Молекула

Лицо Санзу расплывается, розовые волосы теряют краску и длину, но образ Изаны не задерживается надолго. Реальный мир накладывается на иллюзорный, смешивается с ним, поглощает. Бронзовая кожа стремительно бледнеет, сквозь нее прорастают шрамы. Изана моргает. Он открывает глаза — их цвет успел смениться с фиолетового на голубой. Невыносимо больно видеть напротив себя не его. Какучо закрывает глаза. Санзу укрывает его пледом, появившимся словно из ниоткуда. Тычет платком в лицо и Какучо трет щеку. Мокро. Губы чувствуют соль и влагу. — Ты как, живой? — голос Санзу раскалывает пространство, царапает спину, цепляет крючковатыми когтями реальности. Какучо неопределенно кивает и подтягивает ноги на диван. Косится на Санзу, который теперь сидит рядом и обнимает его за плечи. Какучо мерзнет. Он все еще помнит эфемерное ощущение холода и мокрого снега на лице, поэтому глубже закутывается в плед и жмется ближе. Санзу успокаивающе растирает его плечи, согревая. Слегка надавливает и укладывает голову Какучо себе на колени. Запускает руку в волосы, массирует кожу. Какучо подтягивает колени к груди, обнимает себя и закрывает глаза. Ему нужно время, чтоб вернуться в реальность. В реальность, в которой Изаны нет. — Санзу, что это было? — голос Какучо тихий, на грани слышимости. Но в кабинете настолько тихо, что слышно даже, как перекатываются прядки волос под худыми пальцами Санзу. — Надоело ебало твое постное видеть. Ходишь как побитый щенок. — Санзу нервно хохочет, — а еще меня псом называют. Смех обрывается резко. — Подумал, что тебе может помочь. Я бы не пережил то, что пережил ты. А ты держишься, трепыхаешься как-то… Санзу продолжает что-то говорить, но Какучо не слушает. Прячет лицо в полоски пледа, жмет руки к груди, ищет пальцами контур тату. Губы дрожат, все еще мокрые и соленые. Чернила под кончиками пальцев щекочут электрическими разрядами.

***

Он приходит через 6 недель. Стучит, ждет разрешения войти — и, ненадолго засомневавшись, входит внутрь. Санзу лежит на диване, свесив голову и закинув длинные ноги на стену. Глаза закрыты. На лице — жуткая клоунская улыбка, удерживаемая только темной кожей шрамов. — Что хотел, Ка-ку-чо? — чеканит имя, выплевывая каждый слог. Какучо опускается напротив. Санзу, заинтересованный движением, открывает глаза и смотрит прямо своими пустыми глазами. Темнота зрачков пожирает голубой, еще чуть-чуть, и не останется ничего, только черные дыры зрачков. — Мне нужно еще. — Еще чего? — Санзу моргает, глупо, часто. — Той дряни, которую ты мне давал в прошлый раз, — голос твердый. Не просит — ставит перед фактом. — Мне нужно еще. — Ооо, наш правильный Какосик встал на опасную дорожку и сам пришел за допингом? Санзу смеется и поворачивается, садясь на диван; локти на коленях, длинные пальцы переплетаются, голова опускается сверху. — Пару дней и все будет. Сейчас чистого нет, а травить тебя тем, что предлагают на улицах, неохота. Ко мне же жаловаться потом прибежишь. — Спасибо, Санзу. — Будешь должен. Какучо не спорит. Встает, кивает у двери и закрывает за собой дверь.

