Осколки шампанского

С каждым днём температура в Ромусе стремительно падала вниз. Уже не походишь в лёгком плаще, не забудешь шарф и уж точно не отнесёшься с пренебрежением к выбору обуви. Теперь Гедеон замечает, как студенты Академии бегают понурые по паркам и галереям, перенимая тоскливость окружения. Выходит, пасмурность и некая апатичность природы передаётся и людям. Не зря же у многих осень ассоциируется с гнетущим желанием завернуться в плед и уткнуться носом в любимую книгу? Возможно, и сам Хитклиф не возражал однажды попробовать, если бы это не значило проявить слабость. Только в глупых сопливых фильмах герои могут заварить какао и расслабиться у окна в обстановке, сплошь и рядом усеянной потрескивающемися от жара свечами. Реальность же далека от вымысла режиссёра. Его отец любил бренди. Настоящие, из Голландии. Выдержанные в дубовых бочках и созданные по заветам именитых виноделов. Крепкий напиток, настоящее удовольствие для тех, кому нужно войти в раж по-быстрому. Почти все чистокровные его возраста разделяют это мнение, придерживаясь данных взглядов. «Даже ангелы пьют бренди,» – шутил Уильям, и был, безусловно, прав. Так называемая «доля ангела» имела место быть. Их выдерживали в пористых бочках, а часть спирта всегда испарялась, из-за чего напитка становилось меньше. Издержки производства, не более, а названо-то как красиво. Поэтично. Обычный способ себя успокоить. Гедеон не любит бренди. Это напиток, которым наслаждаются теплым, медленно опаляя содержимое снифтера жаром собственного тела. Не в его стиле. Хитклиф в восторге от шампанского. Холодный алкоголь, его нельзя греть. Остуженный ниже комнатной температуры, он раскрывался на языке вкусовым фейерверком. Шампанское всегда должно оставаться прохладным, чтобы его любили. Иначе это будет уже что-то другое, непривычное и абсолютно гадкое. После удручающих занятий в Академии Гедеон любил смаковать вкус игристого вина, медленно опустошая голову от ненужных мыслей. Вот и сейчас, немного болтая бокалом, мужчина позволял пузырькам шипеть в стеклянной таре. Перляж – одно из того, за что шампанское так им любимо, однако даже это не спасает от неловкой ситуации.  Незваный гость пожаловал поздним вечером, чем не обрадовал хозяина поместья. Его появление – предвестник трагедии, которую Гедеон оттягивает, как может, вот уже пятнадцать лет. Люмьер Уолдин – ночной кошмар. Его хотелось избегать, но что поделать, если спасения нет? Когда-то они были друзьями. Нет, скорее, они и сейчас могут ими называться, но время, увы, немилостиво. Их разделяли километры многие годы, они не созванивались и даже не писали СМС в свободные от учебы дни. Вместо этого, по-старинке, предпочитали бумагу, конверты и марки. Лучше бы это продолжалось. Гедеон убеждён, что предпочтёт и дальше сочинять письма раз в несколько месяцев, нежели заговорить с Уолдином в живую. Потому что разговаривать – значит находиться рядом, а если Люмьер рядом, то что-то вышло из-под контроля. Именно поэтому они не поздоровались и даже не обменялись формальностями. Появление Люмьера на пороге дома Хитклиф означает только одно: начало конца. Конца спокойной жизни.  Гедеон не знал, как реагировать, но чувствовал, что с каждым глотком шампанского теряет власть над ситуацией. Мужчины рассматривали друг-друга, изучали каждую деталь, поменявшуюся в их внешности спустя время, смаковали алкоголь и настраивались на тяжелый разговор. Люмьер не изменился, но стал совсем другим. Сразу видно воспитанника Пажеского корпуса. Впрочем, много что в нём было неправильно. На Уолдине традиционная кадетская форма выглядела до безобразия красиво. Несмотря на тяжёлую атмосферу, взгляд Гедеона неизменно цеплялся за приталенный синий мундир с множеством блестящих пуговиц, сзади которых наверняка каллиграфическим почерком выведено имя хозяина. Вещь эксклюзивная, созданная мастерами своего дела. Таслан обработан по всем правилам, и сам мундир скроен так, чтобы выделить сильные стороны чужой фигуры, как нельзя выгоднее. Талию Люмьера обвивали два плотных кожаных пояса, один из которых в дальнейшем утекал вверх, перебрасываясь через правое плечо.