Поступать правильно

Громкий крик перекрывает фоновый шум коридоров агентства. Дью этот голос узнает из миллиарда, поэтому, едва услышав, срывается с места. Найти нужную дверь несложно — все люди поблизости уже оборачиваются на нее и смотрят с недоумением. — Простите, простите, — громко говорит Дью, пробегая по коридору. — Извините за беспокойство, идите по своим делам. На свой страх и риск он приоткрывает дверь, проскальзывает в помещение и, тут же захлопнув, прижимается к ней спиной. Картина перед глазами достойна кистей лучших мастеров. Полуголый Вин сидит на коленях у Нани, все еще зарывшись пальцами в его волосы. Губы Нани настолько красные, будто он кровь у Вина пил, а не целовал мягкую кожу. На застывшего в двух шагах от двери Брайта они оба смотрят безразлично, разве что с легким раздражением — он явно прервал их на самом интересном. И что еще более явно — останавливаться они не планируют. — Сука, Вин, да и пошел ты нахуй, — орет Брайт снова, и Дью только теперь замечает, что его трясет. — Нахер ты мне не нужен, мудак сраный. — Ты мне это уже говорил, — спокойно отзывается Вин и переводит взгляд на Нани, мягко массирует ему виски и демонстративно подается вперед бедрами. Дью готов ему аплодировать. — Я все хорошо услышал и понял с первого раза. Повторять не обязательно. — Да и!.. — Брайту явно нечем крыть, и у него перехватывает дыхание. На мгновение Дью кажется, что он сейчас заплачет, и от этого становится страшно: только не Брайт, это уже тянет на дурацкий слэшер. — И пошли вы оба. Он произносит это на выдохе, тихо и надломленно. Брайт так звучать не должен, не его роль. Дью уже хочет сделать шаг вперед, обнять его, прижать к себе, как-то успокоить, как Брайт резко разворачивается к двери и чуть не врезается в Дью носом. — А ты тут какого хера? — спрашивает зло, будто дыру пытаясь прожечь взглядом. — Да хотя плевать. Валим отсюда, не будем мешать. Если, конечно, ты у них третьим побыть не хочешь. Не дожидаясь ответа, он вылетает в коридор, со всей силы хлопая дверью. Вин едва заметно вздрагивает и, судорожно вздохнув, прижимается к Нани, тот успокаивающе гладит его ладонью по голой спине. Дью покашливает, переминаясь на месте. Он без понятия, что лучше сделать в этой ситуации, и сейчас совет вечно спокойного и уравновешенного Нани совсем бы не повредил. — Иди за ним, — говорит Вин, откинув голову и перехватив взгляд Дью. — А то еще и в тебе разочаруется. Не хотелось бы. Голос у него полон сожаления, и Дью вдруг кажется, что вершина этого айсберга слишком уж мала для его понимания. Но нырять и искать дно не хочется совершенно. Он вообще на такое не подписывался, когда в агентство шел. Угораздило же… влюбиться. Нани лишь кивает в подтверждение, а потом приближается к уху Вина и шепчет: — Мы знали, на что шли, помнишь? Еще раз вздохнув, Вин кивает и тянется Нани поцеловать, а Дью думает, что он не должен был ни фразы этой слышать, ни видеть зашкаливающий уровень интимности между ними. Он бы и вовсе предпочел не быть свидетелем всей развернувшейся сцены, но прошлое не отменить. Покачнувшись, Дью хватается за ручку двери и тихо выходит в коридор — по какой-то неимоверной магии совершенно пустой. Отчего-то Дью знает, что Брайт ждет его, вопрос только — где именно. Агентство большое, не говоря уже о территории вокруг. Можно предположить, что сидит в своей персональной гримерке — точно такой же, как у Вина, только этажом выше. А может, в какой-нибудь пустой репетиционной. Или вообще на парковке. Но бегать и искать у Дью никакого желания нет, поэтому он достает телефон и пишет Брайту в лайн: «Где ты, пи?» Ответа нет долгих три минуты, а потом чат оживляется фотографией. Дью вздыхает и закатывает глаза — настолько вот в стиле Брайта заставить его угадывать помещение по виду из окна, что хочется побиться головой о ближайшую стену. Впрочем, собравшись с мыслями, Дью быстро решает эту загадку и спустя пять минут находит Брайта сидящим на полу во второй репетиционной. Глаза у него закрыты — можно было бы даже счесть, что Брайт спит, не будь Дью уверен в обратном. Он садится на пол рядом, прижимается к чужому плечу и молчит. Что говорить или делать — непонятно. Но, наверное, и просто быть рядом — уже неплохо. — Долго ты, — с усмешкой говорит Брайт, так и не открывая глаз. — Я уж было засомневался. — Было бы в чем, — в тон отвечает Дью и немного расслабляется. Такой Брайт привычен, как вести себя с ним — понятно. — Думаешь, я псих? — спрашивает Брайт, когда молчание почти становится уютным. Он не осуждает, не смеется — ему действительно важно услышать ответ, Дью чувствует это нутром. — Не думаю, — говорит он, упираясь затылком в стену. Ему жизненно необходима еще одна точка опоры. — Ты не псих. Ты — это ты. Всегда эмоционально реагируешь на все, всегда кричишь, когда расстроен. Ничего нового, знаешь? — Иногда кажется, что псих тут — ты, — невесело усмехается Брайт и, открыв глаза, поворачивается к Дью всем телом. — Пойдем выпьем. А лучше напьемся. Хочется поговорить. — Без алкоголя не разговаривается? — Без алкоголя не признётся, — вздыхает Брайт. — А мне очень надо признаться. Тебе признаться. Кто-то должен понимать все. Дью становится интересно, кто и когда возложил эту обязанность на него и где он сам был в этот момент, раз не отвертелся. Но спорить он не собирается — все равно уступит Брайту, как и всегда. Да и Брайт все равно пойдет — и напьется. И в своих лучших традициях вляпается в какое-нибудь дерьмо. Безопаснее пойти с ним и хотя бы старательно делать