Рабовладелец

— Не знала, что ты стал еще и рабовладельцем, Шэнь Цинцю, — голос Ци Цинци доходит до его разума, и мир меркнет. Звуки приглушаются, не оставляя после себя ничего, кроме этих слов. Его ноги сломаны, его кожа бледна и суха, его кости проступают через плоть, его сил никогда недостаточно, Цю Цзяньло сильнее, чем он, он не может дышать, он хочет уйти; он ждет, где ты, Це-ге; ему больно, больно, больно; он устал; он… Настоящее возвращается, когда его легкие начинают гореть и сжимать (он не дышит; он не может дышать), а презрительный смешок Ци Цинци звучит, как никогда громко; драгоценные камни в её заколках бьются друг об друга оглушительно, когда она чуть дергает головой, смотря в сторону; ее поза не более враждебна, чем обычно, а ее рука даже не держится за меч, не так много опасности, но ощущается иначе. Зелень бамбукового леса бьет по его глазам, все цвета слишком слепящие, но все равно Шэнь Цинцю не думает, что может отвернуться. Мальчишка занимается тем, что ему поручили старшие: подметая лестницы дрожащими руками, не столь быстро, как от него ожидали. Шэнь Цинцю знает этого неоправданно излюбленного судьбой ребенка, знает мальчишку, что все еще скрывает клыки, знает ученика, которого не взял бы на свой пик при других обстоятельствах, если бы не другое животное. Он смотрит на Ло Бинхэ, он смотрит на красные от веревок запястья, что выглядывают из-под плохо завязанных рукавов, он смотрит на бедную кожу, он смотрит на те же дрожащие руки, за которые тот был подвешен на ночь, он смотрит на сутулость и знает, что там раны, оставленные им самим, он смотрит на избитое лицо другими учениками, на что он всегда проходил мимо, поощряя всех своим молчанием. Ничего, чего бы ты не проходил сам, да, Сяо Цзю? Холод пробирается под его одежды, напоминая о руках Цзяньло вместе с его голосом над его ухом. Он хочет содрать свою кожу живьем. Он хочет потерять слух и забыть все звуки, чтобы не помнить этого. — Кто это, если не раб? — голос Ци Цинци полон яда, а ее насмешка могла бы получить от него не менее приятную колкость в ответ. Но не в этот раз. Шэнь Цинцю едва прикрывает веером половину своего лица, делая вдох. Тяжесть откровения ложится на его плечи с весом всей их горы, но он оставляет спину прямой. — Уходи, — коротко отвечает он, не доверяя своему голосу. Ци Цинци смотрит на него с презрением; у него нет сил ответить ей тем же здесь и сейчас. Когда она проходит мимо него, то останавливается на миг, для лаконичного и меткого оскорбления. — Ничтожество. И впервые за двадцать лет их знакомства, Шэнь Цинцю, Шэнь Цзю, все еще не сводя глаз со сгорбленного мальчишки ребенка, чувствует, что она права.