А под ногами — море крови...

———— Слабые лучи солнца пробивались сквозь плотно задернутые шторы, светлой полоской падая на расстеленную кровать. В воздухе витали крошечные пылинки, пока пространство наполнял тихий шум и лязг. Джон не спеша собирал вещи в коричневую сумку, мыча себе под нос какую-то замудренную песенку. Под подобный аккомпанемент в руках оказалась бутылка воды, лапша быстрого приготовления, пайки с едой, которые писатель аккуратно сложил в тряпичное изделие, а также газовая горелка. Еда — самое важное в подобных походах, поэтому ею Джон запасался в большом количестве. Далее шел фонарик, перочинный ножик, несколько вспомогательных инструментов, что могут пригодиться по мере продвижения миссии, а также парочка иных припасов. Совсем недавно ему поступил звонок от Егора, в котором друг долго рассказывал по поводу нового дела: далекая заброшенная деревня, в которой будто бы пропадают люди. Линч подробно вещал сколько туда ехать при нормальной скорости, когда оптимальнее всего будет отправится, что с собой взять. Также высказал собственные подозрения и догадки насчёт этого места: говорил, что ему пришло анонимное письмо на почту с просьбой о помощи, а там уж журналист пробил координаты по картам, выходя на необходимую им заброшенную местность. Подобное, конечно, казалось довольно таки странным, но все же ребята решили поехать, авось это и правда окажется чем-то важным? Обговаривали они это довольно таки давно, и вот, наконец, настал день “х” . Джон уже был почти что в полной готовности, не спеша собирая сумку, и перепроверял ее на наличие того, что он мог по ошибке забыть. Излюбленный револьвер покоился на прикроватной тумбочке, его писатель решил класть в последнюю очередь. Сейчас осталось лишь дождаться Линча, что по последним сводкам уже как полчаса ехал к нему. Скоро уже должен быть на месте, поэтому следует хорошо подготовиться. Ехать они планировали на автомобиле Егора, потому что Джонова “ласточка” не выдержит такой грубой дороги по неровному асфальту, да и писатель не выдержит, если с излюбленной машиной что-то случится. Внезапно раздается звонок в дверь. Джон спешно поднимается со своего места, обходит валяющиеся на полу упаковки из под чипсов и пустые банки от колы, проходя по захламленной комнате к коридорному помещению. Он несколько секунд топчется на одном месте, прежде чем повернуть ключ в замочной скважине и отворить входную дверь, тут же врезаясь взглядом в стоящего на лестничной площадке Егора. Тот выглядел как обычно: теплый взгляд малахитовых очей, легкие синяки под глазами, привычное коричневой пальто, темная сумка через плечо. Ничего сверхъестественного. — Привет, Линч, — Вскидывает руку в приветственном жесте писатель. Он слегка отходит в сторону, дабы дать другу возможность пройти в квартиру. — Как доехал? —Привет, приятель, — Егор лучезарно улыбается другу, проходя внутрь и разуваясь, по новой осматривая достаточно опрятную квартиру. — Да как всегда, чё уж там может быть особенного. А ты, смотрю, квартирку немного поменял? Или это я у тебя уже так давно не был. На чужие высказывания Джон лишь фыркнул, проходя за другом в кухонное помещение. В последнее время убираться стало слишком тяжко — появилась лёгкая слабость и недомогание, из-за которой некоторые бытовые дела становились непосильным трудом. Джон спихивал все на недосып, яркие синяки под глазами были тому доказательством. Посему писатель старался находить время для долгосрочного сна, но подобного с каждым разом становилось все меньше и меньше. Тем временем друг уже вовсю трудился над приготовлением чая: захламленное помещение наполнили звуки закипающего чайника, шарудения заварки, тихий плеск воды. Было бы неплохо ещё раз обсудить все тонкости последующего дела уже вживую, ведь сходное значительно отличается от тех же электронных писем или разговоров по телефону. А какой там диалог без чая, верно? Со вздохом усевшись за стол, Егор попутно смахнул с плеча сумку куда то рядом на пол, а после и за чай принялся, закинув ногу на ногу. — У тебя-то хоть как дела? А то вон, не видно не слышно. Если списываемся, то