Увесистые цепи же тянулись от погонов к середине груди; вышивка и аккуратные росписи завитками украшали и без того прекрасную ткань, однако с ними не перебарщивали и не превращали произведение искусства в безвкусицу. Шинель из того же материала дополняла образ в холодные времена — на севере без неё, увы, никак. Эта форма — лицо Октавии. По регламенту её нельзя использовать как подстилку для раненых, а эмблема из серебра — отличительный символ студента Пажеского корпуса — настоящая драгоценность. Лишь нескольким ювелирам в Республике позволяется отливать герб страны, и только люди военного ремесла удостоены чести носит его у сердца. Оттого и удивительно с каким пренебрежением Уолдин бросил шинель на кресло позади себя, усаживаясь чуть ли не сверху. Увидь кто-то, и можно смело объявить Люмьера изменником Родины. Есть вещи, с которыми шутить опасно, но именно это кричало о эфемерном доверии со стороны друга. К Республике у них обоих уважения нет.  О предательстве никто и не узнает. Прислугу Гедеон отослал еще в самом начале, отец сегодня на очередном собрании, Габриэлла у подруги с ночёвкой, а Готье... На дополнительных занятиях по тёмной материи у мистера Авреля. Должен вернуться в скором времени, и лучше бы Люмьеру убраться откуда прочь, когда это случится.  – Ты так не рад мне, Гедеон?  Его голос куда грубее, чем в детстве. Оно и понятно. Из маленьких мальчиков оба выросли юношами.  – А как ты думаешь? – Язвительно спросил Хитклиф. – Ты приехал рушить мою жизнь.  – Рушить? – Люмьер, безвинно улыбаясь, развёл руками, – Если пересмотришь свои взгляды... – А на что еще мне посмотреть, не подскажешь? – Не будь такой сукой. Удивительно, что бокал в руке Гедеона не разбился в тот же момент – вот с какой силой он его сжал. Выражение лица Хитклифа более чем красноречиво показывало, насколько трудно тому держаться, а Люмьера это, кажется, только забавляло. Закинувший ногу на ногу Уолдин открыто веселился, с наслаждением разглядывая собеседника. Худого, бледного и до безобразия прекрасного в собственной отстранённости, домашнего, но оттого не менее эстетичного. Большую часть жизни Люмьер прожил на севере, но олицетворением холодов и заморозков неизменно был только Гедеон. Владея ситуацией, Хитклиф чувствовал превосходство над другими, и потому Уолдину так приятно подталкивать друга к пропасти. Даже сейчас чистокровный, чья венка на шее дергается от одного лишь взгляда в сторону Люмьера, пытается изображать из себя снизошедшего небожителя. Он был словно ангел с небес, вот только с Уолдином эти фокусы не работают. И Гедеон это понимает. Потому и раздражён. – Порадуй меня. Уйди из моего дома и никогда не возвращайся.  – Ты знаешь, это невозможно, – легко ответил Люмьер, – Октавия нуждается в принце. – Он еще ребенок, – хмурится Хитклиф, – не дури. В нём нет ничего из того, что ты столь отчаянно ищешь.  Люмьер часто интересовался Готье. Его оценками, друзьями, увлечениями и отношениям, если бы таковые появились; Гедеон же предпочитал игнорировать вопросы подобного рода. Он же не глупец в конце концов, прекрасно осознаёт, что Уолдин однажды бессовестно воспользуется этой информацией в собственных интересах. Как казалось старшему Хитклифу, совершенно эгоистичных. Люмьеру без разницы через какие испытания пройдёт Готье, если в итоге он всё равно воссядет на октавианском троне. В погоне за местью Уолдин упустит из виду, насколько серьёзную травму его младший брат получит. Лишённый семьи и познавший лишь ложь, не станет ли для Киллиана судьба злодейкой? – Дуришь здесь только ты. Он общается с полукровкой. – Я смотрю, ты уже и справки навёл.  – Конечно, – легко согласился Уолдин, даже не собираясь оправдываться, – и вижу, что гены Бёрко берут верх над воспитанием. – Это не значит, что тебе позволено к нему приближаться, – прорычал Гедеон.  – А кто запрещает? Ты? Лицо Уолдина посерьёзнело в тот момент, когда бокал в руке Гедеона треснул, с громким лязгом падая на пол. Шампанское липкой жижей растеклось в ногах Хитклифа, но тому плевать – голова забита лишь зарождающимися фантазиями о скорой кончине Уолдина. Неужели Люмьер смел забыть, с кем вообще сейчас разговаривает?! Уже не единожды поклявшийся защищать семью, Хитклиф не позволит младшему брату узнать правду про Бёрко. Даже криво брошенный намёк на это – угроза, а любую угрозу Гедеон устраняет. И не важно, что последует за этим. Даже если будет больно. Даже если устранить угрозу значит устранить Люмьера. Коль ценник высок, стоит приготовиться остаться без гроша за душой.  – Да. Я. – Даже сквозь пелену алкогольной дымки взгляд чистокровного, как острый меч, способен припереть собеседника к стенке. Это глаза человека, что пойдёт по головам, уничтожит, растопчет, сотрёт в пыль, и приложит для этого все силы и ресурсы. В нём три личности борются друг с другом: любоотрицатель, упёртая сука и социально опасный холерик. Хорошо подумав, Люмьер не без удовольствия находит и четвертую сторону – чертовски заводящую и откровенно прекрасную. Ту, которую сам Хитклиф старательно прячет от него, а, возможно, и вовсе не догадывается о её существовании? – Увижу вас вместе – убью. Обоих! Как бы то ни было, механизм запущен. О, то, насколько лицо Гедеона побагровело за десяток секунд, не передаст ни одна палитра. Казалось, еще чуть-чуть и мужчина затрясется, не в силах сдерживать себя. Прекрасные, настоящие и искренние чувства. Хитклиф уже давно вскочил на ноги, расхаживая кругами, пока Люмьер прятал улыбку за бокалом шампанского.  – Собираешься и дальше играть роль его старшего брата? – вопрос, ответ на который лежит на поверхности. Конечно же Гедеон станет из всех сил стараться сохранить всё, как есть, и гением быть не нужно, чтобы это понять.  – Роль не играют, – замерший на месте юноша не предвещает ничего хорошего. Энергия вокруг него клубилась, создавая витиеватые потоки – Хитклиф использовал тёмную материю. В один миг все входные двери с грохотом закрылись, а сам Гедеон выпрямился. Нехорошее предчувствие накрыло Люмьера с головой, но он не против. Пусть милый немного побраниться, всё равно в конце победителем выйдет Уолдин, – Роли проживают. И я проживу. А вот ты – под сомнением. Цокот каблука означает, что Гедеон сдвинулся с места; Люмьер поспешил отставить бокал в сторону. Две разбитые тары за день слишком расточительно. Внешне Хитклиф выглядел чуть спокойнее, нежели мгновением ранее, но это далеко не повод для радости, скорее, для беспокойства.  – Я сделаю всё, чтобы Киллиан занял свое место, – не стал скрывать Люмьер.  Расстояние значительно сократилось. Гедеон замер в полуметре от него, крепко сжимая ладони в кулаки. Стиснув зубы, он молча смотрел на Уолдина, возможно, немного передерживая паузу. Глубокое дыхание, взлохмаченные волосы, горящие нездоровой страстью глаза – Хитклиф прекрасен даже когда замышляет убийство. Нет чувства сильнее ненависти, ведь она не приходит внезапно. Люмьер уверен: ровно на столько, на сколько ненавидишь, когда-то ты любил. Обманутые чувства, граничащие с желанием уничтожить, всегда перевешивают рациональность; обычной человеческой неприязни даже не приснится настолько сильная химия. «От любви до ненависти два шага, а от ненависти до любви — всего один,» – размышлял он одинокими вечерами, проведёнными в Пажеском корпусе. Еще с отрочества стало ясно, что Гедеон, некогда близкий друг, не встанет на сторону Империи добровольно. Его нужно подталкивать, пинать, чёрт, схватить за горло и насильно тащить, покуда тот не сдастся, обессилив. И Люмьер сделает это. Посадит Хитклифа на короткий поводок, а цепь потянет в нужном направлении. Как бы сильно не противился, а у него нет выбора. Гедеон пойдет туда, куда поведёт Киллиан, судьба которого ясна им обоим.  