Цепи наваждения

Тарталья жадно глотал воздух, резко открыв глаза. За окном едва можно было что-то разглядеть: время было позднее, а небо — темнее самой чёрной тучи. Луна хоть и виднелась где-то вдалеке, но её лучи слабо попадали в комнату. Парень проснулся в доме, который снимал на время пребывания в Ли Юэ, на диване и одетый в то, в чём был ещё вечером. Его руки были холодными, а голова болела не то от алкоголя, не то из-за сна, который так сильно смутил его разум. Ему приснился яркий, детальный сон, в котором он видел своего партнёра таким, каким ему ещё никогда не доводилось его видеть — странно развязным и даже каким-то распутным. Постоянно строгий, степенный и держащий всё под контролем Чжун Ли отличался временами педантичностью, некой даже непреклонностью. Но только не с Тартальей. Рядом с молодым человеком Чжун Ли раскрывался совершенно с новой стороны как личность (или как не умеющее думать тело). Чайльд обладал невиданной ранее никому силой, но не физической — он с лёгкостью управлял невидимыми психологическими рычагами воздействия на Чжун Ли, как будто даже вынуждая мужчину принимать решения не по собственной воле, а по намерению самого Тартальи. Вряд ли кто-то со стороны замечал подобное: Чайльд умелым манипулятором никогда не был, в Фатуи его не считали Предвестником большого ума, и тем не менее что-то в нём зацепило древнейшего (пусть и бывшего ныне) Гео Архонта до такой степени, что он терял от него голову. Хорошо, что не в прямом смысле. И всё же ощущения были взаимными. Не очень романтично это в их случае, лишь усугубляло созависимость, в которой они варились, как в адском котле, очередной месяц. Чжун Ли пленил, тянул к себе, как запретный плод. Тарталья не запомнил почти ничего из того, что видел во сне, осталось лишь острое ощущение желания чего-то смутно осознаваемого. Он почувствовал неестественно сильный зов тела по отношению к другому мужчине так неожиданно и непреодолимо, что сонливость отошла на последний план. Скверна собственных мыслей поглотила Тарталью, когда он и Чжун Ли были на светском вечере, который организовала сама Нин Гуан. Чайльд там находиться, естественно, не должен был, но усилиями Синьоры и самого, кстати, Чжун Ли Тарталье всё же разрешили прибыть в Нефритовый дворец. Это, впрочем, не означало, что за ним не будет пристального присмотра миллелитов или что другие гости окажутся довольны присутствием на мероприятии аж двух Предвестников Фатуи. Но Чайльда слабо интересовало мнение людей в тот момент. Размышления его занимал лишь образ Чжун Ли. А Чжун Ли выпил достаточно большое количество алкоголя, чего сам он не заметил, и чувствовал себя гораздо свободнее, чем обычно. Его покрасневшее лицо и затуманенный взгляд как-то странно сказались на Тарталье. Парень с того момента начал видеть в нём какую-то другую сторону, которую до этого не замечал. Сам он едва ли понимал, что с ним происходило, и старался отогнать все пугающие его мысли. Так Чайльд заглушал их сначала другими мыслями, а впоследствии — напитками, которые «ударили» в голову сильнее, чем дурные думы. Он беспричинно ушёл с вечера, чем ещё больше оскорбил Нин Гуан, и предварительно пригласил к себе домой Чжун Ли. Чайльд и Чжун Ли успешно скрывали, что состояли в отношениях, но среди политической элиты Ли Юэ слухи о подобном развитии событий распространялись со стремительной скоростью. Никто не мог ни подтвердить, ни опровергнуть эту точку зрения. Ведь, даже будучи пьяным, Чжун Ли всячески отрицал связь с Тартальей. Чужое знание об их отношениях могло навредить не только личной репутации, но и теоретически политике Ли Юэ. А Чжун Ли не хотел этого: ему было проще и дальше разыгрывать спектакль, чтобы сбросить с себя неподъёмный камень ответственности за страну. Привыкший в прошлом главенствовать над всем и вся, он ныне жаждал