только по работе. Занят что ли был? — Поинтересовавшись, журналист сделал глоток ароматного зелёного чая и глянул на приятеля. И правда, в последнее время парни как то... отдалились, что ли. Звонили друг другу редко, списывались, как ранее сказано, только по делу, которое Линч предложил. В общем-то хотелось посидеть вот так, просто поговорить перед поездкой. А то мало ли, на месте поговорить уже и не удастся, а там они разойдутся и, возможно, всё по новой. Писатель же понимал причину данного действа. Понимал, но думать об этом совершенно не хотел. Мысли о собственной “особенности” в виде вампиризма совсем не хотели забивать голову. Джону было легче думать, что это недомогание от невосполнимых физиологических потребностей, а не из-за неутолимой жажды крови. А чужую кровь он не потреблял довольно таки продолжительное количество времени. Точную дату он, конечно, не вспомнит, но данный факт ясен, как день. Странно, что писатель до сих пор не ведёт календарь этому событию. Причиной тому являлось ярое отрицание собственной сущности — Джон не желал внимать подобному, а особенно не желал напоминать себе о тех событиях. Лучше бы они становились неожиданностью, ведь приготовить себя к чему-то подобному просто невозможно. Он бы сошел с ума в томительном ожидании очередного припадка, а так подобное остаётся в неведении. Писатель искренне считал, что так будет лучше. Но на самом деле его организм отказывался принимать любую кровь, кроме одной, кою он яро старался отрицать. — Писал как не в себя, —Наконец отвечает Джон, — Статьи в последнее время заказывают, поэтому в социум почти не выхожу. Он натянуто усмехается, с прищуром наблюдая за чужими плавными движениями. — Ну хорошо. А то я уж волноваться начал, мало ли чего там с тобой. Хотя статьи эти смотрю на пользу тебе особо не идут. Не высыпаешься что ли? — И такое имеется. Вообще так-то ничего нового. Хоть на дело поедем — уже веселей станет. Я до этого дня как раз все закончил, так что ничего срочного не возникнет. Да и сумку уже почти собрал, вот только еды какой-то нормальной раздобыть… — Джон прикрыл очи, раздумывая, что бы можно сделать, — Линч, может это, бутеров нарезать? У меня в холодосе как раз колбаса да сыр завалялись. — Тогда тебе б контейнер какой нужен. А так, вообще, можем и заехать куда по дороге. — Пожав плечами, Егор встал из-за стола и потопал к холодильнику, дабы проверить его содержимое на наличие продуктов. Взяв в обе руки остатки сыра с колбасой, Линч положил их на стол. Покопавшись в ящиках, он выудил оттуда деревянную досточку, а в ящичке рядом и нож. На столе в пакете уже лежал хлеб, развернув его, журналист присел обратно за стол и начал нарезать всё на более менее равные бутеры. — Их там как делать то? Отдельно или со всем сразу? — Делай как душа пожелает, я все схаваю, — Зевает Джон, наблюдая за копошением приятеля. Он кладет руки на стол, поверх них укладывается головой. Оправа очков слегка врезается в переносицу, но писатель терпит это незначительное неудобство, изредка поглядывая на Линча из под полуприкрытых век. Зоркий взор темных глаз следил за каждым чужим движением: как друг аккуратно вынимает мягкий хлеб из шарудящей упаковки, как он неспешно нарезает сыр, выкладывая его на основу ровными кусочками. Далее глаза закрываются и Джон уже не может в полной мере наблюдать за журналистом, лишь изредка отвечая на заданные вопросы. — Так... Ну, что б ещё такого у тебя спросить. Что за статьи то писал хоть? — Немного подумав, Егор поднял взгляд на Джона, продолжая резать, теперь уже не особо глядя вниз —Там, что заказывали чаще? Да и вообще странно, что скачок такой резкий у тебя. Линч и сам не знал, почему так яро интересовался жизнью писателя. Обычно они сразу как то по делу говорили. Неужели так сильно соскучился? Возможно. Редко когда Джон так пропадает, а потому не привыкший к такой отстраненности Линч, хотел чуть больше уделить внимания приятелю. Да и расстались они в прошлый раз не на лучшей ноте. — Статьи… Да там скука смертная, я чуть не заснул, — Мычит писатель в рукав свитера, удобнее устраиваясь на стуле. — Да и вообще я