Резкое движение ладонью, и Люмьер уже припечатан к спинке кресла. Опираясь коленом между чужих ног, Хитклиф навис над ним опасно близко. Болезненно надавливая рукой на плечо, чистокровный и не думал останавливаться, когда возле лица Уолдина вспыхнуло черное пламя, способное унести с собой не только тело, но и душу. Огонь из материи всегда сильнее, чем природный – оттого и опасней. Кошмар ночи... Считалось, что предки использовали его в качестве высшей меры наказания за самые серьёзные проступки. Вызвать его мог любой, но без контроля оно становилось буйным.  Гедеон медленно поднес ладонь к лицу Люмьера и со всей ненавистью произнес: – Я тебе сердце выжгу, – шипяще пропел он.  О, Люмьер не сомневается: выжжет, еще и масла подольёт, чтобы лучше горело. Удивительно, насколько Гедеон прекрасен в своей ненависти. Им невозможно не восхищаться.  Рука сама тянется, чтобы легонько ущипнуть Хитклифа за задницу. О последствиях Люмьер думал в последний момент. Когда на тебя направляют материю дёргаться не принято, это как заряженный до предела пистолет, сорванный с предохранителя и нацеленный точно в лоб. Однако, кого это волнует? Точно не Уолдина, и потому он, невинно улыбаясь, даже не собирается убирать руку. Лицо Гедеона вспыхнуло алым, но уж точно не из-за смущения – гнев одолевал им, жаром кипятя кровь в венах. Заведённый и разъярённый, мужчина замахнулся для удара, но был вовремя застигнут врасплох. Глупо с его стороны забыть – Люмьер военный не в первом поколении, и подобные угрозы ему ничем не страшны. Скорее напротив. Веселят.  Уолдин толкает Хитклифа, отчего тот с грохотом падет коленями на пол. Не давая и секунды на передышку, Люмьер тут же подрывается ближе, впечатывая Гедеона головой в плитку совсем рядом с разбитым бокалом. Благо, стекло раскололось на две части, и мелкая крошка не смогла бы испортить ненаглядное личико; о, Уолдин бы никогда не простил себе такой потери. Хитклиф создан, чтобы им любоваться! Впалые щеки и их острые линии, бледные губы, ровные брови в тон темнее волос, угловатость и заметная худоба – всё это запечатлевало любой неаккуратно брошенный взгляд на себе и никогда не отпускало. Им хотелось обладать. Давно хотелось. Люмьер не помнит с каких пор обычный обмен письмами перерос в зависимость, но точно уловил, что она взаимная. Гедеон никогда не выражал недовольство флиртом, что проскальзывал на листах бумаги и иногда, – как казалось Уолдину, – отвечал. Не слишком заметно, со своей привычной манерностью и красноречием, но отвечал. И вот теперь, когда они встретились, Уолдин точно насладится играми по-полной. Всей тушей прижав Гедеона к полу, он тянется к одному из ремней на мундире, стягивая тот, и перехватывает запястья Хитклифа за спиной. Конечно же, не без огромного труда – мужчина под ним кричал оскорбления, пытался сбросить тяжелую ношу со своей поясницы и призвал материю, которая могла бы при должных стараниях отбросить Люмьера в противоположную часть гостиной... но не стал. И этот факт настолько возбуждал, настолько грел и будоражил, что движения Уолдина стали резкими, наполненными чувствами и силой. Он затянул ремень так туго, как только смог, и остановился лишь тогда, когда Гедеон зашипел от боли.  – Угрожать мне вздумал? – Спросил он, наклонившись ближе к чужому уху. Руки сами потянулись ко второму, последнему, ремню. – Не выйдет. – Закрой рот! – рычаще запротестовал Гедеон, больно лягнув его ногой. – Слезай, живо! О! Так он и правда задумал поиграть в ЭТУ игру? Что же, это забавно! Люмьер выждал пару секунд, прежде чем второй ремень со свистом вышел из шлёвок. Уже через секунду он перекинул его через чужую макушку, удушающе оттягивая назад так, что Гедеону пришлось запрокинуть голову и выгнуться. Мгновение – и послышалось хрипение, и Уолдин всерьез задался вопросом, а не перебарщивает ли он? Сжалившись совсем чуть-чуть он ослабил хватку. Перебросив второй конец ремня в одну руку, он страстно схватился за длинные волосы, уводя голову Хитклифа максимально назад.  – Сегодня мы делаем то, что хочу я, – жадно произнёс он, утыкаясь носом в платину чужих волос. Подавленный смешок Гедеона лавиной обрушился на Люмьера. В комнате к тому моменту стало совсем уж жарко, и не ясно от чего: от алкоголя или от вида подчиняющегося Гедеона?  – Ублюдок, – сказано не с целью обвинить или обидеть, нет. Скорее, раззадорить еще сильнее, – если захотел меня трахнуть, не обязательно было отчисляться из Пажеского.  – Ты знаешь, зачем я приехал. – Уолдин заметно ослабил давления ремня на чужую шею, позволяя Хитклифу сделать полноценный вздох. – Наша встреча сладкий бонус. Гедеон вновь попытался пнуть его ботинком, но не без помощи тёмной материи Люмьер припечатал непослушные ноги к полу.  – Не трогай Готье, – рявкнул Гедеон, несколько несдержанно поводя плечами. Руки уже затекали, – я не останусь в стороне.  Он не останется! Это точно! Все силы приложит, чтобы Уолдин больше и помыслить не мог о каком-то там Киллиане Парисе Бёрко. Вот только.. Жаль огорчать, но принципы Люмьера важнее чужих чувств, а долг перед Империей на ступеньку выше привязанности.  Щелкнув языком, он поспешил сменить тему: – Много болтаешь. Может мы и ртом твоим займёмся, а? – сладко протянул Люмьер, переводя взгляд на пол. На расстоянии вытянутой руки от них разлито шампанское. То самое, которое пил Хитклиф десятью минутами ранее, а затем бессовестно выкинул на пол. Как жаль, пойло не дешевое – Люмьер заприметил бутылку еще в начале. Коллекционное, качественное и неимоверно дорогое – Уильям явно не жалел денег, когда покупал выпивку. И оттого обидно, что старания стольких людей канули в Лету... Или же... – Ты у нас любишь шампанское, не так ли? – Тихо спросил Люмьер, и у Гедеона замерло сердце.  Уолдин отпустил кудрявые пряди, но взамен усилил давление ремня на шею; свободной рукой потянулся к лужице на полу. Гедеон не мог поверить в то, что видит. Если вначале он не понимал, что тот задумал, то теперь чужие намерения прозрачны – чистокровный со всей старательностью искупал пальцы в алкоголе, а затем поднёс ладонь к лицу Хитклифа. Прикрыв глаза в удовольствии он сладко прошептал Гедеону прямо в ухо:  – Оближи.   «Ты же знаешь: я так не сделаю,» – хотелось ответить, но Гедеон сдержал себя. Удавка затягивалась медленно, отчего жертва заметно занервничала. На чужих губах замерла предвкушающая улыбка, и сам Уолдин стал не в пример возбуждённым. Неужели так взбудоражила мысль, что ему под силу заставить Хитклифа выпить что-то с плитки? Недопустимо! Никогда Гедеон добровольно до этого не опустится, однако всё его положение кричало обратное. Позволив Люмьеру взять над собой верх, он не представлял, во что это вскоре обернется. Он отворачивается, мычит и ни в коем случае не хочет размыкать губы, однако ремень на шее затягивается с каждой секундой всё больше и больше, а пальцы Люмьера уже застыли возле лица. Гедеона ведёт: воздуха не хватает, в глазах темнеет, а голова кружится, путая даже самые простые мысли, – Люмьер удерживал