вид, что тоже напивается, — есть шанс обойтись наименьшими потерями. — Куда пойдем? — интересуется Дью, поднимаясь, и протягивает Брайту руку. Тот хватается и вскакивает с пола. — В бар, — говорит с серьезным видом и лезет в телефон. — Закажу такси. Забери наши вещи. В целом, Дью все равно, куда идти. В этом вопросе он доверяет Брайту на все двести — вот уж кто точно должен знать бары, где можно напиваться даже при их популярности. При его, Брайта, популярности. Хотя знать примерное местоположение хотелось бы — прикинуть заранее пути отступления, может, забронировать номер поблизости. Но реальность не всегда считается с чьими-то желаниями. Брайт запихивает его в такси и нагло укладывается на колени, все возмущения пресекая жалобным щенячьим взглядом. Дью тут же вспоминает, из-за чего вообще они оказались в этой ситуации, и тихонько вздыхает. На самом деле Брайт держится куда лучше, чем мог бы, и Дью за это ему благодарен. Телефон вибрирует в кармане — к счастью, не в том, на котором разлегся Брайт. Дью аккуратно достает его и читает сообщение от Нани: «Судя по целостности агентства, ты его быстро нашел. Постарайся, пожалуйста, успокоить, потому что смириться рано или поздно ему придется». Дью стискивает зубы и вздыхает, на автомате поглаживает волосы Брайта свободной рукой. Блокирует экран телефона, ничего не отвечая Нани, и задумчиво смотрит в окно. В прозорливости друзей есть большие плюсы, да, но и не менее большие минусы. Если бы Вин не просек так быстро, что Дью как подросток запал на Брайта, возможно, сейчас никто бы не портил ему жизнь. С другой стороны, если бы сам Вин не свалил к Нани, да еще так демонстративно, проблем тоже было бы куда меньше. По крайней мере, у Дью. У самих Вина и Брайта проблем очевидно хватало. И при всем хорошем отношении, Дью почти на сто процентов уверен, что основной концентрат этих проблем прямо сейчас валяется у него на коленях. Брайт вошкается и переворачивается на бок. На мгновение кажется, что он уснул, но неожиданно Дью чувствует легкие поглаживания по колену. Брайт будто рисует какие-то загадочные узоры, понятные одному лишь ему. Его движения завораживают, гипнотизируют. Есть в них что-то зашкаливающе интимное, не хуже, чем было у Вина и Нани, и сердце у Дью пропускает удар за ударом. Ни в какой бар ему не хочется совершенно. Лучше бы домой, чтобы был шанс снова окунуться в эту хрупкую атмосферу интимности на двоих, можно даже без подтекстов — само наличие Брайта рядом уже делает Дью счастливым. А уж возможность прикасаться, новый уровень откровенности и пусть самый легкий, но налет надежды на что-то большее и вовсе сводят с ума. Но такси останавливается, и Брайт резко выпрямляется, мгновенно разрушая атмосферу. И Дью остается только постараться как можно лучше запомнить каждую прошедшую секунду. Вряд ли ему повезет настолько, что это повторится. — Идем, — Брайт за руку вытаскивает его из машины и тянет за собой к неприметной темной двери. — Это место для своих, тут точно не будет лишних ушей и камер. — Ладно, — пожимает плечами Дью. Он без понятия, как еще реагировать. Привыкнуть к тому, что просто взять и зайти в бар теперь проблема, он все никак не может. Брайт окидывает его насмешливым взглядом и качает головой, но Дью такой мелочью не уколоть. И вообще, все его мысли сейчас сосредоточены на теплых пальцах Брайта, все еще крепко сжимающих его ладонь. Полумрак внутри бара хорошо скрадывает лица окружающих, даже лицо Брайта, сидящего всего в полуметре, кажется слегка подернутым рябью. Но Дью и так помнит его до мелочей. Когда это случилось? Сразу, с первого взгляда, или все-таки где-то на съемках? Сейчас Дью кажется, что так было всю жизнь. Перед ними на стол ставят два стакана, бутылку виски и ведерко со льдом. Официанта разглядеть тоже не удается, и от этого на мгновение становится неуютно. Но Брайт громко звякает бутылкой о стакан, и Дью возвращается к реальности. Какое-то время они сидят в тишине — не то чтобы уютной, но и неловкости нет. Брайту нужно время, чтобы собраться с мыслями и решиться рассказать то, что так его гложет. Хотя Дью почему-то уверен, что ничего нового Брайт ему не откроет. Но иногда суть в самой возможности что-то проговорить вслух. — Я придурок, — говорит Брайт тихо и смеется. Он еще и глотка не сделал, а уже будто пьяный. Дью смотрит встревоженно, но молчит. — Но я его, блядь, реально ненавижу. Он не меньший придурок, знаешь? Он вскидывается, ловит взгляд Дью и прищуривается, вызывая зуд под лопатками. Удержаться и не отвести глаза очень сложно, но Дью справляется. Даже гордость берет на секунду. — Конечно, откуда тебе знать, — разочарованно цокает Брайт и отпивает большой глоток. — Он же весь идеальный. Я как-то слышал, одна телка в агентстве говорила, что Вину должны доплачивать за то, что он выдерживает меня столько времени. И это она еще не знала, что мы типа вместе. Голос звучит незнакомо, Дью не может понять, что за эмоции сейчас наполняют Брайта — то ли разочарование, то ли сожаление. Что-то такое, что у Брайта увидишь редко, очень редко. Стакан холодит ладонь, словно якорь реальности. Дью подносит его к губам, делает маленький глоток, ощущает, как тепло разливается по языку. Ему очень хочется податься вперед и поцеловать Брайта, чтобы узнать, так же тепло ли у него во рту. — Были вместе, — поправляет себя Брайт и снова смеется. Потом замолкает, допивает виски, наливает еще и вертит стакан в руках. — Хотя ладно, он и правда в чем-то идеальный. Столько времени меня терпел. Выслушивать