего-то дожидаясь. — Чего встал? — осуждающе бубнит Лёня, сконфуженно говоря на тон тише. — Веди меня, у тебя гости. Владивосток, взволнованно прижав к себе хворост, моментально просиял. *** Вкрадчиво пробираясь сквозь деревянные доски, в дом заплывает аромат запечённой картошки и лука. Тлеющие угольки костра во дворе тихонько потрескивают, засыпая. Довольно прибирая со стола пустые тарелки, Владивосток радостно улыбается — аппетит у Лёни просто зверский. Или, может, тот с дороги так проголодался, но излишек запасов Вове очень пригодился. Устало откидываясь на спинку стула, Хабаровка тяжело вздыхает. Едой его придавило очень хорошо, так что и в сон утягивать стало стремительно. — Тебе понравилось? — споласкивая тарелки водой из ведёрка, спрашивает Вова. — Было вкусно? — Пойдёт, — лениво тянет Амурский, разглядывая соломенную крышу дома. — У меня в городе еда вкуснее. Но твоя тоже ничего, на пустой желудок даже неплохо. Коротко хмыкая, Владивосток едва слышно хихикает. Он понемногу начал осознавать, что слова Хабаровки... не совсем всегда отображают то, что он действительно думает. Ведь, наверное, если бы еда была действительно плохая, Лёня бы не умял пол тазика картошки, несколько запечённых луковиц, миску риса и жаренную на костре рыбу? — Я бы с радостью попробовал, как готовят у тебя, — отставляя миски сушиться, говорит Владивосток. — Если я когда-нибудь доберусь до Хабаровки, ты меня угостишь? — Посмотрим, — широко зевая, устало отвечает Лёня. — Сначала попробуй дойти, дорога длинная. В очередной раз вспоминая, что дорога и впрямь была тяжёлой, Вова мягко подплывает к Лёне. — Скорее ложись отдыхать, — заботливо говорит Владивосток, вставая рядом с ним. — Ты ведь так устал с дороги. — И ничё я не устал, — придерживаясь за стол, поднимается Лёня. — Ты что, совсем за слабака меня держишь? — Конечно, нет! — провожая Хабаровку в небольшую комнату, отвечает Вова. — Ты очень выносливый и сильный. Но тебе всё равно стоит отдохнуть. Мыча что-то неопределённое, Лёня устало плетётся за Владивостоком. Небрежно снимает с себя плотный жилет, откидывая его куда-то в сторону, и из последних сил с закрывающимися веками борется. Подходя к кровати, Хабаровка плюхается на неё как-то опрометчиво — не проверяет на предмет наличия опасных ловушек, — ожидая, наверное, что его должны за переодетые домашние штаны поблагодарить. — Если ты ночью придушить меня вздумаешь или ещё чего — прибью, — настолько грозно, насколько это позволял его сонный голос, бубнит Амурский. Он устраивается на подушке поудобнее, забираясь под пуховое одеяло. — Зачем мне душить бессмертное создание? — туша свечу, с искренним непониманием спрашивает Владивосток. — Зачем мне вообще кого-то душить? Объяснять свою потенциальную опасность Хабаровка не планирует, вместо этого лишь глубоко укоризненно вздохнув. Владивосток на это только тихонько улыбается, радостный, что может разделить с гостем, пусть и таким сердитым, одно одеяло. Скромно располагаясь на краешке кровати следом за Хабаровкой, Вова укладывает одну ладошку себе под голову. Лежит спиной к спине Лёни, и, переваривая эмоции от сегодняшнего дня, вкупе с ужином, чувствует себя совершенно счастливым. С улицы доносится тихий шелест буйных приморских трав. — А ты хороший, — негромко говорит Вова. Дрёма, уже утащившая уставшего Лёню в свои владения, выпинывает его размашистым поджопником в реальный мир. — Чего сказал?! — возмущённо восклицает Хабаровка, резко подрываясь на кровати от услышанного. — Ты хороший, — тихонько повторяет Владивосток, чуть поворачивая голову к плечу. — Сердитый немножко, бурчишь часто. Но честный и добрый. Еще врать не будешь. Такая внезапная характеристика Хабаровку обескураживает — он сердито давится воздухом, желая ответить, кажется, что-то резкое. — Врут только последние мудаки! — пылко восклицает Лёня. — И никакой я не добрый, я очень суровый, чтоб ты знал! — Но ты кормил лисичку за углом дома, — мягким протестующим голосом отвечает Володя. — Это тут вообще при чём?! — Хабаровка импульсивно бьёт по кровати сжатыми кулачками. — У тебя была только одна рыбина. У Лёни в горле застревает какой-то звук, похожий на обескураженное "ха". Этот дурацкий Вова еще и видел его неудавшуюся рыбалку? — Настоящие мужчины могут обходиться без еды целыми неделями! — самодовольно заявляет Хабаровка, отворачивая носик в сторону. — Тем более, что ты, город, от недостатка пищи не сдохнешь. Вова к месту припомнил, сколько еды у них ушло за ужином, но высказывать ничего против не стал — может, в пути Лёня действительно обходился без еды долгое время? На пару мгновений в комнате повисает сконфуженная тишина, после чего Хабаровка сердито вздыхает и закусывает нижнюю губу. — Странный ты, — бурчит Лёня, уваливаясь на кровать обратно. — Лыбишься постоянно, во всех что-то хорошее ищешь. Мир не такой добрый, как ты хочешь думать. — И не такой враждебный, каким его видишь ты, — хихикнув, добавляет Вова. — Не препирайся со старшими, — важно затыкает его Хабаровка. — Поживи с моё, потом будешь что-то про этот мир рассказывать. — Ты же только на два года старше. — На целых два года старше, — важно поправляет его Лёня. — И вообще, спи уже, дурак. Ты надоел мне за сегодня. — Хорошо, — шёпотом отвечает Вова, поудобнее заныривая под одеяло. — Я буду надоедать тебе завтра. Сил на то, чтобы ответить маленькому глупому порту, у Хабаровки совершенно не остаётся. На кровати удобно, а жар от чужой спины приятно согревает собственную — Лёня моментально проваливается в глубокий сон. *** Луч утреннего света, удобно примостившийся на личике Хабаровки, заставил того недовольно поморщиться сквозь сон. Силы, потраченные на долгую дорогу, никак не хотели возвращаться за одну ночь — Лёня устало разлепляет глаза, не желая просыпаться. Какое-то время лежит, доблестно сражаясь с закрывающимися веками, и свою первую утреннюю схватку, к собственной гордости, успешно выигрывает — салатовые зрачки начинают задумчиво разглядывать соломенную крышу. А-а, Владивосток. Эта шебутная приморская деревня. Хабаровка