обратного — вообще не думать ни о чём, отпустить ситуацию и наслаждаться своеобразной свободой. Однако если под «свободой» Чжун Ли понимал нездоровые, созависимые отношения с психически нестабильным молодым человеком, то стоило ли променять одни цепи на другие, но более метафорические? Чжун Ли, больше соблюдавший формальности, остался до самого конца вечера, и к тому моменту алкоголь уже оказывал на него меньше влияния. Но, естественно, что отправился он после мероприятия не к себе домой. Прибыв к Тарталье, Чжун Ли был встречен довольно гостеприимно, насколько Чайльду позволял характер: мужчине была выделена спальня, а Чайльд сказал, что поспит на диване в другой комнате. Так и прошло неизвестное количество времени, и Тарталья проснулся, чувствуя себя не лучшим образом. Что-то разъедало его изнутри, захватывая всё больше. Его естество горело смутным желанием, и это ощущение невозможно было отогнать ничем. Одолеваемый внутренними противоречиями, Тарталья встал с дивана и медленными шагами направился к спальне. Он в тот момент подумал о том, что это, должно быть, очень удобно, когда человек в состоянии алкогольного опьянения сладко уязвим и подвержен влиянию извне сильнее обычного. Чайльд остановился перед дверью, прислушиваясь. Ничего не было слышно, всё в доме словно умерло вместе со сдержанностью и душой Тартальи. Он аккуратно открыл дверь, стараясь не скрипеть ей, и осмотрел комнату. Чжун Ли тихо спал на кровати, не накрытый одеялом и почти с краю, едва ли не падая. Тарталья усмехнулся, заходя в спальню. Он сам не помнил, когда он успел закрыть её на замок. В голове его распластался туман, сгущавшийся по мере того, как он приближался к кровати. Подойдя к ней с той стороны, на которой лежал другой мужчина, Тарталья остановился и опустился на колени, заглядывая в лицо Чжун Ли. С закрытыми глазами — оно показалось ему таким невинным, и он долго всматривался в него, пытаясь совладать с эмоциями, которые тянули его в бездну. Словно чувствуя на себе пристальный взгляд, Чжун Ли отвернулся, ложась на спину. Тарталья вздрогнул, осознав, что всё это время он смотрел напрямую на него, бесстыдным образом вломившись к нему в комнату. Чайльд, хотя и был постоянным партнёром Чжун Ли, всё же вряд ли имел моральное право нарушать личное пространство мужчины таким образом. Сердце Тартальи стучало охотнически быстро. Внезапно, охваченный безумной страстью, он забрался на кровать, нависая над Чжун Ли, и принялся вновь рассматривать его. Всё в его заспанном лице так тянуло, что не было сил думать о чём-то другом. Тарталья, не в состоянии сдерживаться, аккуратно провёл пальцем по щеке Чжун Ли. Он чувствовал себя так, словно прикасался к скульптуре — прекрасной, но неживой. Чжун Ли начал ворочаться, что-то бормоча во сне. Тарталья отпрянул, не желая пока выдать своё присутствие. Другой мужчина снова лёг на бок, отвернувшись к окну. Тарталья с облегчением выдохнул, медленно ложась рядом. Близость Чжун Ли заставила Чайльда окончательно сойти с ума. Охваченный безудержной страстью и трепетом, он лёг вплотную к Чжун Ли, прижимая его к себе за плечи. Лёгкая, почти невесомая ткань рубашки приятно пахла какими-то травами, вызывая в Тарталье ещё больший интерес. Чжун Ли не переоделся на ночь — у него не было с собой домашней одежды, но он хотя бы снял пиджак. Чайльд медленно водил пальцами по чужим плечам, кончиками рисуя узоры. Ему становилось хуже с каждой секундой, проведённой рядом с тем, кто был предметом его безумного желания. Тарталья приблизился лицом к шее, вдыхая запах вожделенного тела и чувствуя, как постепенно терял контроль. Он шумно выдохнул через рот, понимая, что совсем скоро он сорвётся, будучи не в силах сдерживаться. Ему уже становилось метафорически невыносимо от своих чувств, равно как и физически больно от сдавливающей ткани брюк.