то, что я ему высказывал, и продолжать улыбаться!.. Продолжать оставаться со мной. Но знаешь, лучше бы он хоть раз в лицо высказал в ответ все, что думает. — А было, что высказывать? — Дью кажется, что он участвует в постановке иммерсивного театра. Ему оставляют правильные паузы под правильные вопросы, чтобы действие могло разворачиваться дальше по прописанному сценарию. А ему, как любому зрителю, интересно, чем закончится эта постановка, поэтому он легко поддается манипуляциям. — Если бы не было, он бы не ушел? — пожимает плечами Брайт. — А может, стоило раньше задуматься? — судя по взгляду Брайта, этого вопроса в сценарии постановки не было. Дью усмехается и отпивает из стакана. — Стоило, — помедлив, кивает Брайт. — Мне много чего стоило делать и много чего делать не стоило. Сейчас я понимаю. Хотя нет, я понял еще тогда, когда он был со мной. Мне казалось, что он был со мной. Но я придурок, я же говорил. Брайт больше не усмехается, в его голосе не звучит ничего поверхностного. Дью вдруг понимает, что все не так просто. Что Брайт сделал что-то такое, что поставило точку во всем еще до того, как Вин ушел к Нани. Пояснять, правда, Брайт не спешит, и пока между ними висит тишина, Дью вспоминает последний месяц. Он на многое смотрел с безразличием, на многое забивал, но сейчас, после реакции Брайта, почти все начало иметь другой смысл. Иметь значение. Странностей хватало. Не раз Дью сталкивался с Вином в агентстве рано утром — помятым, сонным. Тогда думалось, что он приехал на какие-нибудь съемки. Но возможно, Вину не хотелось возвращаться домой. Не хотелось возвращаться к Брайту. Вспоминает Дью и странные реакции Вина, когда он случайно сталкивался в коридорах с Брайтом в компании не только самого Дью, но и других новеньких парней из агентства — в этом году их подписали много. И на этих воспоминаниях Дью впервые задумывается о том, как много времени Брайт проводил с этими парнями. Те говорящие, кричащие взгляды Вина, которыми он одаривал обычно их компанию, прежде чем развернуться и уйти в другую сторону, до болезненного ясно подтверждают догадку. Раньше это даже в голову не приходило, потому что с первого дня совместных съемок Вин очень четко объяснил, кто тут и кому принадлежит. Ни у кого не возникло бы мысли, что Брайт мог… — Ты ему изменял? — тихо спрашивает Дью, очень надеясь услышать возмущенное «нет», но точно зная — не услышит. Брайт распахивает глаза, в них мелькает злость, но быстро затухает. Он переводит взгляд на стакан и вздыхает — не грустно даже, а тяжело и обреченно. — Давно? Он знал? — вопросы срываются с губ раньше, чем Дью успевает над ними задуматься. — Знал. Потому что я хотел, чтобы он знал, — почти шепотом говорит Брайт. У Дью по затылку разливается холод. Иммерсивный театр начинает отдавать абсурдом. — Зачем? — Дью правда интересно, он в любой ситуации всегда старался Брайта понять, и сейчас это кажется особенно важным. — Ну… — Брайт вздыхает, стонет отчаянно и зарывается пальцами в волосы. Дальше его голос звучит глухо, потому что говорит он в прижатые к лицу ладони: — Сначала я не изменял, только делал вид. Обставлял все так, будто изменял, чтобы Вин застукал, увидел, подумал в нужном ключе. Чтобы устроил скандал. Чтобы показал, что я ему нужен и важен, что ему не плевать, что он мной дорожит. Но в первый раз он посмотрел на меня чуть удивленно, потом улыбнулся и сказал, что такие мелочи его не волнуют — потому что он во мне не сомневается. И последующие разы ничего не менялось. — Разве это плохо? — удивляется Дью. Хотел бы он такое услышать в отношениях, но вместо этого ему всегда ебали мозги по поводу и без. — Наверное, не плохо. Только я ему не поверил. Я подумал, что, возможно, он сам мне изменяет, поэтому в целом ему просто плевать. Типа — потрахался на стороне, подумаешь. У меня было ощущение, что я его теряю, понимаешь? — И вместо того, чтобы поговорить, чтобы донести до него свои страхи, ты придумал такую херню? — неверяще уточняет Дью. — Сказал же — я придурок, — огрызается Брайт. — А дальше? Постановочные измены — это одно, но ты ведь зашел дальше? — спрашивает Дью. Он чувствует себя наркоманом-мазахистом. Можно ведь не усугублять собственное положение, не делать самому себе больнее, но это слишком просто. А Дью сейчас раздирает от боли, схема у него внутри напротив — слишком сложная. Ему больно за Вина, который точно не заслужил такого отношения. Ему больно за тех, кто оказался простыми пешками в ебанутой игре Брайта. Ему больно за Нани, который наверняка все это время был рядом с Вином и пытался помочь. Ему больно за себя. Потому что Вин — это одно. Это высшая лига, в которую Дью с самого начала попасть не светило. Тягаться с Вином пришло бы в голову только отбитым идиотам. Дью таковым не был. Он предпочел остаться рядом и видеть Брайта счастливым, хоть и с другим. Но осознание, что Брайт изменял Вину с какими-то совершенно посторонними людьми, что эти люди могли прикасаться к нему так, как Дью не смел и мечтать, делает настолько больно, что перехватывает дыхание. И в то же время Дью совершенно не хотел бы стать тем, с кем Брайт изменил Вину. — Зашел, — кивает Брайт. — Потому что ничего не работало. Наоборот — он будто уделял мне все меньше внимания, постоянно улыбался — но не по-настоящему, фальшиво так. Знаешь, как улыбаются, когда хотят побыстрее от тебя отделаться? Дью знает, очень хорошо знает. С ним тоже однажды расставались вот так — без слов, без объяснений. «Все хорошо», — и улыбка эта дурацкая, будто наступил