заранее устало вздыхает, думая о Вове. Устало — только номинально. Потому что, если уж смотреть дальновидно, то перспектива наладить отношения с этим городком могла бы пойти ему на руку – мало ли, будет рыбу ему поставлять. Это совсем не потому, что Лёне захотелось с ним подружиться. У него чисто корыстный интерес. Хорошо потянувшись в постели, Хабаровка босиком поднимается на прохладный деревянный пол. Хмуро глядит на половину кровати, где вчера засыпал Вова — сейчас там осталось лишь скомканное одеяло. "Ушёл?" — настороженно рассуждает Лёня, но, выйдя из спальни, видит опровержение своей догадке — Владивосток тихонько суетится с чем-то на кухне. — Ой, доброе утро! — радостно здоровается Вова, доставая с верхней полки несколько деревянных плошек. — Хорошо спалось? Глазки у Приморского — счастливые, сияющие. Он, кажется, доволен одним фактом существования Лёни, несмотря на его мрачную гримасу и недружелюбный характер. — Сойдёт, — хмыкает Хабаровка, отчего-то не в силах удерживать с Вовой зрительный контакт. — Если хочешь, можешь перекусить и отдыхать дальше! — Владивосток ставит одну из плошек на место, за которым вчера ужинал Хабаровск. — Вот ещё, — фыркает Лёня, неторопясь усаживаясь на стул. — У меня дел много. Ласковое летнее солнышко укладывает свои широкие лучи на стол, и Хабаровск полусонно рассматривает то, что для него подготовил Вова. Если блюдо из рыбы выглядит для него уже знакомо и понятно, то остальные яства — какие-то новые, неизученные. К примеру, вот это склизкое, тёмно-зелёное. Выглядит, как длинный волнообразный лист, и совсем не похоже на то, что на земле растёт. А эти круглые светло-розовые... что это вообще? Хабаровск таких ни разу не видел: хвостики у них плотные, спинки скрюченные, ещё и усы есть. Это точно съедобно, или Вова за ночь всё-таки решил его со свету сжить? На столе расположилась ещё пара мисок с чем-то непонятным: преимущественно, похоже, дарами моря, потому что иначе Лёня объяснить не может, как он чего-то такого раньше не пробовал. Взглядом Хабаровск цепляется за более знакомый ему хлеб, и хмуро косится на Вову, усаживающегося напротив. — Ты где это нарыл? — строго спрашивает он, утащив из тарелки большой ломоть. — С соседями поменялся, — довольно отвечает Приморский, болтая ножками. — Я с утра поймал немножко рыбки, а взамен попросил чуть-чуть хлебушка. Ты же в гостях, хотелось угостить тебя всяким! "Хотелось угостить". Лёня чуть поджимает губы, не понимая, с чего вдруг ему оказалось приятно это услышать. Заедает свежим, хрустящим хлебом своё смущение, и, насупившись, отводит взгляд, встречая небольшую мисочку с красными ягодами. — Это чё? — буркает он. — Разве не знаешь? — удивлённо спрашивает Вова, тоже взяв кусочек хлеба. — Это же лимонник. Мне рассказывали, что он очень полезный, только он немного... — Всё я знаю! — возмущённо перебивает его Лёня, сгребая разом целую горсть ягод. — Ещё учить меня вздумал! Глядя на внушительное количество лимонника в ладони Хабаровки, Владивосток едва не давится кусочком хлеба. — Лёнь, подожди! — испуганно восклицает Вова. — Горький, он же горький! Вкусить ярко-красные ягоды Хабаровка успевает раньше, чем Вова предупреждает об их небольшой особенности. Он очень старательно держит лицо, не давая понять Владивостоку, что лимонник и правда... горьковат, но от этого его гримаса выглядит только более неестественно-сконфуженной. Вова начинает дуть щёчки. — И ничё не горький, — цедит Хабаровка с таким выражением, словно только что проглотил жмань живых тараканов. — Так и скажи, что слабак, раз... не можешь столько... за раз съесть... Не удержавшись, Владивосток начинает звонко хохотать — неловкая попытка Лёни показаться идеальным выглядела... не особо правдоподобно. Он, казалось, и сам поверил, что питался лимонником до этого. Хабаровка неловко краснеет. — А ну заткнись! — пылко восклицает Амурский, грозно притопнув ногой. — Задолбал, я ухожу! — Куда? — подтирая выступившую от смеха слёзку, с детским недоумением спрашивает Вова. — Обратно в Хабаровку! — гневно сообщает Лёня, рассерженно топая в комнату за пиджаком. — Так у тебя же совсем ничего с собой нет, чем ты будешь питаться? — с искренним беспокойством спрашивает Володя, и, вздув щёчки от смеха, коротко добавляет: — Лимонником? — Ублюдок... — вызывающе тянет Хабаровка, неспешно разворачиваясь обратно к Вове. — Подраться захотел? Салатовые зрачки под нахмуренными бровями глядят разъярённо, негодующе. Тем больше оказывается удивление Лёни, когда Владивосток, просмеявшись, легонько спрыгивает со стула и подходит к нему. — Не сердись! — легко отвечает Володя, и, хватая того за запястье, тащит к выходу. — Пойдём лучше покажу кое-что! Лёню такая реакция обескураживает: он, вообще-то, кулаки готов в ход пустить, а его непринуждённо просят не сердиться. Вова вот тоже кулаки в ход пускает: сжимает ладошку Хабаровки в своей, и, буквально на ходу впрыгивая в обувь, несётся на улицу. — Никуда я с тобой не пойду! — раздражённо кидает Хабаровка, стараясь выдернуть свою руку. По пути, от ошарашенности и безысходности, тоже обуваясь. — Не бойся, это не за лимонником! — весело отвечает Владивосток и распахивает входную дверь. *** Вова — стихийное бедствие. Он несётся, спотыкается, активно жестикулирует. Что-то эмоционально рассказывает, иногда перескакивая с темы на тему, тычет пальцем на всё, что видит вокруг себя. Это он атакует так? Хабаровск даже вставить слова поперёк не может: этот болван трындит без умолку, как заведённый. И Лёня почему-то сердится. Сердится не от того, что его беспардонно куда-то тащат, а потому, что он продолжает держать Вову за тёплую ладошку и следовать за ним туда, куда он поведёт. Это же он должен быть во всём главным! А тут его кто-то такой глупый за собой тащит — беспредел, да и только! — Да куда мы идём?! — наконец раздражённо выпаливает Хабаровка, резко дёргая ладонью на себя и высвобождая её из крепкой хватки Владивостока. Хитро улыбаясь, Вова останавливается недалеко от пирса. Машет ладошкой на себя пару раз, подзывая Лёню поближе, и