***

Чжун Ли проснулся от того, что почувствовал на себе чьи-то грубые прикосновения. Он лежал на правом боку, лицом к окну. Немного подумав слегка пьяным и сонным мозгом, мужчина пришёл к выводу, что трогал его, конечно, Тарталья. Сильная рука мяла ткань рубашки и вместе с тем кожу груди, но парень явно желал ощутить больше — был нетерпелив и настойчив до безумия, очевидно, уже до невозможности. Горячее дыхание опалило шею Чжун Ли, заставив слегка дёрнуться и почувствовать, как ему в ягодицы упирался чужой вставший член. Чжун Ли вздохнул, почти раскрыв своё бодрствующее состояние. Тарталья прижался сильнее, левой рукой аккуратно расстёгивая пуговицы и залезая под рубашку. Правая же его рука осторожно приблизилась к лицу Чжун Ли, закрывая ему рот. Мужчина сдавленно замычал, начав брыкаться и пытаясь бороться с естественной реакцией тела на домогательства. Тарталья очень быстро сообразил, что тот уже не спал, и попытался спешно обернуть ситуацию в свою пользу. — Доброй… — хрипло прошептал Чайльд. — Ночи. Едкий смешок в конце речи заставил Чжун Ли дёрнуться. Он знал неадекватные состояния своего партнёра, но происходящее сейчас выходило даже за его рамки. Однако, несмотря ни на что, Чжун Ли чувствовал какое-то странное наслаждение, хотя он и не понимал, что происходило. Его тело с охотой отзывалось на неожиданные посягательства со стороны Чайльда, ведь оно помнило, с кем имело дело. Но разум забил тревогу: ситуация не походила на нормальную, Чайльд не спрашивал согласия Чжун Ли на секс, но явно склонял к нему. — Давай в другой раз? — уточнил Чжун Ли, уповая на человечность партнёра. Однако Тарталья не только не отодвинулся, но и наоборот продолжил упорствовать в попытках добиться желаемого. Чайльд грубо трогал Чжун Ли везде, до куда доставал: за бёдра, талию, низ живота, ягодицы, растирал соски пальцами. Мужчина пока ещё чувствовал, как и у него внутри разогревался огонь желания, тело содрогалось под умелыми и властными руками. Лицо чуть покраснело, а глаза оказались закрыты. Чжун Ли какое-то время был в безопасности. Но сладостная часть экзекуции прекратилась. Тарталья схватил Чжун Ли за подбородок и развернул лицом к себе. Он мягко поцеловал его в губы, углубляя поцелуй и двигая тазом вверх-вниз, имитируя будущие движения внутри. Чайльд сдавленно зашипел после того, как прервал поцелуй, вдавливаясь телом в Чжун Ли и схватив его за плечи. Чжун Ли съёжился от этой мёртвой хватки и слабым голосом прошептал: — Ты… уже? Быть может, Тарталью оскорбил этот вопрос, но он не ответил, вводя Чжун Ли в недоумение. Дыхание Чжун Ли сбилось, он хотел было что-то сказать, но лишь бессвязно забормотал. Чайльд расценил происходящее по-своему, понимая под этим призыв к действию. Рывком он схватил Чжун Ли за талию, заставляя лечь на спину. — Может, остановишься тогда? — только успел спросить он, и Тарталья, как безумный, приблизился к его лицу, чтобы поцеловать в губы, пытаясь параллельно расстегнуть его рубашку до конца. Чжун Ли задёргался, мешая этому, но Тарталья больно укусил его за язык, и мужчина мгновенно «успокоился», а в уголках его глаз появились слёзы. Тарталья жадно трогал Чжун Ли, сняв, наконец, с него рубашку. Он мял в руках желанную плоть, оттягивая соски до боли. Чжун Ли ёжился и сжимался от чужих грубых прикосновений. — Не сегодня, Чайльд, — сопротивлялся Чжун Ли, пока Тарталья наслаждался доступностью божественного тела. — Послушай, пожалуйста, я не хочу. — Прекрати ныть, — недовольно ответил Тарталья. — Я весь вечер терпел и смотрел, как ты упиваешься своим любимым османтусовым вином, а на меня не обращаешь внимания. — Мы ведь немного разговаривали, к тому же надо держать дистанцию