***

В субботу Санзу приходит сам. Сует Какучо заправленный вейп — слишком мило с его стороны, но задумываться об этом не хочется. Сам черт не разберет, что творится в этой крашенной голове, поэтому Какучо гонит эти мысли от себя. От сопровождения во время трипа отказывается. За полтора месяца был от и до прочитан реддит, и поэтому Какучо уверен, что лучше будет в одиночестве. Но дверь в кабинет не закрывает. Ну, на всякий. Время близится к полуночи — в здании остается только он, Майки и Санзу. И охрана внизу, но на этаж верхушки они просто так не поднимаются. Какучо устраивается на диване, ставит на журнальный столик бутылку с водой, откладывает телефон. После — съезжает на мягкий ворс ковра, перекрещивает вытянутые ноги, откидывает голову, облокачиваясь на диван. Какучо не трус. Но что-то в груди еле слышно сопротивляется его решению, посылая мурашки по пояснице. Трезвость он выбрал именно из-за того, что алкоголь пробуждал в нем старые чувства. И подкидывал абсолютно чудовищные испытания в лице Майки, который был чудовищно похож на Изану. Только кожа бледнее и глаза другие. Темные. Безжизненные. Даже смешно — столько лет он пытался пережить, пытался не вспоминать, пытался отпустить… А сейчас сам, добровольно собирается сделать то, что даст ему снова увидеть Изану. Видимо именно так и становятся наркоманами. Какучо крутит вейп в руках. Цветной пластик блестит в свете уличных огней, отражает, растягивая, его лицо. Какучо не трус. Поэтому он смотрит в свое отражение, криво улыбается и тянет руку ко рту. Изана бы не боялся. вдох кончики пальцев начинают дрожать, вибрация волнами расходится от пальцев, выше, по венам, застревает где-то в груди, новая волна опускается вниз и замирает на подколенных впадинках, еще одна — вверх по позвоночнику, остается на языке, поднимает волну мурашек и приподнимает волосы, дрожат ресницы, под ними фейерверк красок геометрические фигуры крутятся слипаются растягиваются как в калейдоскопе… выдох цвета теряют яркость, движения — резкость, ромбы, треугольники и квадраты слипаются в большие фигуры, теряют свои грани, становясь одним целым, калейдоскоп замедляется постепенно, останавливается. вдох появляются существа. В прошлый раз тут — где бы ни было это «тут» — был только Изана. Сейчас Изаны нет. Белые существа движутся вокруг, изучают, придвигаются осторожно, боясь спугнуть. Какучо не хочет видеть их. Он хочет одного — еще раз увидеть Изану. Он хочет кричать, но тело не слушается, кажется, что пульт управления своей тушкой он добровольно выкинул, сделав затяжку. Это должно пугать, но Какучо не из трусливых. Изана буквально спускается с небес. А есть ли здесь небо? Впрочем, это не волнует Какучо, потому что его небо, его солнце, его воздух — Изана — движется прямо к нему. Он протягивает руку, и Какучо слышит его голос, его мысли, слышит не ушами, нет, он где-то внутри, щекочет где-то в районе лба, растекается в разные стороны. Это не слова. Это — мысль, это просьба, это бережный вопрос — «можно?» И Какучо соглашается. Не раздумывает ни мгновения, зачем? Он видит, слышит, ощущает Изану и это все, что ему нужно По коже снова бегут мурашки, Изана не исчезает, он просто перестает быть рядом и теперь он — внутри, они становятся одним целым, разделяют кожаный мешок, именуемый телом, не делят — сейчас он в равной степени принадлежит им обоим. Так правильно. Прикосновения чувствуются не кожей, чем-то внутри. Всплески тепла накрывают грудь, текут вниз, под кожей, концентрируясь внизу живота. Это возбуждение другое, не телесное. Это не похоже на секс. Это что-то больше, глубже, духовнее. Он ощущает себя одним целым с Изаной и это совсем непохоже на то, что было раньше. Секс с Изаной всегда был чем-то большим. Это был один из способов показать свою верность, поклонение, признание. Какучо отдавал себя полностью, без вопросов, споров и возражений. Изана всегда вел. Даже тогда, когда насаживался на член Какучо, опираясь на его плечи и стонал, запрокинув голову и кусая губы; даже тогда, когда слюнявил подушки, подмахивал, чтоб принять глубже, чтоб целиком, чтоб до пошлых шлепков кожи о кожу и поджатых пальцев на ногах; даже тогда, когда прижавшись к стене, на весу, удерживаемый только сильными руками. Изана всегда брал, а Какучо отдавал. Сейчас — не так. Сейчас Изана отдает, а Какучо — принимает. И дело совсем не в том, что он чувствует телом; это — вторично. Главное где-то глубже. В голове, в сердце, в душе, если она вообще существует. Какучо разрешает себе принять все то, что дает ему Изана сейчас и чего не давал раньше. Он чувствует освобождение. Вина, боль и тоска уходят. Изана дарит веру в то, что жизнь не закончена, что страдание — это выбор и Какучо пора отказаться от него, пора отпустить. И он отпускает.

***

За окном слышны полицейские сирены. Какучо тянет руку к бутылке с водой. Вытирает рукавом мокрые дорожки со щек и шеи, пьет жадно, оставляя новые на груди. Следом тянется к телефону, пишет короткое: «приходи» — и роняет телефон на мягкий ворс. Падает следом. Санзу входит без стука.