указывает рукой в сторону деревянного настила. — Чайки! — восторженным шёпотом отвечает Владивосток. Недоумённо глядя сначала на Вову, а потом – на множество белых птичек около воды, Хабаровка недоумённо хмурится. — Вот эти антрекоты на ножках? — недоверчиво спрашивает он, глядя за птицами. — Зачем они нам? Владивосток, игриво улыбнувшись, ныряет рукой в карман. Достав оттуда горстку пшена, он, блеснув глазками, с размаха кидает её далеко вверх. — Кормить, конечно! — ярко улыбаясь, отвечает Вова. Чайки, заприметив лёгкую добычу, мигом устремились к ребятам. Лёня и моргнуть не успел, как птицы уже оказались прямо над ними: чайки парили рядом с пронзительным криком, претендуя на часть пайка. Кто-то камнем падал к воде, ловя крупу, кто-то предпочитал попытать счастье в воздухе. Владивосток радостно засмеялся, прищуриваясь на ярком солнце. — Теперь ты! — в ладошку Лёни ложится небольшая горстка пшена. Чуть насупившись, Хабаровка забавно пыжится. — Не приказывай мне! — выпаливает Амурский, вкладывая в резкий бросок недовольство от слов Владивостока. А в следующий момент Лёня дыхание задерживает. Перед его глазами словно застывает картинка, стоп-кадр увиденного. Бескрайнее ярко-голубое небо, белоснежные перьевые облака, десятки парящих над ними птиц, море. Шумящее, широкое, живое. И Вова. Счастливый, восторженный, смеющийся. Почему-то захотелось оставить этот кадр у себя под сердцем навсегда. Такое удивительное чувство свободы, радости и будто даже какой-то нужности сплелось в тёплый клубок где-то в районе живота, словно сытый, сонный кот. Будто бы с тигром поиграли, покормили, а на десерт его за ушком почесали — вмиг отчего-то стало так приятно и отрадно на душе. Чайки, парируя на ощутимом ветру, пронзительно кричали, требуя добавки. — Какие громкие, — только и смог буркнуть Лёня, наблюдая за десятками птиц над ними. — А ещё прожорливые! — весело добавляет Вова. — Чайки у пирса — очень наглые, ты сейчас увидишь! Хабаровка внимательно приглядывается, пытаясь охватить взглядом как можно больше птиц. Те, что остановились на пирсе перед ними, тоже с любопытством смотрели на него, по-забавному вертя головой. Лёня неосознанно копирует их движения — тоже склоняет шею вбок. Чайки глядят на него с немым ожиданием добавки. Он улавливает это по тому, как те заинтересованно начинают топать в его сторону, разбегаясь и пощёлкивая клювами. С хитрецой улыбнувшись, Владивосток кидает маленькую горстку пшена к ногам Лёни. Тот от внезапности шарахается, когда целая куча птиц подбегает к его ботинкам, яростно вереща, активно размахивая крыльями и чуть ли не выклёвывая крупу прямо из-под его ботинок. — Ты дурак! — от неожиданности восклицает Лёня. — И птицы у тебя дурацкие! Вова пропускает причитания Хабаровки мимо ушей, подходя к нему поближе и снова хватая его за запястье. Тот недовольно хмурит бровки и уже набирает в грудь воздуха, чтобы возмутиться снова, как Владивосток тихонько шепчет ему: — Пора бежать. Куда, от кого, зачем? У Лёни мигом скапливается целый многотомник вопросов к этому непостоянному Вове, поэтому он выпаливает только сердитое: — Нахрена? Владивосток аккуратно, шаг за шагом, отходит спиной, утягивая за собой Лёню. В момент он разворачивается и устремляется подальше от пирса, но чайки не хотят отпускать их так просто: мигом подрываются с мест, преследуя потенциальный источник еды. Лёня не успевает придумать, какую возмущенную реплику ему выпалить, так что они вдвоём лишь протяжно, громко, в унисон кричат. И это объединяет как-то — вот так бежать, сверкая пятками, и глупо вопить на всю округу. *** Беготня по сопкам — дело важное, но, как бы Лёня ни пытался убедить самого себя в обратном, утомительное. Потому что, опять же, Владивосток — город до неимоверного дурацкий! Вот кому пришло в голову основать поселение в месте, где ни сажени ровной земли? В Хабаровке всё совсем иначе: пара ровных улочек с аккуратными домами и казармами. А тут чёрт ногу сломит: где заканчивается крыша одного дома — начинается основание второго, все постройки разбросаны в хаотичном порядке, и тропинки повсюду петляющие, извилистые. Надо же было уродиться такому дурацкому городу. — А ещё! — восторженно восклицает Вова, резко разворачиваясь к Хабаровке. — Меня китайские рабочие угостили лапшой, а я добавил туда выловленный гребешок — ничего вкуснее в жизни не пробовал! Я угостил их потом, им очень понравилось тоже! За день Лёне ещё не приходилось столько разговаривать и слушать: он знатно вымотался не столько от физической нагрузки, сколько от непрекращающихся рассказов Вовы. Тот как будто бы был подключён к какому-то внутреннему механизму, который безостановочно генерировал разного рода активности. Вроде бы он, Лёня, должен вести диалог. А получается ровно наоборот: он от рассказов Владивостока уже утомился, устал. Хотя самое странное тут в другом: ему эта усталость как-то... приятна. — Хочешь, приготовлю для тебя тоже? — оживлённо спрашивает Вова. — Если ты живёшь рядом с китайцами, то наверняка пробовал их лапшу, но ведь гребешков в Амуре нет, правда? Владивосток, спустившийся на пару шажков ниже по пригорку, взглянул на Лёню сияющими глазками. Радостная улыбка, оживленная поза, и такой располагающий взгляд, что внутри даже расплывается что-то тёплое, нежное: Лёня отчего-то чувствует свою значимость и нужность. — Чего ты так ко мне пристал? — негромко буркает Хабаровка, отводя взгляд в сторону и спускаясь вслед за Владивостоком. Под ногами сыпятся мелкие камни, за потёртые ботинки цепляется буйная, спутанная трава. Владивосток ловко спрыгивает к земле около моря, и, легко крутанувшись к Лёне, с яркой улыбкой отвечает: — Мне одиноко! На секунду перехватывает дыхание — слова, столь честные и искренние, больно отзываются в сердце. Тем тяжелее их слышать, чем яснее в этот же момент по Лёне вдаривает осознание — Он-то чувствует то же самое. Это понимание даже не даёт ему на слова Вовы рассерженно фыркнуть. Как глупо! Он же сильный, не должен даже намёка на уязвимость кому-то показывать. Только вот одно простое слово — одиночество, — неприятно крутило всё внутри. Это оно болезненно зажимало сердце, когда дома Хабаровск раз за разом укладывался на пустую, холодную кровать в тёмной бревенчатой избе? Это оно заставляло его недовольно поджать губы при виде парочки мальчишек его возраста, радостно бьющих крапиву палками? Это оно давило тяжёлой бетонной плитой, когда Лёне даже просто поговорить было не с кем? Оно, получается. Это глупое одиночество. Такое совпадение. Выходит, они оба чувствуют что-то одинаковое — да разве так бывает? Они спускаются к самому берегу, куда лениво пристают волны. Владивосток подходит к морю близко-близко, словно слиться с ним готов — будто совсем внезапного всплеска не опасается. — Я слышал, что где-то очень далеко в Империи до другого города можно добраться за пару часов на лошадях. — рассказывает Вова, грустно разглядывая своё отражение в воде. — Мне говорили, что зависть — плохое чувство, но я правда им завидую. Я бы хотел иметь много, много друзей... Владивосток натягивает улыбку — но какую-то странно печальную, невесёлую. — Но я так далеко ото всех, — подытоживает он. — Меня будто отослали на самый край, чтобы никогда со мной не разговаривать. Я знаю, что это не так, но порой чувствую себя таким расстроенным из-за этого. Красное закатное солнце протягивает свои лучи-ладошки к самым волнам, окрашивая их белёсые гребни. Море шумит спокойно, располагающе; а ритмичный звук прибоя вкупе с влажным, солёным воздухом словно окутывает приятным бризом. Владивосток поворачивает голову к Лёне. — Зато мы друг к другу близко, — говорит довольно, полушёпотом. — Ну, может, не то чтобы близко... но и не очень далеко. Хабаровка завороженно смотрит на Вову: как покачиваются кудри в такт прибою; как сияют глазки, словно солнечные блики на непослушных волнах; как на тёплом ветру колышется лёгкая, простенькая матроска. Манящий, свободный, ни на кого не похожий. Порт — это про море, как и море — это про Вову. Владивосток шарится одной ладошкой в кармане своих длинных шорт, после чего протягивает Лёне что-то. — Возьми. — Это ещё что? — настроженно приподнимает одну бровь. — Ракушка. — На кой чёрт она мне сдалась? — Слушать море. — Ты меня за дурака не держи! — восклицает Лёня. — Врёшь, так не бывает. — Послушай! — Владивосток чуть подаётся ему навстречу, укладывая завитушку на ладонь Хабаровки. — Она правда шумит! Недоверчиво хмыкая и подбирая арсенал ворчащих фраз для такой глупой затеи — слушать морской камень, как он до этого докатился? — Лёня прикладывает ракушку к уху. Для верности затыкает второе ухо, чтобы уж точно убедиться: Владивосток — дурак. Но когда из ракушки и впрямь начинает доноситься что-то вроде глухого прибоя, он удивлённо приоткрывает глаза. Море рядом и шум ракушки звучат не в унисон, а значит, она и правда издаёт какие-то самостоятельные звуки. Оторвав непонятную ему загогулину от уха, Хабаровка настороженно хмурится. — Зачем мне это, — бурчит он, протягивая одну руку и показывая на воду. — Если я могу слушать настоящее море здесь? Владивосток обеспокоенно вскидывает бровки. — Но ведь ты когда-то уедешь! — опечаленно отвечает он. — А с ней сможешь послушать море, даже если оно далеко. Лёня раздраженно пыжится. "Вот козёл," — с досадой думает Хабаровка. — "Он же прав!". — Подарками задобрить пытаешься? — настороженно спрашивает Амурский. — Опять со своими коварными приёмчиками ко мне подступаешься? — Это просто так, — как-то расстроенно отвечает Вова, приуныв. — Мне порадовать тебя хотелось. Не нравится? Что-то внутри неприятно, порицающе сжалось, когда с лица Владивостока сошла улыбка. Она настолько гармонично на нём смотрелась, словно была у Приморского чем-то таким же естественным, как рука или нога. Оттого подсознательно захотелось как-то поскорее её вернуть — расстроенный Вова заставил совесть проснуться, завозиться где-то внутри. — Возьму с собой, так уж и быть, — показательно засунув ракушку к себе в карман, отвечает Хабаровка. И, отведя взгляд куда-то в сторону, совсем под нос себе буркает — Спа... сибо. Услышав невнятную благодарность, которую никто другой за признательность бы не воспринял, Владивосток снова довольно улыбнулся. Их уже, если честно, битые пару часов звали к столу урчащие животы — всё-таки кусок хлеба, вода из родника и натыренный у соседей с живой изгороди дальневосточный кишмиш (который Лёня, в отличие от лимонника, неоднократно пробовал — а ещё настаивал на том, что это амурский крыжовник) не могли обеспечить полноценную сытость на весь день. — Пойдём домой? — поднимаясь, с улыбкой предлагает Вова. — Нас с утра креветки ждут. Алое солнце плавно опустилось за горизонт, и с противоположной стороны стала, вальяжно наступая, подплывать синяя ночь. Лёня поднимается, чуть отряхнувшись. — Приветки? *** Что ни утро — то какая-то чертовщина. Едва проснувшись, Лёне сразу предстояло сильно напрячься. Грозно нахмурившись, Хабаровка сосредоточенно взглянул за деревянное окно. Там, как бы это сказать... ничего не было. Не то чтобы прямо совсем ничего: там всё было белое. Словно их поместили в гигантский контейнер с молоком — всю улицу заполонило что-то неподвижное и вездесущее. Владивосток опять поднялся раньше, так что тихонько заплыл в спальню, и, увидев сосредоточенно сидящего на постели Лёню, довольно улыбнулся. — Доброе утро, — радушно здоровается Вова, и удивлённо добавляет. — Что-то не так? Хабаровка присматривается по-охотничьи внимательно, щурится, как маленький тигрёнок. — Это чё? — строго спрашивает он, показывая пальцем на улицу. Не поняв сути вопроса, Владивосток заинтересованно подходит к тому же краю кровати, где сидит Лёня, чтобы увидеть что-то, ему незнакомое. Не заметив ничего странного, Вова только чуть наклоняет голову вбок. — Что именно? — Совсем дурак? — ворчит Лёня. — Тут нет ничего, кроме этой белой чертовщины. Что это? Владивосток пару секунд задумчиво хлопает глазками, а затем, издав негромкое понимающее "а-а-а", берёт Хабаровку за запястье. — Это надо самому почувствовать, — гордо заявляет Владивосток, бесцеремонно вытаскивая