на публике, чтобы слухов было меньше. От этого небольшого диалога у Чжун Ли появилась надежда на то, что Тарталья придёт в себя и послушает его, правда он забыл, что Чайльд и в силу молодого возраста больше подвержен влиянию гормонов, и нестабилен психически. Их страстный секс и раньше содержал в себе подозрительные нотки слишком чёткого распределения ролей: Чжун Ли никогда не доминировал, а Чайльд обладал явной склонностью к насилию. Но Чжун Ли не видел ничего страшного в том, что его иногда «слегка» душили или заставляли заниматься сексом несколько раз подряд, что ему связывали запястья и оставляли множество засосов по всему телу. Он был послушен и уступчив, ему думалось, что он сам хотел такой страсти и это в удовольствие. Лишь в этот раз Чжун Ли начал отказывать. Молчание Тартальи не понравилось Чжун Ли. Да и взгляд не сулил ничего хорошего. — Извини, если тебя это так обидело. Я ведь не отталкиваю тебя, как человека. — Тогда замолчи и принимай меня, — почти рявкнул Тарталья. Чжун Ли захотелось плакать от одного только голоса молодого человека. В груди застыло рыдание. — Но я не хочу сейчас… В конце концов Чайльд не выдержал, ему надоело слушать жалобные просьбы остановиться и уйти — он закрыл Чжун Ли рот левой ладонью, а правой пытался расстегнуть ему брюки. Тарталья никак не реагировал на то, что слышал гулкое мычание и что Чжун Ли ёрзал, явно мешая ему. Он пытался насытить ту бездну, что образовалась у него в душе, но никак не получалось. Чайльд гладил член Чжун Ли, крепко сдавливал, готов был чуть ли не залезть под кожу, лишь бы получить удовлетворение. Чжун Ли отчаянно брыкался, мотая головой из стороны в сторону и пытаясь убрать чужую руку с лица. Тарталья указательным пальцем надавил на кольцо мышц и ввёл его, слегка покручивая. Чжун Ли измученно выгнулся в спине, ударяя кулаками по закрывавшей ему рот руке Тартальи. Ответная грубость заставила его бессильно остановиться и заплакать — Тарталья без подготовки ввёл в него ещё один палец и спустя какое-то время добавил к нему третий. Чжун Ли перестал брыкаться, но весь, изнемогая от боли, ёжился и сжимал бёдра, чуть сгибая ноги в коленях. Тарталья, убрав руку от лица Чжун Ли, нещадно давал ему пощёчины за каждое такое непроизвольное движение — Чжун Ли тем, что делал, доставлял больше боли не только самому себе, но и парню. — Не дрыгайся, и ты почувствуешь себя лучше, — голос был до безумия властным, несмотря на внешнее равнодушие. Чжун Ли всхлипнул, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Он что-то шептал — то ли молитву, то ли просьбу, но Тарталья отреагировал на это крайне негативно — он судорожно начал царапать его ногтями изнутри, заставляя громко стонать. Пытаясь убрать ужасные ощущения внутри, тело непроизвольно содрогалось под насильственными действиями и, стараясь защититься, сжимало чужую руку. Чайльд сдавленно зашипел. Чжун Ли закономерно не мог расслабиться. Наскоро выведя пальцы, Тарталья тяжело выдохнул и поглядел в глаза другому мужчине. В них было отражение одного лишь страха. Чжун Ли тут же поджал под себя ноги, закрывая себе вид на лицо Тартальи и как бы не давая ему возможности трогать ту часть своего тела. Чайльд становился грубее с каждым разом, когда на него с большей силой накатывали волны того всеобъемлющего тумана, который назывался искушением. Страсть поглощала его, не оставляя ничего от него прежнего — перед Чжун Ли оказалась совершенно другая личность. Это не был тот Тарталья, которого он так хорошо знал и с которым мог говорить о чём угодно — в Чайльде преобладала теперь обезумевшая тёмная сторона души, которая поглотила разум страдающего душевным недугом молодого человека. Тарталья