в захвате достаточно крепко, и нет никакой надежды, что он вдруг даст слабину. Ремень утягивает горло с такой силой, что Хитклиф не сомневается, – останутся следы, а возможно даже кровоподтёки. Изнеженная шея чистокровного никогда не сталкивалась с подобным; её касались лишь лаконичные цепочки, однотонные галстуки и шарфы, и уж точно ремня в данном списке никогда не было. Уолдин держит ситуацию под контролем, регулирует нажим и, конечно же, не собирается становиться убийцей этим вечером. Однако это совсем не отменяет того, насколько Гедеону тяжко. К щекам прилило много крови, а сама по себе голова взрывается, словно по ней бьют битой; мужчина держится из последних сил, не позволяя себе открыть рта. Лучше уж он погибнет молодым, чем обесчещенный! Каждый миг кажется вечностью, когда ты не можешь сделать глоток воздуха. В воде Хитклиф способен задержать дыхание на минуту, сейчас же из-за паники даже спустя тридцать секунд готов захлебнуться.  Когда сознание начало медленно покидать мужчину, Уолдин резко ослабил утяжку, позволяя сделать так нужный вдох. Дышать, как же это на самом деле прекрасно! Он чувствует, что пуст, хоть и напряжен до предела. Это невероятно тяжело описать словами: настоящее удовольствие покинутой опасности, даже не смотря на то, что обидчик по-прежнему сидит на твоей спине. Именно в этот момент Уолдин отпускает ремень вовсе, хватается за чужие скулы и заставляет открыть рот, после чего насильно засовывает туда два пальца. Гедеон замирает, не решаясь сделать даже крошечного движения – фаланги всё еще не дотронулись до языка, а значит всё происходящее не считается... – Бам, – бархатный голос Уолдина прям над ухом прошибает тело дрожью, – вот я и выиграл. Мир становится снова цветным, когда Люмьер убирает пальцы, так и не коснувшись ими языка. Мужчина съезжает в бок, оставляя тушу Хитклифа в порядке, и самодовольно вытирает вино о мундир.  – Идиот, – ругается Гедеон, делая наконец глубокий и так нужный сейчас вздох, – конченный! – Эй-эй, ты выражения подбирай, – хмурится Уолдин.  – С чего бы? Ты меня чуть не угробил! Распластавшийся на полу Хитклиф ласкал взгляд; прическа чистокровного совсем сбилась, и Люмьер чуть ли не закатывает глаза в удовольствии, когда думает об этом. Гедеон далеко не беспомощный юнец – он в состоянии побороться за себя, и оттого Уолдин возбуждается сильнее. Как бы не ругался, а он доволен – острые ощущения, что лезвием скользят по коже, заставляют Хитклифа чувствовать себя живым. Их общение, чувства и сокровенные письма всегда были на грани безумия – ненависть и любовь, любовь и ненависть. Люмьер с силой разворачивает Гедеона на спину, и тот рычит, в очередной раз дёргаясь. Он не игрушка, которую можно швырять, как вздумается; впрочем, Уолдин никогда к нему так и не относился. Гедеон – мечта, сотканная из противоречий, и каждое из них, вопреки ожиданиям, радовало. Чужая голова словно кладезь загадок, ответы на которые найти невозможно ни в Интернете, ни в книге. Хитклиф никогда не признаётся в собственных желаниях, кажется отстранённым и во многом это правда. Однако Люмьеру он нравится таким. Острым на язык холериком, холодным принцем, чьё появление неизменно заставляет каждого остепениться. Каждого... но не его.  Гедеон с трудом садится. Руки чистокровного по-прежнему связаны сзади, а сам он тяжело дышал, пытаясь привести мысли в порядок. На сей раз раскрасневшийся не из-за гнева, Хитклиф прямо таки и напрашивался на грубость. Весь помятый, уязвимый, с красной полоской на шее, которая уже начинала наливаться синяком, красивый, с припорошенными тёмными желаниями глазами. Никто не осудит Уолдина, если он дерзновенно завалит принцессу назад на пол и хорошенько оттрахает. Даже сам Гедеон вряд ли скажет слово против. – Твоё тело честнее тебя, – довольно хмыкает Уолдин. Не заметить вставший член Хитклифа совсем невозможно.  