Лёню из кровати. — Пошли на улицу! Хабаровка тушуется, напряжённо вскидывая плечи. — Ты так объяснить не можешь? — съёживается Лёня. Вова поворачивает голову, удивлённо хлопая глазками. — Ты боишься, что ли? — Ещё чего! — скалится Амурский. — Просто... ты дурак, раз про эту чертовщину рассказать не можешь. Чуть сердито нахмурившись — только Владивосток стал выглядеть скорее недовольно, чем злобно, — Вова открывает дверь ногой и рывком вытягивает Лёню на улицу. Несносная влажность вкупе с тёплым воздухом словно перекрывают дыхание, перехватывают рвущийся наружу вдох. Хабаровка недоумённо вертит головой, пытаясь рассмотреть сквозь белую (и мокрую!) пелену хоть что-то — но даже его цепкий глаз, привыкший следить за каждым шорохом в тайге, не мог разглядеть ровным счётом ничего. Вова отпускает его, отбегая на несколько шагов вперёд. — Это чилима́, — поясняет он прежде, чем раствориться в густом тумане. Опомниться Лёня успевает только тогда, когда Владивосток совсем скрывается из его поля зрения. Времени на это потребовались буквально считанные секунды: обеспокоенно оглядываясь, Хабаровка осознал, что не видит, куда испарился Вова. Дышать в одночасье стало тяжело, словно воздух накачали влагой до предела — будто вода здесь вездесущая и стремится заполонить даже все молекулы на суше. Лёня делает пару неуверенных шагов вперёд и оглядывается: вокруг никого. Тихо, что слышно одно шуршание мокрой травы под ногами, и даже море, которое отсюда должно быть недалеко, словно уснуло, утихомирилось. — Эй, — Хабаровка пытается позвать строго, но выходит скорее спрашивающе, растерянно. — Ты куда испарился? Тишина. Лёня растерянно бегает глазками по плотному туману — или как там Владивосток его назвал? — и медленно, осторожно шагая вперёд, чувствует себя совсем некомфортно. Это же он охотник, наблюдатель. Почему его так подло обезоруживают? Словно теперь следят за ним, как за добычей в тайге: только Хабаровка не может ручаться, что у кого-то может быть настолько хорошее зрение, чтобы разглядеть сквозь эту плотную пелену хоть что-то. Владивосток — город странностей. Но отчего-то захотелось найти его поскорее. Чтобы ударить хорошенько, наверное — иначе Лёня не знает, отчего всё внутри так неприятно сжалось, а единственной мыслью в загруженной голове осталась отыскать Вову. С другой стороны, ему ничего не стоит вернуться обратно в тёплую избу. Осесть там, пережидая, пока эта глупая погода изменится, и подождать испарившийся Владивосток. "Ты боишься, что ли?" Тихонько рыкнув, Хабаровка сжимает кулачки и сердито скалится. Право, всё-таки желание набить Вове морду оказалось выше — он кинулся в самую гущу тумана, где пару секунд назад растаял Владивосток. — Эй! — зовёт его Лёня, и ему кажется, словно густое марево вокруг него даже звуки съедает, не давая возгласу улететь дальше собственного носа. — Шлында приморская! Где-то недалеко послышался возмущённый эмоциональный звук, похожий на кряканье. — Какая я тебе шлында! — донеслось из клубов тумана. Лёня совершенно не понял, с какой стороны. Но раз отозвались, можно попробовать ещё разок. — Мышь волосатая! — сердито кликает его Хабаровка. Возмущённое хмыканье послышалось где-то поодаль справа, если туманное эхо его не обманывало. Теряться в чилиме — словно попадать в другое измерение. Близлежащие избушки медленно, по очереди, появлялись из тумана, так же планомерно кутаясь в покрывало чилимы, когда Лёня отбегал дальше. Витиеватую тропинку под ногами рассмотреть не представлялось возможным — она исчезала из виду буквально спустя пару шагов, и ориентироваться на таком пространстве было просто нереально. Пробежав вперёд, Хабаровка чуть не вмазался в широкое дерево, и, сердито остановившись около него, живо огляделся вокруг. — Слышь, вонючка! — злобно зовёт его Лёня. — Выходи по-хорошему, иначе... Повадки охотника Амурского всё-таки не подвели: заприметив цепким взглядом шевеления около соседнего куста, он мгновенно туда метнулся. И не зря — Владивосток действительно оказался там. Дыхание у Лёни отчего-то совершенно сбилось, что странно, он ведь пробежал не так много. Увидев довольно хихикающего Приморского в клубах плотного тумана, сердце и вовсе удар пропустило, и Лёня уверенно решил — это от желания хорошенько его побить. Не анализируя своё странное состояние больше ни секунды, Амурский рванул вперёд. Вова взвизгнул, когда Хабаровка схватил его за грудки двумя руками и повалил на сырую землю — Владивосток машинально уцепился ладошками и за его рубашку, но пока слабо, на автомате. — Ты чего дерёшься! — восклицает Вова, чуть приподнимаясь. — Потому что ты идиот! — считая, что это достаточная причина, чтобы свалить человека на мокрую от тумана траву, восклицает Лёня. — Кулаки распускать неправильно! — протестует Володя, на всякий случай хватая Хабаровку покрепче. — Заслужил, сейчас получишь! — сердится Лёня, но про себя отмечает, что по-странному он злится. Не хочется ему Вове больно делать. Вздрючить для профилактики — хочется, серьёзно бить — нет. Владивосток хватает его за рубашку покрепче, и, резко потянув вбок, переворачивает под себя. Хабаровка, оказавшись под довольно усмехающимся Вовой, раздражённо стискивает зубы и повторяет то же самое, что и Приморский секундой ранее — подминает Владивосток под себя. В порыве жгучего желания встряхнуть Вову он не заметил, как они вдвоём оказались около спуска у довольно крутой сопки — нелепо попытавшись остановиться, они кубарем, словно постоянно быстро переворачивали друг друга, покатились вниз. Роса нещадно мочила их рубашки, а буйные травы оставляли на одежде заметные зелёные следы. В волосы впутывались крохотные сучки и кусочки веток, а щёки марались влажной землёй. Они с пыхтением и оханьем собирали каждую кочку на своём пути, и, казалось, теперь ухватились друг за друга скорее в качестве опоры, нежели для того, чтобы подраться. Когда они, фактически рассекая густой туман, скатились на относительно пологое пространство, Вова утомлённо перевернулся на спину, отпуская Хабаровку. Владивосток, как и Лёня, испачкал