на ногу кому-то в переполненном транспорте и вместо извинения киваешь и улыбаешься, а в душе тебе совершенно поебать. Но, в отличие от Брайта, он тогда говорить пытался. И вопросы задавал. Да, ничего не получил в ответ, но и изменами проблемы не решаются. — Я попытался поговорить с ним раз, — будто прочитав его мысли, говорит Брайт. — Он был занят. Я попытался еще — тот же результат. Вместо третьего разговора я пошел в бар с этим… Марком. А он то ли тупой, то ли наоборот слишком хитрый. Типа вообще про нас с Вином ничего не знал. Полез целоваться после второго стакана. А я, знаешь, сижу, ощущаю его губы, его дыхание, его ладони на коленях и думаю — пиздец. Все вообще не то. И он ведь даже не красавчик. — Но ты все равно с ним переспал? — Дью удается контролировать голос так хорошо, что даже легкая дрожь не просачивается. — Да, — вздыхает Брайт. — Сам не понял, как у него оказался. Парился сначала, потом решил — ну подумаешь, перепих. Вину ж все равно плевать. Так и началось. Мне было интересно, когда уже он заметит — ну хоть что-то. Если изменения во мне и в отношениях ему в глаза не бросаются, может, хотя бы засосы наведут на какие-то мысли. — Не замечал? — внутри у Дью все трясется от негодования, дрожит от обиды, но он же хороший друг, он должен поддержать, проявить участие. — Сейчас думаю — упорно делал вид, — вздыхает Брайт. — Только до сих пор не понимаю зачем. Ему было больно, мне было больно. — И говорить об этом ни один из вас не спешил, — подводит черту Дью. — Не спешил, — вторит эхом Брайт и ложится на стол. Рассматривает тающие льдинки в стакане и молчит. Дью вдруг поддается порыву — глубинному и, может, неправильному, но такому желанному — и осторожно гладит его по голове. Волосы под пальцами кажутся мерзлым шелком. Брайт наклоняет голову, укладываясь щекой на сжатый кулак, и смотрит на Дью пронзительно, откровенно, с вызовом. От этого взгляда под сердцем сладко тянет в предвкушении. — Ты же понимаешь, о чем я рассказываю? — Брайт спрашивает тихо, но смотрит неотрывно. — Понимаю, — с удивлением отвечает Дью. Что ж тут непонятного? — Что я осознанно изменял любимому человеку, чтобы заставить его показать, что я ему нужен. Вот так, в сухом остатке, слова свистят дротиками от дартса и должны бы попасть в цель — но все уходят в молоко. Дью понимает, что такое должно насторожить, но с его безнадежной влюбленностью ему откровенно плевать. Подвернись ему теперь шанс — он бы им воспользовался, несмотря ни на что. И ошибки бы учел на будущее. Хотя с Брайтом по одному сценарию никогда ничего не бывает. — Я понял, — пожимает плечами Дью. — И что? Ты ждешь, что я убегу? С чего? — Ну вообще, тебе бы и стоило, — усмехается Брайт. — От такого отношения нужно бежать подальше, а не влюбляться. Смысл последнего слова доходит до Дью не сразу — теряется в пути под гнетущим взглядом Брайта. А когда все-таки доходит, отзывается холодом в затылке, от которого волосы встают дыбом. — В смысле? — Дью напоминает себе, что он же все-таки актер, нужно держать хорошую мину при любой игре. — Брось, — Брайт потягивается большим ленивым котом, ладонь Дью съезжает ему на щеку, следом на шею. Кожа у Брайта мягкая, горячая. Дью потряхивает от целого букета незнакомых до этого момента ощущений. — Думаешь, Вин не поделился со мной наблюдениями? — Наблюдения Вина — это его проблемы, — Дью передергивает плечами. Надо бы убрать руку от шеи Брайта, но прямо сейчас это выше его сил. — Ты сам их подтвердил, — смеется Брайт. — Ему. А мне признать — смелости не хватает? — Детский сад, — Дью закатывает глаза и все-таки с сожалением убирает руку. Хватается за стакан, чтобы скрыть дрожь, и смотрит в пустоту впереди. Ощущение не из приятных. То, что знали Вин и Нани, почему-то не смущало. Они свое знание не скрывали, не осуждали, тему не поднимали — и все, в целом, было в порядке. Но думать о том, что Брайт все это время тоже знал и даже обсуждал чувства Дью с Вином — неприятно. Но в то же время есть в этом доля вуайеризма, отчего-то придающая ситуации пикантности. Дью думает — почему бы не разыграть джокера, если все карты оказались раскрыты? — Так тебя это радует или смущает? — спрашивает он с лукавой улыбкой. Смотрит с вызовом, сидит расслабленно. За актерское мастерство ему бы точно поставили отлично. Только сердце колошматится в груди как заведенное. — А может, мне все равно, — фыркает Брайт и, оторвавшись от столика, откидывается на спинку дивана. В первое мгновение его слова задевают, но мозг обрабатывает информацию быстро, складывает одно с другим и делает интересные выводы. Дью усмехается и наклоняется к уху Брайта, шепчет так, чтобы слегка задавать мочку губами: — Будь тебе все равно, ты бы не изливал душу мне. Не сидел бы сейчас в баре со мной. Не пытался бы меня предупредить. И уж тем более не провоцировал. Но ты — это все еще ты. Брайт сглатывает, по шее у него пробегают мурашки. Дью хочется слизнуть их, попробовать на вкус. Но игра есть игра. Он отодвигается обратно и как ни в чем не бывало спрашивает: — И чем закончилась история? — А ты не заметил? — кривится Брайт и машет рукой в воздухе. — Вот мы с тобой, как ты верно сказал, в баре. Пьем. А Вин трахается с Нани в своей гримерке. Энд явно не хэппи. — Но что-то же было между тем, как он делал вид, что ему все равно, и тем, как ему действительно стало все равно, — упрямо говорит Дью. — Было, — нехотя отвечает Брайт и нервно зачесывает волосы назад. — Я подстроил все так, чтобы он застукал меня в процессе с каким-то совсем