На слова Гедеон реагирует ярко: брови побежали к переносице, а недовольное выражение привычной маской легло на лицо, но уже через пару секунд Хитклиф выглядел больше обиженным, чем разгневанным. Ну или так показалось Люмьеру? Внешне он остался так же раздражён, однако мужчина чувствовал его, как никого другого. Гедеон хочет внимания, и на это чисто сердечное немое признание Люмьер, приблизившись, целует его. Ничуть не ласково, страстно, напористо. Ему отвечают тем же, но с небольшой задержкой – Гедеон кажется несколько зажатым первые секунды. Стеснённый Хитклиф Уолдину не нужен; чистокровный грезит увидеть своего мальчика во всей красе, позволить ему наслаждаться, и ничуть не сковываться. В особенности сейчас, когда все пошлые фантазии могут воплотиться наяву. Руки Уолдина ползут к чужой талии, обвивая её, и Гедеон не сопротивляется; поцелуй выходит смазанным, торопливым и немного болезненным. Один кусает второго за губы, а затем они меняются, и так по несколько раз, покуда в комнате не становится совсем уж жарко.  Уолдин сцепляет пальцы в замок за чужой спиной и, словно в бреду, тащит Хитклифа к себе ближе, пока сам пытается нащупать позвоночником диван, оперевшись на который сможет посвятить себя всего Гедеону. Они лобзаются, как в крайней степени пьяные, ласкаются и хрипят, не скрывая удовольствия. Оба хотят стать ближе, притереться друг с другу, вжаться и насладится терпкими мгновениями единства. Уолдин ждал этого дня не один год, представлял, насколько тело Гедеона окажется непокорным, необузданным, и как он примется это исправлять, превращая Хитклифа из гордого льва в послушную суку. Впрочем, «послушный» – это точно не то слово. С пошлым звуком они разрывают поцелуй, и Гедеон сбито вздыхает, когда Уолдин перекладывает руки на его ягодицы, с силой сжимая. – И не мечтай, что я остановлюсь, – рвано шепчет Уолдин, уже стягивавший с Хитклифа брюки. Гедеон охотно подставляется под чужие движения. По его взгляду видно, насколько он возбуждён. Он нетерпеливо переминается, позволяя снять их полностью, из-за связанных рук остается совершенно не в состоянии скрывать вставший член, пропитавший влагой всё нижнее бельё. Увидев это, Люмьер сглатывает набежавшую слюну; Гедеона хотелось попробовать на вкус, вцепиться в него. Не отрываясь, сосать до тех пор, пока не откинешься. Ловить стоны. Наслаждаться ими. И конечно же отвечать тем же, чтобы послать вибрации в самый ствол, покуда Хитклиф не сойдет с ума от удовольствия. Уолдин приспускает и свои штаны тоже, прежде чем резким движением усадить Гедеона к себе на колени, несколько нетерпеливо поёрзав. Член при этом упёрся прямиком в хитклифскую задницу отчего чистокровный поморщился, тяжело вздыхая. Им не нужны слова, чтобы понять друг-друга – каждый скучал по-своему, и каждый готов перейти эту границу «дружбы», давно смирившись с неизбежным. Сколько бы Гедеон не злился, в конечном итоге он не в состоянии сопротивляться своим же желаниям; он поддается ближе, намеренно толкается, отчего уже Уолдин горячо рычит, уткнувшись лицом в его плечо. Времени на растягивание нет, и оба прекрасно понимают это; их разделяет тончайшая ткань, которая и без того напиталась предэякулятом. Гедеон сегодня кажется немного послушнее, чем думалось Люмьеру изначально – так и быть, смилуется над ним, на этот раз без проникновения. Немого сменив положение, Люмьер стягивает нижнее белье и с себя, и с Гедеона, любуясь открывшейся картиной. Член Хитклифа такой, какой нужно – несколько меньше, чем у него, но всё равно идеальный, чтобы поместиться в ладонь.  