шорты, рубашку, замарался сам, ещё и отдавил себе все бока, однако задорно прыснул и громко рассмеялся. — Ну ты и устроил! — хохоча, восклицает Вова. Хабаровка крепко провёл тыльной стороной сжатой ладони по своей испачканной щеке. — Сам нарвался, — буркает Лёня, глядя в затянутое туманом хмурое небо. Они негромко пыхтят, переводя дыхание. Владивосток хитро улыбается. — Ты испугался, — как-то довольно говорит Вова. — Ересь всякую не неси! — Хабаровка резко поворачивает голову в его сторону. — Но ты испугался! — Я сейчас опять тебя ударю! — скалится Лёня. — Какой же ты сердитый! — Вова восклицает это не недовольно, а, скорее, словно факт констатирует. — А ты такой идиотский! — наезжает Хабаровка. Они коротко сердито переглядываются, недовольно сводя брови, но спустя пару секунд Владивосток устаёт держать злобную гримасу: он дует щёчки и начинает улыбаться. Лёня про себя отмечает, что как-то неправильно он здесь расслабился, потому что улыбка Вовы заразная, наверное — он поджимает губы, чтобы не заулыбаться во весь рот тоже. Владивосток поворачивается на бок, и, радостно хихикая, протягивает Лёне мизинчик. — Мир? — дружелюбно спрашивает он. Хабаровка незаинтересованно хмыкает, но мизинец к Вове всё равно тянет. Сам за него не хватается — ждёт, пока Владивосток уцепится своим пальчиком за его аккуратно, проявляя инициативу в извинении. Вова и цепляется — обвивает его мизинчик своим аккуратно, пару раз подмахивая ладошкой. Травяные пятна на их рубашках так и не отстирались. *** Искупаться в море спокойно у них тоже не получилось. Владивосток, летом привыкший отмокать в тёплой солёной воде, в очередной гостеприимный жест потащил окунуться туда и Лёню. Хабаровка, собственно, особо против-то и не был, но, несмотря на это, согласился на предложение Вовы так, словно сделал ему огромное одолжение. Сначала Владивосток игриво опрыскал ещё не зашедшего в воду Лёню. Тот коротко глянул на свою промокшую одежду, и сердито нахмурившись, пнул волну ногой, забрызгав смеющийся Владивосток. Тот не оставил нападение без ответа, и одежда Хабаровки оказалась намоченной во второй раз. Рассердившись, Лёня мигом скинул рубашку с шортами и помчался мстить по-крупному. На эмоциях быстро забежав в воду, Хабаровка наткнулся ногой на что-то живое и склизкое. От неожиданности особо громко руганувшись, он нелепо покачнулся в сторону, и, как следствие, с громким всплеском упал. Вынырнул он достаточно быстро, опасливо озираясь по сторонам. — Чё у тебя тут плавает?! — пытаясь найти в толще воды то, на что он наткнулся, возмущённо выпалил Лёня. Владивосток чуть склонил голову в сторону, и, понятливо усмехнувшись, занырнул в волны, словно рыбка. На поверхность он вылез, держа в ладошках немного воды и что-то живое. — Ты про медузку? — довольно спросил Вова, глядя на маленького морского жителя у себя в руках. Хабаровка взглянул на полупрозрачную небольшую шляпку в щупальцами и недоверчиво отпрянул назад. — Харэ тащить в руки всё подряд, вдруг ядовитая, — осуждающе пробубнел Лёня. Владивосток аккуратно опустил крошечную медузку в воду, легонько тыкнув её указательным пальцем в шляпку. — В этом месяце приплывают только безобидные, — спокойно пояснил Вова. — Вот в следующем будут ещё крестовики. С ними лучше не играть, я один раз так умер. Они бы проплавали в море ещё, не хмурься над ними чёрные грозовые тучи. Владивосток безошибочно определил, что такими темпами вскоре начнётся тайфун, и так оно и вышло — едва они успели, по дороге утираясь промокшими рубашками, вернуться в небольшой домик Вовы, на улице хлынул проливной дождь. Не успел Хабаровка открыть рот по поводу того, что теперь вся его одежда донельзя влажная, как Владивосток радушно выдал ему свой домашний комплект, сухой. Закатив глаза и пробубнев что-то по поводу того, что у него нет выбора, Лёня переоделся — одежда Вовы идеально пришлась ему по размеру. После перекуса Владивосток растопил печку — от стопроцентной влажности огонь долго не хотел разгораться, — после чего они устало, лениво улеглись в спальне. Кровать Вовы стояла как раз напротив того места, где в другой комнате располагалась печка, так что это место было самым тёплым в доме. Хабаровка улёгся спиной к стене и утомлённо посапывал, разморённый летней морской водой. Владивосток про себя подметил, что такой Лёня похож на уставшего вредного кота. Шум дождя приятно убаюкивал, пока где-то вдалеке не раздался глухой раскат грома. Лёня, чуть встревоженный внезапным глухим звуком, лениво разлепил глаза и наткнулся взглядом на расслабленного, довольного Вову. В гляделки с ним играть не получается — Владивосток смотрит так искренне ласково, радостно, что Лёне моментально взгляд отвести хочется. Не знает уж, с чем это связано, но Вова будто в самую душу смотрит. Спасибо, что с какими-то благими намерениями, но зрительный контакт от этого держать не легче. — Чё опять лыбишься? — поелозив на кровати, негромко буркает Хабаровка. Владивосток так тихонько хмыкает, что этот звук растворяется в шуршании дождя за окном. — Ничего, — мягко отвечает Володя. — Мне так хорошо с тобой. Лёня на такой ответ крепко поджимает губы, но не хмурится. Опять этот глупый Владивосток со своими коварными приёмчиками, надоел уже, честное слово. Вместо того, чтобы опять что-то съязвить, Хабаровка над чем-то крепко задумывается. Вот Владивостоку с ним хорошо. А самому Лёне хорошо? Как будто бы хочется выпалить резкое "нет": Вова раздражает своим постоянным смехом, неугомонностью, бесцеремонностью и впечатлительностью. Дурацкий он, этот Вова, и еда у него дурацкая, и город дурацкий, и море со всеми его обитателями тоже дурацкое. Но, как признавать не хочется, что-то странное внутри разморённо шепчет: "да, хорошо". Здорово вдвоём с Вовой по делам государственной важности бегать, тепло засыпать в одной кровати, приятно его за ладошку держать, и под зад бить приятно тоже. Хорошо быть с кем-то, по возрасту таким же. Не с суровыми военными, не со строгими казаками, не с заунывными градоначальниками. С таким же. Чуть меньше его, конечно, но так