давно мучился — каждая встреча с Чжун Ли, который будоражил его внутренний мир, оборачивалась трагедией для воображения и мыслей в дальнейшем, поэтому видеться с ним хотелось меньше. Однако в то же время желание обладать им, никуда не отпускать и всегда держать под присмотром горело адским пламенем в сердце. Чайльд ни с кем и никогда не ощущал прежде подобного. Это был такой извращённый вид любви, что тошнило даже самого. Чжун Ли хотелось истязать и не давать никому, кроме себя, каким-либо образом наслаждаться им и его сущностью. Тарталья видел в этом и в собственной личности зло, и ужас овладевал им, когда он думал о том, что такие отношения загонят его в тупик самообмана, но тем больше росло желание продолжить их. Душевная предрасположенность к нарушению не только моральных запретов, но и закона, вылилась в то, что он творил с Чжун Ли в принципе. Прежние мысли об уродстве и незаконности происходящего растворились — остались только плотские чувства, руководящие всем. Душе Тартальи не было покоя от демонов, которые терзали его, и пока он не начал исполнять их волю, они не успокоились, а когда он всё-таки сделал то, чего они требовали, бесы стали просить больше, не насыщаясь. Тарталья, воспользовавшись тем, что Чжун Ли лежал с согнутыми в коленях ногами, схватил его за подколенные ямки и раздвинул ноги в разные стороны настолько, насколько представлялось возможным. Хрипло вскрикнув, Чжун Ли пытался противиться, но Чайльд к тому моменту уже сел между его ног, поэтому очередная попытка сопротивления не оказалось удачной. Парень схватился за пояс своих брюк, стягивая их. После этого взгляды мужчин встретились: один — исполненный душевной мукой и страданием, и другой — безжизненный и пустой, пугающий, истинно бесовской. Чжун Ли пытался разглядеть хотя бы какие-то намёки на чувства душевные, а не телесные, но видел в них только стекло, которое разлетелось на осколки и ранило в самое сердце. Взгляд Тартальи резко метнулся куда-то в сторону и после этого стал уже не холодным, как лёд, а болезненно-горячим. Его словно окатили кипятком, и это внутреннее изменение отразилось на его действиях — он стал ещё нетерпеливее, а, соответственно, грубее и жёстче в своих движениях. Чайльд схватил Чжун Ли за запястья, сжимая их так, что его руки оказались обездвижены. Тот заметался, пытаясь бороться с обезумевшим от власти парнем. — Опомнись, ты не в себе, ты пожалеешь, когда вспомнишь, — отчаянно шептал Чжун Ли, взывая к совести Тартальи, но парень его не слышал или не хотел слышать. Тарталья приподнял голову и заглянул в его глаза. Полные смертельного страха, они вызывали в нём лишь ещё большее желание сделать что-то ужасное. Обсохшие губы безмолвно притягивали, искушая. Тарталья изнемогал от болезненного возбуждения и знал только один метод, как ему поскорее избавиться от него. — Не надо, умоляю. Не делай этого, прекрати, прошу, — шептал Чжун Ли, пытаясь вырваться. — Ты правда считаешь, что можешь меня остановить? — голос Чайльда понизился в интонации от возбуждения. — Пожалуйста… — едва слышимо сказал Чжун Ли. — Я принимаю это за согласие, — и после этого Тарталья с яростной силой приник к его губам. Как от разряда тока дрожь прошлась по телу Чжун Ли, когда Тарталья грубо вошёл в него. Мужчина извивался, содрогаясь всем телом при каждом толчке, чувствуя, как его рвало изнутри на части. Щёки пылали огнём, внутри всё жгло от боли и напряжения. Тарталья с силой прижимал руки Чжун Ли к кровати, «услаждая» его и поцелуем, и движениями внутри. Грубые ощущения с двух сторон одновременно сводили Чжун Ли с ума. Он весь сгорал от стыда и мук, осознавая, что его тело полностью принадлежало безумцу, который делал