левым парнем. Я уже тогда понимал, что дебил. И понимал, что все бесповоротно разрушил. Именно это, наверное, и толкало продолжать, довести дело до финала. Он пришел, увидел, встал в дверях… На середине фразы Брайт зажмуривается и вздыхает, по его лицу пробегает тень. Дью тянется прикоснуться, как-то облегчить чувства, но сразу понимает, что это ему не подвластно. — Смотрел долго. Я у него никогда такого взгляда не видел, — голос Брайта понижается до едва слышного, Дью приходится наклониться близко-близко к нему. — И надеюсь, больше никогда не увижу. Боль, разочарование, отвращение, грусть. Ну, паршивый коктейль. — Не поспоришь, — шепчет Дью. Он бы тоже никогда не хотел увидеть Вина таким. — Угу, — Брайт кивает, но скорее своим мыслям. Допивает виски, отодвигает стакан и долго разглядывает свои руки, будто мысленно выспрашивает у них, зачем они все разрушили. — И когда я соизволил выйти из спальни, он спросил только: «Я совсем тебе не нужен?». И на меня в этот момент будто весь мир разом рухнул. Потому что это был мой вопрос! И потому, что он был мне нужен, нужнее всего на свете. Но меня распирала дикая злость, потому что, блядь, можно было раньше сказать, предъявить, хоть что-то сделать!.. Отчаяние разгоняет его голос, почти доводит до крика. Дью ловит ладонь Брайта, прижимает ее к губами, тянет его всего в объятия. Брайт — большой ребенок. Его никто не научил выражать свои чувства нормально. И Вин, конечно, не обязан был играть в шарады, но все-таки не мог не знать, с кем начал строить отношения. Брайт вырывается, отталкивает руки, дрожит. Будто лихорадка выгоняет из тела отраву, иммунитет излечивает организм от того, что пытается его убить. — В общем, я наорал на него. Сказал, что он мудак, что чем отдаляться от меня, лучше бы морду набил. Что за нужное надо бороться. И что стоит быть честным с собой, — под конец Брайт уже смеется истерически, пьяно — не от виски, а от собственных чувств. — То есть все то, что хотел услышать от него? — уточняет Дью, и теперь ему уже самому хочется набить Брайту морду. Чтобы усвоил урок как можно лучше. Чтобы понял, кто там мудак. — Типа того, — бубнит Брайт. — А он мне в ответ на все снова: «Я совсем тебе не нужен?». А я смотрел в его глаза и понимал, что не нужен-то я. Что все уже кончено. Ну и ответил, что не нужен. И уже давно. Заканчивает он тихо, глухо, больно. Дью сразу понимает, что ради выплеска этой боли и был затеян весь разговор. Но удержаться не может. — Придурок. — Угу, — кивает Брайт. — Как я с самого начала и сказал. Они молчат какое-то время. Дью пытается переварить услышанное, пытается нащупать извивающиеся хвосты изменений своего отношения к Брайту, но без толку. В груди все равно теплится дурацкая эта надежда — что получится исправить, помочь раскрыться по-другому. Что мудачество перерастается путем как минимум шишек и ссадин — а у них тут явно открытый перелом, не меньше. — И что теперь? — спрашивает Дью, заталкивая свою идиотскую надежду поглубже. — Как вы работать будете вместе, ненавидя друг друга? — Друг друга? — задумчиво тянет Брайт. — Вряд ли он меня ненавидит. Нани вовремя подсуетился. Хотя, если честно, интересно, как давно это тянется. — Что именно? — усмехается Дью. — Их отношения? — Про их отношения я знаю, — отмахивается Брайт. — Вин мне в тот раз и сказал, что раз мне не нужен — уйдет к тому, кому нужен. Тогда они и начали. — А может, раньше, — Дью осознанно подливает масла в огонь, хотя знает, что это неправда. У них с Нани достаточно близкие отношения, чтобы знать наверняка. В конце концов, собратья по несчастью. — Нет, — Брайт вздыхает. — Я по тому взгляду понял, что хуйни напридумывал. Никогда Вин мне не изменял. Тут только я мудак. Мне интересно, когда Нани запал на Вина. Видимо, не так давно — я ничего не замечал. — О, — Дью не успевает сдержаться, и возглас срывается с губ сам собой. Брайт вскидывается и смотрит настороженно, и Дью не может поверить, что все… так. — Серьезно? — Куда уж серьезнее, — тянет Брайт, в глазах его пляшет недобрый огонек. — Что ты знаешь? В мысли Дью непрошенным гостем вклинивается вопрос этики. Он не знает, вправе ли рассказать секрет Нани. С другой стороны, секрет это лишь для Брайта, потому что, кажется, только ленивый на съемках не пошутил над Нани на эту тему. А уж Прим и вовсе ни одной возможности не упускала. Но смущает Дью сейчас даже не секрет Нани, а то, что Брайт действительно не замечал, как на эти шутки реагировал Вин. Они с Нани вообще очень сблизились во время съемок, не будь Дью посвящен во все душевные терзания Нани, точно бы решил, что Брайт был прав в своем первом предположении про измены Вина. Но и без особой посвященности в глаза бросалось многое. Насколько нужно быть безразличным к окружающим, тем более к вроде бы любимому человеку, чтобы не заметить очевидных вещей? Особенно удручающе все выглядит на фоне воспоминаний о том, как быстро Вин раскусил самого Дью. — А ты вообще уверен, что любил его? — может, и не стоило такое спрашивает, но вопрос уже громом отражается от стен вокруг и оседает в ушах. Брайт смотрит ошарашенно и возмущенно, внутри у него начинает клокотать буря, но впервые это не цепляет Дью. — Если не замечал такого… — Какого? — рычит Брайт. — Мы с Нани в этом плане похожи, — смеется Дью, игнорируя тучу из недовольства, сидящую рядом. Виски плещется в бокале, пока он подносит его к губам, потом обжигает язык и согревает глотку. Перед глазами все немножко плывет, размывая и без того нечеткий полумрак. — Только я запал на