уж и быть, Хабаровка Вову уму-разуму научит, раз он такой ничего не смыслящий в этой жизни младенец на два года младше его. С таким же... похожим? И да, и нет. Вроде бы они совершенно одинаковые, а вроде настолько разные, что не стоит и сравнивать. Оба — в одинаковой одежде, принадлежат одному краю и живут в далёком, своенравном месте. Только один — морской, непостоянный, город-порт. Туманный, солнечный, неугомонный и общительный. А другой — военный пост на берегу величавой реки. Строгий, серьёзный, суровый и своенравный. Лёня, утомлённым сознанием рассуждая по поводу того, какие они разные, вдруг натыкается на мысль о том, что ему эта непохожесть даже нравится как-то. За время пребывания здесь Хабаровка словно пропах морем, пропитался солёной влагой. Необычное чувство, странное, но такое приятное. Как будто его к Владивостоку тянет, как магнитом, хочется в этом море побольше поплавать. Всяких медуз увидеть. Поющих ракушек. Водорослей и приветок. Привязать к себе, что ли, хочется. Чтобы от поставок рыбы точно не отбрехался, дурак такой. Лёня утомлённо вздыхает, слушая скатывающиеся по крыше капли дождя. — Дурак, — только и подытоживает Хабаровка, не в состоянии выдавить из себя что-то более конкретное. Это был первый раз, когда Владивосток услышал подоплёку слов Лёни. "И мне с тобой хорошо". *** Время шло, но, признаться честно, Хабаровка совсем потерял ему счёт с того момента, как они прибыли во Владивосток. Он опрометчиво не следил за днями, предпочитая этому скучному (но вроде бы как ответственному — раньше Лёня так не расслаблялся) делу в очередной раз порыбачить вместе с Вовой. Лёня знал, что если понадобится взрослым, те его обязательно найдут. Он проверял это в пути несколько раз: то самонадеянно сбегал в тайгу, то сворачивал с намеченной дороги, упрямо полагая, что лучше знает, куда им идти. Взрослые потом почему-то недовольно ворчали, но, так или иначе, никогда не продолжали путь без него. И Хабаровка в очередной раз убедился в этом, когда они с Вовой собирали смородину на одной из соседских грядок — Владивосток ладил со всеми, кто жил вокруг него, поэтому их радушно пустили полакомиться. — Лёня! — окликает его кто-то из военных, встав около забора. От неожиданности Хабаровка лопает в ладони поспевшую ягоду и коротко вскидывает плечи. Он быстро разворачивается к источнику звука. Казак, словно полностью экипированный для похода, поставил руки в боки. — Мы тебя по всему городу сыскать не можем, а ты вон где, — вздыхает мужчина, но, переведя взгляд на Владивосток, заметно смягчается. Вова узнаёт в нём человека, который улыбнулся ему в первый день прибытия Хабаровки. — По какому делу? — важно спрашивает Лёня, скрещивая руки на груди. Он чуть приподнимает голову, и в глазах Вовы это выглядит так, словно к Хабаровке пришли на приём. — Мы скоро отправляемся обратно, — поясняет казак, отчего Владивосток коротко изумлённо ахает. — Поди к Николай Николаевичу, он кликал тебя не единожды. — Уже? — как-то осуждающе уточняет Хабаровка, словно он распоряжался ходом экспедиции и устанавливал даты для отъезда. — Уже, — подтверждает казак, замученно вздыхая. — Поторапливайся, не то без тебя отчалим. Мужчина коротко взмахивает рукой, и, развернувшись, идёт по тропинке в сторону причала. Владивосток прижимает к себе ведёрко со смородиной двумя ладошками, мигом становясь очень понурым. Положив смятую ягоду себе в рот, Хабаровка важно прожёвывает её и гордо хмыкает. — Говорил же, что у меня, в отличие от тебя, дел невпроворот, — кидает Лёня так, словно ему сию же секунду нужно идти на аудиенцию с самим Императором. На удивление, Владивосток ничего ему не отвечает — как-то очень странно и даже неестественно для него. Информация поступила достаточно важная, так что Хабаровка совершенно не связывает, почему тот так тихо притаился у куста, словно полевая мышка. Непонятливо вскинув одну бровь, Лёня поворачивается к Владивостоку и от удивления чуть ли не роняет ведро со смородиной: в уголках глаз Вовы скопились крупные слезинки, а челюсть стала подрагивать так, словно он вот-вот расплачется. Хабаровка впал в ступор. — Ты... чё? — еле выдавил он из себя, совершенно не зная, как разговаривать с людьми на грани плача. Владивосток тихонько всхлипнул. — Ты уже уезжаешь... — негромко проговорил он, и от этого проговорённого осознания по его щекам робко скатились несколько слезинок. Хабаровка позорно растерялся. Всю его уверенность и напыженность от разговора с казаком как рукой сняло. — А чё... рыдаешь-то? — непонятливо спрашивает Лёня, ставя своё ведёрко около ног. — Когда мы теперь увидимся? — всхлипнув, шепчет Владивосток. — Мы так далеко друг от друга... И в целом, это ведь правда — между ними громадное расстояние со сложнейшим ландшафтом, тайга с её опасными обитателями и полное отсутствие дорог. Но Лёне внезапно как-то захотелось всё это отрицать: чёрт с ними, с километрами, он хоть пешком их все пройдёт. Питаясь в дороге одним лимонником. — Придумал тоже, из-за чего сопли распускать, — хмыкает Хабаровка, пряча руки в карманы шорт. — Говорил же тебе, что скоро стану главным городом в крае. Буду приезжать смотреть за тобой, чтобы не учудил мне тут чего. — Честно? — сдавленно проговаривает Вова, глядя на Лёню с такой надеждой в глазах, что тот чисто физически не может ему отказать. — Да честно, честно, — бурчит Хабаровка, натягивая край своей рубашки на кулак и небрежно утирая ею заплаканные щёки Владивостока. — Расхныкался тут, как девчонка. Приеду я, не ной. Щёчки Вовы, утёртые хлопковой рубашкой Лёни, чуть покраснели от притока крови из-за слёз. Глазки всё ещё выглядели заплаканными, и Хабаровка, глядя на такой вроде бы беззащитный Владивосток, в эту же секунду отчего-то пообещал себе, что будет защищать его от всех и от всего. *** Много времени, чтобы собрать вещи Хабаровки, им не понадобилось — Лёне стоило только переодеться в свою походную форму (которая валялась на табуретке всё время с первого дня его прибытия во Владивосток) и сложить немногочисленные предметы для похода в небольшую