Одной рукой Люмьер придерживает Гедеона за талию, второй же — обхватывает оба ствола вместе. Он правда долго ждал, и члену даже немного больно, но не сказать, чтобы Уолдин не наслаждался этой болью, предвещающей определенно яркий оргазм. Он разбрасывает лёгкие, почти невинные поцелуи по чужому телу, пока сам торопливо движет рукой, намереваясь сделать всё быстро. Гедеон принимает всё стойко, не корчится и не стонет, чем определённо вызывает волну негодования.  Люмьеру хотелось слышать реакцию на свои действия, ему нужно знать, что Хитклиф тонет в удовольствии, поистине наслаждается им и не может выносить чужих ласк — вот, насколько Уолдин превосходен даже в обычной дрочке. Однако Гедеон молчит, не дает себе лишних вольностей; да, он тяжело дышит и низко мычит, толкается в зажатый кулак, нетерпеливо ёрзает и трется, но любые звуки старательно сдерживает. Не порядок. Горячее дыхание щекочет молочную шею в тот момент, когда Люмьер сладко целует алеющую полоску; его влажная ладонь сильнее сжимается, когда подходит к головке, и Хитклиф ведет бедрами навстречу, надеясь получить чуть больше удовольствия.  Люмьер извиняется перед Гедеоном за импульсивные игры с ремнем, вылизывает кожу, невесомо касается губами, пока ладонью ласкает член. Хитклиф вскидывает голову, открываясь для Уолдина, непоседливо переминается, кусает губы, старательно сдерживаясь от вскриков, но то, как крепко одна их рук обвивает талию не может не возбуждать. Даже если захочет, Гедеон не сможет отстраниться; он мелко дрожит, потирается, тяжело дышит, и этого, пожалуй, уже достаточно, чтобы кончить. Самоудовлетворялся Гедеон мало — любое напряжение можно выплеснуть, переворачивая дом вверх дном, а потому чувствительность его члена не ставилась под сомнение.  Горячий воздух жжет легкие, когда Хитклиф в бреду вертит головой, к которой вовсю прилипали волосы. Прикрыв глаза, он полностью сосредотачивается на ощущениях, позволяет им доминировать над собой, позволяет Люмьеру доминировать... Его тело – сплошной оголённый нерв, который каждую секунду нещадно доят. Короткое: «Люмьер,» – слетает с покусанных губ снова и снова, и вот уже спустя пять минут Гедеон чувствует, что держаться не остаётся сил. Он пытается отодвинуться, но не получается, мычит, но всё тщетно. Уолдин не оставляет его тело в покое ни на миг: терзает покрытые веснушками плечи, уже облюбленную шею, ключицы, и вообще всё, докуда дотягивается и что не прикрыто рубашкой. Жалко, конечно, что ее не сняли заранее, ведь сейчас отпустить Гедеона не представляется возможным — его нужно держать на месте и дрочить, иначе он нарушит темп и отстранится. Хитклиф должен наслаждаться точно так же, как и сам Уолдин, который уже не может сдерживаться – стонет открыто и протяжно, и как же плевать ему будет, если кто-то из полукровной прислуги услышит.  Они кончают вместе и тут же целуются, передавая отголоски удовольствия друг-другу. Гедеон тут же обмяк, падая Люмьеру на плечо. Кудрявые волосы взмокли, личико раскраснелось, и сам по себе Хитклиф казался уставшим, вымотанным; вероятно, большую роль сыграло выпитое ранее шампанское. Уолдин с минуту гладит его по спине и голове, прежде чем заботливо подняться с ним на руках. Гедеон не протестовал – слишком обессилен, что, вероятно, не сыграет ему на руку. Уложив мужчину на диван, Люмьер подбирает свои брюки и белье с пола, неуклюже надевает, пока Гедеон рассматривает потолок и пытается отдышаться.   – Спасибо тебе, крошка, – издевается Уолдин, целуя Хитклифа в висок. На это младший промычал что-то неразборчивое, – Я пошел.  – Стой, — заметно оживился Гедеон, – ты что, бросишь меня так?  Связанного и раздетого? Совершенно открытого и уставшего? Лицо Хитклифа исказилось недовольством, и Уолдин улыбается, когда берет валявшуюся рядом шинель, набрасывая ее на голого мужчину.  Теперь тебе точно не будет холодно, Гедеон.