тебя, а он — на Вина. Почти одновременно, если хочешь знать. То есть с са-а-амого начала. Слова щекочут небо, опаляют щеки изнутри. Дью жалко себя — и от этого очень смешно. Он мог бы ведь влюбиться в Вина — внимательного, заботливого, благородного. Мог бы сейчас быть на месте Нани, охуевать от внезапно свалившегося счастья. Может, Вин Нани пока и не любит по-настоящему, но по нему видно, что это лишь вопрос времени. То ли дело… Дью переводит взгляд на взъерошенного злого Брайта, до побелевших костяшек сжимающего в руках стакан, и запивает появившуюся во рту горечь еще порцией виски. Не то чтобы новое осознание открыло для него Америку, но царапнуло неприятно. Если любовь Брайта такая — изнуряющая и требовательная, но при этом отстраненная и безразличная, — то, пожалуй, Дью не хочется, чтобы Брайт его любил. — Бредятина, — снова рычит Брайт и с грохотом опускает стакан на стол. — Чушь собачья. Я бы заметил. — Но не заметил, — хихикает Дью. — А может, тебе просто похуй было? — Не было, — глаза Брайта горят таким яростным огнем, что он, кажется, по воздуху перекидывается на сердце Дью и ползет дальше, по всему телу. Становится жарко, душно, голова кружится, а мир вокруг теряет опорную ось. — Я тогда вообще ничего и никого, кроме Вина, не видел, — добавляет Брайт уже тише. — А потом… потом начал злиться, и стало совсем не до того. — Ясно, — просто отвечает Дью и, закрыв глаза, откидывается на спинку дивана. Кружение замедляется, но в темноте перед глазами появляется россыпь ярких точек. Красиво, и в то же время немного пугает. Дью настолько сосредотачивается на своих ощущениях, что даже вздрагивает от того, как близко звучит голос Брайта: — Значит, с самого начала? Его губы цепляют мочку уха, дыхание будоражит кожу на шее. Пожар, только что бушевавший по всему телу Дью, теперь сворачивается тугими кольцами внизу живота. Будто и не было никаких разговоров, никаких эмоциональных качель, никаких разочаровывающих открытий. А может, Дью просто уже спит, и все эти набирающие обороты ощущения — всего лишь сон. Приятный, так горячо любимый сон. — Угу, — мычит Дью в ответ и чувствует, как губы растягиваются в улыбке. Во снах он всегда может спокойно выражать свое счастье рядом с Брайтом, скрывать ничего не нужно. — С первого же взгляда? — голос Брайта такой многогранный, Дью различает в нем каждую эмоцию. Хитринка, немного соблазняющей хрипотцы, эйфория от обещаний самому себе. Странный коктейль, но такой завлекательный. Совсем не похоже на то, как Брайт звучал весь вечер, а значит, Дью точно уснул, можно расслабиться и получать удовольствие. — Или с первого слова? Вопросы какие-то назойливые, непонятные. Приходится приложить усилия, чтобы вспомнить, с чего они начались, и Дью фыркает, не удержавшись. Ему-то откуда знать, с первого взгляда Нани влюбился в Вина или с первого слова? — Я-то почем знаю? — бормочет он и захлебывается в смехе. — У Нани и спроси, если так интересно, когда он там запал на твоего Вина ненаглядного. Если Дью и испытывает негодование, то лишь самую малость — оно просто слегка плещется у него в глубине души. Но ведь нечестно, что даже в его сне Брайт интересуется только Вином — мало, что ли, реальности? — Нет, — к голосу добавляются горячие пальцы, скользящие по шее Дью вверх, по кадыку, к губам. Они замирают у самой кромки нижней, и в следующий миг чужое дыхание уже не опаляет ухо, а сладко дразнит в несостоявшемся поцелуе. — Когда ты в меня влюбился? В какой момент? — Чего? — Дью распахивает глаза и тут же натыкается на взгляд Брайта — чуть расфокусированный под алкоголем, но опаляющий. Брайт выглядит так, будто ушел в отрыв и хапнул кайфа на пике отходняка, у него шальная улыбка, блядский блеск в глазах и такая яростная решимость, что Дью немного пугается. В голове короткое замыкание выбивает все предохранители, обостряет все чувства до предела. Ощущение неправильности происходящего тонет под ощущением тяжести и жара чужого тела. — Когда ты в меня влюбился? — терпеливо повторяет Брайт, и улыбка на его губах из шальной превращается в хищную. Дью судорожно сглатывает и жмурится, пытаясь заставить мозг переключиться с этих манящих губ на хоть какое-то мышление. — Когда ты впервые закатил глаза, — хрипло говорит он спустя долгие мгновения. — Так по-детски, но искренне. У тебя все быстрые реакции такие, пока не начинаешь думать. И смеешься ты искренне тоже только в первый момент, а потом вспоминаешь о контроле. Я больше всего люблю этого секундного тебя — настоящего, того, которого другие заметить не успевают. Слова льются с губ мощным горным потоком, и Дью тонет в нем, захлебывается. Пытается приказать себе заткнуться — и не может. Даже мысль о том, что после этого признания все полетит в тартарары, никак не отрезвляет. Дью ставит на кон все, что имеет, и — в этом здесь и сейчас он с собой честен — надеется сорвать куш. Игра ва-банк на пустой руке — путь сумасшедших и отчаявшихся, но разве Дью спустя столько времени не пополнил их ряды? Взгляд у Брайта непонятный, Дью его не знает и может только гадать, что произойдет в следующий момент. И молиться, чтобы красивое лицо, сводящее его с ума, не исказилось в отвращении. Чтобы Брайт не оттолкнул, не ушел. И Брайт не уходит. Вместо этого он наклоняется ближе и прижимается к губам Дью в лихорадочном шизоидном поцелуе, таком сладком, что сердце пропускает с тройку ударов за раз. А когда чужой язык настойчиво проталкивается к Дью в рот, сердце и вовсе, кажется, перестает биться. И плевать Дью на это хотел — если умрет прямо сейчас, то уж точно счастливым. Поцелуй выходит вязким, горячим. Брайт прижимается всем телом, зарывается пальцами в волосы Дью, неуловимым движением оказывается у него на коленях. Сон какой-то чересчур реалистичный, Брайт под ладонями обжигающий и гибкий, словно мощные языки пламени. Дью явственно ощущает, как у него от этого жара плавятся сердце и легкие. Он отчаянно отвечает на поцелуй, сжимает чужое тело, проскальзывает пальцами по ребрам, прижимает Брайта ближе, буквально вдавливая в себя. Реакция у него однозначная, ощущается через два слоя одежды так же отчетливо, как без нее вовсе. Не отрываясь от губ Брайта, мягких и так долго желанных, Дью протискавает руку между их животами и сжимает член Брайта, насколько это возможно. Тот шипит и от неожиданности, кажется, прокусывает Дью нижнюю губу до крови. А потом толкается в ладонь, издавая полузадушенный стон. — Если не тормознем сейчас, я трахну тебя прямо на этом столе, — с трудом разорвав поцелуй, шепчет Дью. Ему уже плевать, сон это или реальность. У него стоит так, что хочется выть. — На столе неудобно, — усмехается Брайт ему в губы, потираясь членом о руку Дью. — Тебя только это смутило? — Дью плывет в окутавшем его мареве, словно обдолбанный. Свободная рука сама собой скользит под футболку Брайта, потом ниже, сжимает задницу, гладит бедро. — Да, — Брайт откидывает голову назад, открывая Дью доступ к своей бесконечно длинной шее, и хохочет как ненормальный. — Ты псих, — бормочет Дью и жадно присасывается к бледной коже. Под языком чувствует заполошно бьющуюся артерию и сжимает ее губами. Брайт тихо стонет, цепляется за плечи Дью и толкается ему в руку. — Ага, — соглашается, дышит хрипло, с трудом принимает более-менее вертикальное положение. — Пойдем уже куда-нибудь, пожалуйста. — К тебе, ко мне или в отель? — уточняет Дью, потому что с Брайта станется и туалетом обойтись, а этого Дью не хочется. Брайт на мгновение задумывается и говорит: — Ко мне. Вызови такси. В этот раз Брайт садится максимально далеко от Дью и всю дорогу даже не смотрит в его сторону. Сначала Дью недоумевает, расстраивается и решает, что ничего не выйдет, но в какой-то момент встречается взглядом с отражением Брайта и понимает, что это способ держать себя в руках. Брайт все еще возбужден, все еще пьян, все еще злится на весь мир. Вряд ли в его намерениях что-то изменилось. Лифт едет бесконечно долго. Дью хочется хотя бы к плечу Брайта прикоснуться, чтобы убедиться, что он не галлюцинация, но в лифте камеры, лишних проблем не хочется. Поэтому Дью терпит. Когда они оказываются в квартире, Брайт тщательно закрывает дверь, молча скидывает кроссовки вслед за Дью, берет его за руку и тащит за собой в сторону спальни. Вот с этим Дью уже не согласен, это он тут вести должен. Поэтому он дергает не ожидавшего такого Брайта и прижимает к себе. Целует сразу глубоко, расставляя точки на И. Брайт под его напором стонет и мелко дрожит, цепляется за его футболку, отчаянно сжимая ткань. У них на двоих уже нет кислорода, но поцелуй никак не хочет отпускать. И все же Дью отрывается, дышит загнанно, любуется раскрасневшимся лицом Брайта и его опухшими губами. Думает, что Брайт выглядит как очень дорогая блядь, для полноты образа надо бы поставить его на колени и трахнуть в рот, но это может чуть-чуть подождать — метров пять примерно, как раз до спальни. Теперь уже Дью берет Брайта за руку и ведет за собой. Они не произносят ни слова — ни когда Дью снова целует Брайта, ни когда стаскивает с него футболку, ни когда дергает джинсы с трусами вместе. Все это время Брайт лишь тяжело дышит и глухо постанывает. Глядя на обнаженное тело Брайта, Дью не может не содрогаться от восторга. Ему явно позволено сегодня все, поэтому он тянется и прижимается губами к ключице. Зарывается рукой в волосы Брайта, оттягивает назад, открывая себе доступ к шее. Возвращается к ключицам, спускается ниже, ласкает языком соски. Его сводит с ума, как Брайт реагирует на каждое прикосновение, как начинает всхлипывать, стоит оттянуть сосок зубами, как шипит, когда Дью задевает головку возбужденного члена. Упиваясь удовольствием, Брайт похож на какое-то божество похоти и разврата, и Дью уже не может даже думать о том, чтобы поставить его на колени. Хочется уложить его на постель, покрывать поцелуями каждый участок кожи, ласкать, пока она не раскраснеется. Хочется брать его медленно, входить максимально глубоко, заставляя плавиться и сходить с ума. Хочется слышать его стоны и чувствовать, как в тело впиваются его пальцы. — Презервативы? — хрипло выдыхает Дью, отступая наконец на шаг и стягивая с себя футболку. — В тумбочке, — отвечает Брайт. — И смазка. Дью подталкивает его к кровати, заставляя лечь, расстегивает свои джинсы, оставляя ремень болтаться в воздухе, и отходит к тумбочке. Старается не думать о том, в каких обстоятельствах Брайт уже пользовался этой смазкой. Старается вообще ни о чем не думать — потому что от мыслей становится страшно, и Дью поспешно возвращается к Брайту. — Давай повыше, — командует он, обнаружив Брайта на самом краю кровати. Тот недовольно вздыхает и забирается на покрывало, растягиваясь на животе. Спина, на которую открывается вид, намертво притягивает внимание Дью. Он не отказывает себе в удовольствии обвести языком каждую мышцы, пробежаться по татуировке, потянуть за волосы, заставляя Брайта прогнуться и сладко застонать. Хочется спросить, когда его последний раз трахали, но в глубине души Дью страшится ответа, поэтому просто выдавливает