Сорока

      Мерцает. Красиво, слегка переливаясь в темноте. Золотая цепочка с аккуратным переливом из маленьких голубых камешков. Они, россыпью звёзд, держатся в лапках золотых зажимов между звеньями цепи и аккуратно блестят. Искрятся, переливаются.       Тонкая цепочка оплетает утончённую руку, слегка спадая на тыльную сторону ладони и её застёжка ниточкой звеньев стекает рядом.       Блестит заманчиво, заставляя обратить на себя ещё больше внимания, так хорошо смотрясь сейчас, под тенью листвы и сумеречного неба. Заставляет желать совершить что-то неправильное, плохое, но очень необходимое. Маня к себе сильнее, чем аромат корицы и свежеиспечённого хлеба. Заполняя каждую клеточку этим сильным желанием. И оно зудит в венах, тревожит мозг и разгоняет кровь в обычно спокойном сердце.       Пальцы тянутся сами собой, пытаясь не разбудить спящего эльфа. Малейший шорох, слишком тесное прикосновение и он проснётся. Раскроет свои светлые глаза цвета оливок, которые и так очень часто смотрят на него с укором и прищуром.       Но руки всё же тянутся и он аккуратно подцепляет небольшой замочек, пальцами одной умело раскрывая его. Слегка хмурится и поглядывает чуть в сторону, аккуратно поднимая цепочку вверх. А Эграсса всё спит, слегка подрагивая ресницами. Или же делал вид, что спал…       На Лололошку смотрит осень, обрамлённая золотом листопада. Смотрит внимательно, сквозь этот золотой штиль прикрытых ресниц и Первый понимает — ему некуда бежать. Тихий вздох вырывается из бледных губ и Ло почти готов обидеться из-за того, что у него ничего не вышло, ведь он “не делал ничего такого”, но эльф уже дёрнул своим длинным ухом и сел, мягко забирая цепочку из чужих пальцев и смотря в его глаза. Окутывая этим ощущением тёплой неспешной осени с тихим ветерком, который едва задевает волосы и руки.       — Ло, что это?.. — тихо спрашивает Эграссель, словно обращается к ребёнку.       — Ничего, — улыбается тот.       — Если ты хотел взять её, мог бы спросить… И не нужно оправдывать себя тем, что я спал…       Уже желающий сказать хоть что-то Лололошка тихо закрывает рот, слегка сжимая обветренные и потрескавшиеся губы. Молчаливо смотрит, не зная какое оправдание придумать своим действиям. Может лишь наблюдать, пока внутри всё горит от одной мысли об этой злосчастной небольшой цепочке, которую так аккуратно держит эльф. И этот жар всё плещется внутри, заставляя посмотреть вниз и опять застыть, рассматривая то, как красиво переливаются голубые камушки и блестит золото. Как эти аккуратные пальцы, под тихий вздох, протягивают украшение ближе и как другая рука забирает его собственную, массивную и аккуратно цепляет браслет на неё. Тот, с натянутой цепочкой, едва застёгивается на последнее звено, а Эграсса тихо смеётся с несуразности этой картины. Утончённое украшение выглядит слишком странно на массивном запястье.       Это понимает и Лололошка. Хмурится, аккуратно заглядывая в чужие глаза и уже в слепую снимает с себя чужое украшение. Но даже так, внутри всё успокаивается, когда вещь остаётся в его руках. Когда там же вскоре оказывается и рука молодого эльфа.       — Ло, нет необходимости красть что-то, ты же знаешь… Если таковым будет твоё желание, я просто подарю тебе то, что ты захочешь…       — Нет, Эграссель, ты не обязан, — отводит глаза Первый, а после вздыхает, ложась рядом на траву. — Спи… Я потом… Верну, наверное…       И его личная осень тихо смеётся, укладываясь рядом и смотря вверх, на звёзды. Сумерки проходят довольно быстро, оставляя их двоих наедине со звёздами в этот летний вечер.       — Сорока… — тихо шепчет эльф, прикрывая глаза.       — Если бы я был ею, тебя бы украл самым первым, — смеётся в ответ Ло.       А Эграссель молчит, ведь знает, что это правда, ведь ему было суждено быть похищенным ещё с самой первой их встречи. Потому что Ло любит воровать. Потому что Эграсса — его главная драгоценность.