с ним всё, что хотел. Оторвавшись от желанных губ, Тарталья освободил руки Чжун Ли и с грубой силой начал вбиваться в него, заставляя издавать гулкие стоны, впрочем, совсем не от удовольствия. Толчки в момент стали резкими и быстрыми, всё тело Чжун Ли невыносимо болело и просило передышки, но давать отдыха ему никто не собирался. Мужчина захлёбывался слезами и едва подавлял жалобные крики, которые то и дело вырывались из него. Чтобы не издавать громких звуков, Чжун Ли закусил нижнюю губу и покорно терпел. Сквозь слёзы он видел расплывчатый силуэт Тартальи, но, не желая смотреть на него, закрыл лицо руками. Ответом на это был мстительный, резкий толчок, заставивший Чжун Ли выгнуться в спине, всем телом трясясь. Тарталья вцепился ногтями в его бёдра, насаживая ещё глубже и обостряя ощущения внутри. Громкий, полный истомы стон сопроводил это грубое действие. Чайльда волновало лишь собственное удовольствие, он давно потерял контроль над собой, не заботясь ничем, кроме себя. Боль не покидала Чжун Ли, а даже словно усиливалась по мере прогресса. Мужчина прикусывал нижнюю губу чуть ли не до крови, его глаза были распахнуты от истощения и страха, а в моменты толчков — зажмуренными. Чайльд, видимо, получал удовольствие от надругательства. Остановившись и нависнув над Чжун Ли, Тарталья смотрел на него бесовскими глазами, почти не моргая. Чувствуя на себе всепожирающий взгляд, мужчина открыл глаза, его взор был испуганным, и он умоляюще прошептал: — Пожалуйста, не делай это со мной снова, — он тихо заплакал, отведя взгляд в сторону на последних словах. — Ты… мог просто попросить, а не брать силой. Неприятная дрожь прошла по телу Тартальи после этих слов. Горький осадок остался на душе, но этого было недостаточно, чтобы до конца открыть ему глаза на безумие, которое он творил. Он всё ещё был во власти своих демонов, которые не давали ему покоя ни на секунду. Видения в голове, стоны в ушах, всё, как мираж, действовало на него сильнейшим образом. Он не мог остановить себя, как бы ни хотел. — Я просил, — отрезал Чайльд. Чжун Ли, поняв, что продолжать умолять бесполезно, всхлипнул и закрыл глаза рукой, боясь смотреть на лицо Тартальи, искажённое похотью и преступлением против человечности. За то, что он сделал это, вновь последовало «наказание» — Тарталья схватил его за запястья, сдавливая их и выкручивая руки. Болезненно содрогнувшись, Чжун Ли невольно двинулся вперёд, насадив самого себя до основания чужого члена. Мужчина приподнял голову, распахнул глаза от боли и увидел то, как молодой человек ухмылялся, заметив его мучения. Тарталья, всё ещё держа его скрученные руки, сделал один несильный толчок и победоносно стал смотреть на Чжун Ли сверху. В нём загорелась не злоба, а какая-то больная усмешка над беспомощностью того, кого он видел перед собой. Наверное, это и было то, чего хотели его демоны. Какие-то пару мгновений Чайльд оставался доволен «картиной», которую написал — Чжун Ли тихо, почти не дыша, лежал под ним, боясь сделать лишнее движение и заплаканно глядя на него. По итогу, не насытившись, бесы стали невыносимо терзать Тарталью изнутри. Тот, не в силах вытерпеть нападок тёмных сил, наклонился почти к самому лицу Чжун Ли и, вцепившись ногтями в его плечи, вновь принялся со зверским ожесточением пытать его. Крепкие ладони Тартальи мяли мягкую кожу груди, оставляя красные следы на ней. Ногтями он царапал его, врезаясь в тело и делая метки, как от когтей. Чжун Ли жалобно выл — грубые толчки чередовались с не менее грубыми внешними действиями над его беспомощным телом. Он оставил попытки сопротивления, потому что обессилел морально, и Тарталья это прекрасно понимал, чем и воспользовался. С