смазку на пальцы, растирает и проводит ребром ладони между ягодиц Брайта. Тот слегка дергается, но быстро расслабляется, доверяясь рукам Дью. Или это алкоголь берет свое. В целом, Дью плевать, пока Брайт не отталкивает его и не пытается все обломать. — Сейчас, — предупреждает он и надавливает скользким пальцем на колечко мышц. Брайт шумно втягивает воздух сквозь зубы, но старается расслабиться. Он узкий до боли, и Дью понимает сразу две вещи: трахали Брайта явно давно и с растяжкой придется попотеть. Это радует, но одновременно злит напоминанием о разговоре в баре. И Дью не может удержаться от язвительного: — Что, твоим одноразовым мальчикам доступ к сокровенному был закрыт? — Лучше не болтай, — цедит Брайт между вздохами. — Могу и передумать с доступом тебе. — Это вряд ли, — усмехается Дью, добавляя второй палец, которой Брайт принимает даже легче, чем первый. В ответ раздается рычание и что-то глухое в подушку. Дью кажется, что там маты. Или приказ не отвлекаться. Или еще какая-нибудь гадость. Но он знает, что роли это не играет — балом правит он, Брайт никуда не денется. На языке крутится всякая грязнота — Дью обычно таким не увлекается, но с Брайтом хочется напоминать его место. Хочется, чтобы он знал, что больше всего сейчас тянет на шлюху, которая так прекрасно подставляется под пальцы и даже насаживается на них. Но портить все Дью не спешит, поэтому держит язык за зубами. После третьего пальца терпение у него заканчивается, и он решает, что легкая боль Брайту не повредит — не после всего, что он сегодня рассказал. Поэтому дрожащими от возбуждения руками Дью хватает презерватив и пытается его вскрыть, потом дергает уголок зубами — и с третьей попытки все-таки справляется. Головка проходит с трудом, Дью едва не шипит от узости, Брайт болезненно стонет и сжимает в пальцах покрывало. Но оба знают, что нужно привыкнуть, поэтому ничего не говорят. Дью ждет, давая Брайту подстроиться под новые ощущения, потом толкается снова — входит еще немного глубже. Брайт вновь стонет, но тише. На пятом толчке Дью входит в него до конца, замирает. Потом тянется за подушкой и подкладывает ее Брайту под бедра, чтобы угол стал получше. Двигаться он начинает медленно, чтобы они оба втянулись в процесс. Но долго держаться все равно не получается, и Дью переходит на темп быстрее и жестче, трахает Брайта размашисто, до звонких шлепков и громких стонов. Потом наваливается сверху, прижимается к вспотевшей спине, впивается зубами в плечо, в шею, тянет за мочку. Брайт всхлипывает и подается навстречу толчкам. Его трясет, кажется, выворачивает наизнанку от удовольствия, и Дью ведет от одной только мысли, что состояние Брайта сейчас — его заслуга. Кончает Брайт раньше. Выгибается, громко стонет, матерится и зарывается головой в подушку. Ему даже стимуляция не нужна. Трахать его почти в отключке — удовольствие сомнительное. Поэтому Дью доводит себя рукой, заляпывая спермой идеальную задницу Брайта. Оргазм выходит болезненным и вымученным, хотя должен был снести крышу. Дью вообще чувствует себя мерзко и грязно. Но удержаться от того, чтобы сфотографировать Брайта, испачканного его, Дью, спермой, не может. Потом идет в душ, долго там откисает, стараясь прогнать мысли подальше. Но они упорно возвращаются. Дью пытается понять, это им только что воспользовались или все-таки он? Задается вопросом, что теперь будет дальше и должно ли вообще что-то быть? Хоть Брайт и знает о его влюбленности, вряд ли у них выйдут какие-то отношения. А еще Дью отчетливо понимает, что переступил черту, от которой сам себя старательно держал подальше. Переспать с Брайтом, позволить себе касаться и целовать его — это погибель. Жить как раньше Дью уже не сможет, и от этого хочется сесть на пол прямо в душе и зарыдать. Когда он все же возвращается в спальню, Брайт спит — ровно в той позе, в которой и был. Вздохнув, Дью приносит из ванны влажное полотенце и тщательно вытирает Брайта, чтобы ему было комфортнее. Потом аккуратно вытаскивает из-под него подушку с большим мокрым пятном и сухое одеяло, заворачивает в него Брайта и укладывает поудобнее. Очень хочется лечь рядом и сжать его в объятиях, но Дью знает, что это неправильно. Он тут не в качестве друга, парня или хотя бы любовника. Он прекрасно понимает, что приехал в качестве утешительной жилетки, чтобы отвлечь Брайта. И с этой миссией Дью справился, а значит, пора домой. Он одевается, промакивает волосы полотенцем, аккуратно складывает вещи Брайта, приводит комнату в божеский вид и выходит в коридор. Дверь за ним закрывается с тихим щелчком. На улице он лезет за телефоном, чтобы вызвать такси, но неожиданно чувствует, что хочет курить. Так сильно, что немного ломает пальцы. Он не курил уже давно, и это явно недобрый знак, но Дью намерен поддаться этому желанию. Недалеко горит вывеска «7-11», и он, откопав в сумке маску, решительно направляется туда. Дым приятно оседает в легких, расслабляет, и у Дью в груди что-то сжимается, ему снова хочется зарыдать. Жалеет ли он о том, что сделал? Нет. Не то чтобы это был тот самый шанс, о котором он мечтал, но лучше, чем ничего. Почему-то только себя ему жалко. Наверное, от ощущения разорванного в клочья сердца. Докурив, он вызывает такси и уезжает, даже не оборачиваясь. Утром Брайт спрашивает, как оказался дома, и жалуется на похмелье. Дью говорит, что проводил его до квартиры и ушел, Брайт удивляется, что в отрубе умудрился аккуратно сложить одежду. О подушке не говорит ни слова. В целом, все так, как и должно быть.