котомку. Тучки хоть и гуляли сторожами по вечернему небу, но портить солнечный день не планировали. Поэтому, надев свои помотанные жизнью и непростым дальневосточным рельефом сапоги, Вова с Лёней выдвинулись в сторону причала. Владивосток всё ещё выглядел приунывшим, поэтому он ухватил Хабаровку за ладошку сразу, как только они вышли из дома. Амурский недоумённо на него покосился. — Ты чё прилепился? — скорее удивлённо, нежели рассерженно спрашивает Лёня. — Мне будеть очень не хватать тебя, — расстроенно отвечает Владивосток, сжимая тёплую ладошку Хабаровки в своей. Лёне хочется кидануть что-то колкое, мол, разнылся ты, как последняя девчонка, но вместо этого он молчаливо отводит взгляд в сторону. Ему ещё никто не говорил, что его будет не хватать. От такого заявления сердце кольнуло как-то странно: почему-то захотелось остаться, и, неясно отчего, поуспокаивать Владивосток ещё. Побыть в его глазах героем ещё некоторое время, и чтобы Вова смотрел так зачарованно, восхищённо. Чтобы не расстраивался больше. И такого простого тактильного контакта Хабаровка тоже не припомнит — за ручки, как оказалось, держаться очень даже приятно. Нет, то есть, он совсем не неженка, чтобы ему такое нравилось. Просто... чисто на физическом уровне приятно, что его руку что-то греет, да. Ничего такого. — Через сколько мы теперь увидимся... — расстроенно тянет Владивосток, понуро глядя на камушки под ногами. Хабаровка выдерживает многозначительную паузу. — Когда-нибудь, — как-то спокойно и обнадёживающе отвечает он. На удивление, такой неоднозначный ответ Вову чуть приободряет. — Зато... теперь мы знакомы, — поворачивая голову в сторону Лёни, довольно констатирует Владивосток, словно успокаивает сам себя. Буркнуть, что всё это очень по-детски, Лёне хотелось до ужаса — взыграло привычное недовольство. Но в ту же секунду, когда он уже открыл рот для этого, Владивосток переплел их пальцы, хватаясь за чужую кисть покрепче. Мигом стало очень тепло. — Ага, — только и отвечает Хабаровка, едва заметно ему кивая. Как бы ни хотелось сократить путь до причала, дошли они туда довольно быстро. Наткнувшись взглядом на Николая Николаевича там, Владивосток радостно тянет к нему Лёню за ладошку. Увидев их вдвоём, губернатор непонимающе хлопает глазами. — О боги, — удивлённо выдыхает Муравьев-Амурский. — Вы что, всё это время были вместе? — Мы теперь лучшие друзья! — подбегая к генералу и подаваясь чуть вперед, воодушевлённо сообщает Вова. Лёня давится собственным возмущением. — Ты смеёшься?! Мы едва знакомы! — шокированно прикрикивает Хабаровка, пытаясь высвободить свою ладонь из крепкой хватки Владивостока. — Я вообще ещё ни на что не соглашался! — Мы поймали рыбку, приготовили ужин, спали вместе, — Вова игнорирует возмущения Лёни, не находя в них ни толики правды. Поочередно загинает пальцы на свободной руке, перечисляя их совместные активности. — Забрались на сопку, бегали за чайками, убегали от чаек, подрались... не с чайками, друг с другом! Николай Николаевич мягко улыбается, находя связь двух основанных им военных постов необычной, но многообещающей. — Понятно, — негромко отвечает Муравьёв-Амурский. — Ты, Вова, его в свои цепкие дружелюбные руки забрал. Лёня, слова которого здесь подвергли полному игнорированию, возмущённо глядел то на Вову, то на генерала. — Чего тебе понятно, старый хрыч?! — наезжает Хабаровка, так и не отцепившись от Владивостока. — Я же сказал, что... Муравьёв-Амурский только продолжил внимательно слушать восхищённого Вову. — Но мы не сразу подружились, — Владивосток рассказывает об этом, как о чём-то удивительном. — Хабаровка сказал, что он — очень важный, и, наверное, у него много еще более удивительных друзей... Отчего-то Лёня резко залился стыдливым румянцем. Муравьев-Амурский коротко на него покосился. — У вот этого сумасшедшего оборвыша? — Николай Николаевич кивает на Хабаровку. — Да у него из друзей только... — З-заткнись! — выпаливает Амурский, сердито глядя на Муравьёва. — А не то... — Мы отправляемся вскоре, — перебивает его генерал-губернатор, не боясь злостных причитаний Лёни. — Прощайся со своим новоиспечённым другом и садимся по лошадям. Поток готовых начаться ругательств перекрывает необходимость сказать "пока". Хабаровка осекается, прерываясь на полуслове, и медленно поворачивается к Владивостоку. Вова смотрит на него с благодарной улыбкой, буквально светится от одного факта, что они теперь друзья. Ладно, так уж быть, раз он давит такую лыбу, Лёня разрешит ему так себя называть. — Ну... бывай, — неуверенно хмыкает Хабаровка, протягивая тому ладонь. То, что Владивосток делает в следующий момент, совсем сбивает Лёню с толку: Вова, игнорируя протянутую руку, подаётся вперёд и крепко стискивает Хабаровку в объятиях. Амурский, в абсолютном непонимании, что с ним делают и как себя вести, только глупо вскидывает плечи и выпучивает глаза. — Спасибо, — негромко говорит ему Вова на ушко, словно шепча самые сокровенные слова на свете. — Что приехал. Не зная, что ему ответить и как поступить, Лёня неуверенно укладывает одну ладошку Владивостоку на спину и пару раз несильно его похлопывает. Он так же глупо выпучивает глазки, но ему одновременно так тепло и до невозможного приятно — это первый раз, когда его кто-то обнимает. Вова легонько отстраняется, одаривая Хабаровку лёгкой улыбкой. Николай Николаевич умильно на них смотрит. — Идём, Хабаровка, — ласково потрепав Владивосток по голове и развернувшись в сторону отряда, говорит генерал-губернатор. — Нам пора. — Не командуй мне тут, сам знаю! — сердится Лёня, топая за Муравьёв-Амурским и быстро нагоняя его. — Лёнь! — зовёт его Вова, как своего старого друга. Хабаровка, уже набравшийся сил на то, чтобы уйти, неохотно разворачивается к Владивостоку. — Я буду скучать, — с ноткой искренней грусти говорит Вова. — Приезжай еще, хорошо? Лёня пару раз переминается с ноги на ногу, и, засунув руку в карман, принимает важный вид. — Я подумаю, — убеждаясь, что ракушка у него с собой, гордо хмыкает Лёня. В глубине души понимая, что вернётся сюда ещё не один раз.