жадностью Чайльд примкнул к губам Чжун Ли, кусая их и облизывая. От чего-то ему нравилось осознание того, что мужчине противно и больно от происходящего, когда сам он получал огромное удовольствие, скорее, садистское, чем физическое. Думая об этом, Тарталья приходил в ещё больший восторг — он делал с другим мужчиной то, что вызывало у того отвращение. Как замечательно чувствовали себя демоны, терзавшие его душу! Они ликовали, пока им не стало мало одной такой эмоции. Они захотели, чтобы Чжун Ли испытывал раболепие перед телом, которое взяли под свою власть, они хотели полного подчинения, такого же, какое получили от Тартальи. Они заставляли Чайльда делать то, что человек со здравым рассудком сделать не сможет, они показывали безумные картины через призму захваченного ими воображения, и эти картины в какой-то момент перерастали в сцены ещё большей жестокости. Кровь в ночи казалась бы чёрной, а хрипы от удушья стали бы новой симфонией оргазма. Когда Тарталья прервал поцелуй, благодаря слабому свету от окна он смог увидеть, как губы Чжун Ли налились кровью, став алыми. Его ресницы слиплись от слёз, а дыхание сбилось. Довольно ухмыльнувшись увиденному, Чайльд насильно сжал бёдра Чжун Ли, толкаясь внутрь, чтобы сделать ему больнее. Мужчина измученно задвигался, содрогаясь от невыносимых страданий, и заговорил: — Перестань, умоляю, перестань, — он был готов отдать всё на свете, лишь бы ничего не чувствовать. От услышанных слов Тарталья помутился рассудком ещё сильнее. Войдя в раж, он начал неистово двигаться, а левой рукой схватил Чжун Ли за горло. Между холодными пальцами Чайльд переминал мягкие ткани, подушечками чувствовал пульс артерий. Чжун Ли измученно прохрипел что-то и приподнял нижнюю часть туловища, надеясь облегчить себе страдания. Он сдавленно всхлипывал, двигая головой и шеей и пытаясь убрать руку Тартальи. Тот же в ответ на это вцепился в него ногтями и оставил несколько царапин, которые сразу стали красного цвета. Тарталья нарочито медленно вёл ногтем от края уха до ключицы, глубоко врезаясь в бледную кожу. Затем он приблизился к лицу Чжун Ли, смотря ему в глаза. Мужчина испуганно смотрел в ответ, увидев затем, как Тарталья ухмыльнулся. Чайльд почему-то аккуратно взял его за подбородок, приблизив его губы к своим. Поцелуй сопровождался для Чжун Ли своего рода освобождением от мук — почувствовав, как разлилась чужая сперма внутри его тела, он вскоре остался полностью свободным от посягательств парня. Ощущая какой-то неестественный холод на контрасте с недавним насилием, Чжун Ли ёжился и тихо постанывал, он словно ещё чувствовал грубые прикосновения на себе. Тарталья сел на противоположном краю кровати, пустыми глазами смотря в пол. О чём он думал, можно было лишь догадываться, но по тому, как он бешено быстро обернулся к другому мужчине и странно взглянул на него, становилось понятно, что все его мысли были о нём. Истерзанный Чжун Ли лежал, повернувшись к окну и стараясь не обращать внимания на шум с другой стороны кровати. Сначала он плакал тихо, но потом разразился громким, отрывистым плачем. Чжун Ли с ужасом вспоминал произошедшее, и чувство нестерпимой боли, предательства и смущения поглощало его ещё сильнее. Он зажимал себе рот рукой, чтобы не рыдать в голос. Тарталья угрюмо посмотрел на содрогающееся от плача жестоко изнасилованное им самим тело. Парень по какой-то известной только ему причине дотянулся до плеча Чжун Ли, проведя по нему холодными пальцами. Чжун Ли, вздрогнув, зашептал: — Уйди. Оставь меня, наконец, одного, — его голос был хриплым и медленным. Тарталья не стал нарушать просьбу на этот раз, молча встав с кровати. Он наскоро оделся и, открыв дверь, вышел.