сам решил столько работы набрать, чтоб потом отдохнуть нормально. Дыхание ровное. Чашка с чаем стоит на столе, мнимо согревая тело. Глаза закрыты, очки чуть съехали набок, каштановые волосы растрепались в разные стороны. Чужой голос слышался отдаленно, словно сквозь толщу воды. Хотелось спать. Внезапный стук ножа о деревянную доску заставляет вздрогнуть. —Запомни уже, Егор, надо на нож смотреть, когда режешь… — С некой усмешкой бубнит Линч, засовывая порезанный палец в рот. Джон поднимает голову, отрешенно оглядывая приятеля. Округу заполнил непривычный запах шалфея и… до ужаса привычная терпкая сладость. Откуда она взялась?.. Писатель нервно оглядел друга, щурясь, и поправляя очки, замечая небольшую ранку на пальце. Чёрт. Как же не вовремя. Джон отвернул голову к стене, нервно постукивая пальцами по деревянному столу. Может обойдется? Он слышал, как скрипнул стул, как приятель поднялся с кресла и, тихо ступая по мягкому ковролину, побрел в сторону раковины. Он слышал звук льющейся воды, буквально мог ощутить, как чужая кровь смешивается с прозрачными потоками жидкости, убывая где-то в сточных трубах. Но ранка все не переставала кровоточить — порез был слишком глубоким, чтоб покрыться защитной коркой так быстро, отчего тягучий запах крови разъедал рецепторы, дразня разум. Джон поднимается со стула, слегка пошатываясь, почти неслышно подходя сзади к другу. Собственные руки ложатся на чужие плечи, мягко надавливая, словно желая размять затекшие мышцы. Ослабить зажим, растереть там, надавить тут, ускорить процесс кровообращения… Внезапно ладони сжимают сильнее, сдавливая плечи. — Чего это на тебя вдруг прилив нежности напал, а, приятель? — Усмехается журналист. Писатель ведёт кистями вниз, очерчивая ключицы, и проводя руками по груди, сдавливает чужие ребра. Затем правой ладонью ведёт вверх, поглаживая пульсирующие вены и артерии, что проступают сквозь побледневшую кожу. Грубо хватает чужой подбородок, с тихим хрустом дергая его на себя, дабы лицезреть чужие очи. Наверняка неприятно, очень даже болезненно. Алые омуты взирают в самую душу, пока желанное тело окутывает тягучий запах шалфея и терпкой сладости. Разум убывает слишком быстро — он уже витает где-то на подкорке сознания, не внимая происходящему. Долгожданное представление начинает приобретать яркие оттенки, окрашивания все в невозможно алый, даже багровый, цвет. Цвет венозной крови. Стоит журналисту разлепить глаза, уже открыть рот для возмущенного высказывания, как тут же по его телу проходит холодный пот... Ярко красные глаза светят то того невозможно ярко, что видно даже сквозь мутные линзы очков. Он не видел самих очей, лишь отдалённых отблеск, но догадаться о том, что происходит, не составило труда. Воспоминания о прошлых разах внезапно ударяют в голову, побуждая дернуться, отцепляя руку от своего лица, и, как ошпаренный, срываясь на бег в сторону выхода из комнаты. Джон застыл на месте. Несколько секунд в ушах отдавался звук собственного сердца: тяжкое биение главной кровоточащей мышцы, что гулко билась где-то в просторах черепной коробки. Сначала взгляд был затуманен, но затем радужка приобрела более четкие нотки. Зрачок уменьшился и слегка пульсировал, словно сознание настигал неимоверный ужас, который оно не было в силах предотвратить и остановить. Джон медленно перевёл взгляд в сторону дверного проёма — туда, куда несколькими мгновениями ранее вбежал Линч. Там находилась лишь спальня да окна, выходящие на город. Восьмой этаж. Егор не настолько безрассуден, чтоб сигануть с такой высоты, даже при угрозе быть укушенным. Он сам отрезал себе все выходы, по ошибке свернув в липовую сторону, выбрав неправильной путь. Сам встал на вершине своей судьбы, ступая по колючей, терновой тропе, где раскинув руки уже поджидал его Джон. Или же иная сущность — создание кровожадное, с вязкой слюной и безумным взглядом ярких очей. Писатель не спеша идет следом — передвигаясь совершенно бесшумно, ступая мягко, словно по самому утонченному волокну, оминая узкий коридор и несколько углов. Спальня встречает его привычной темнотой и томно бьющимся сердцем. Чужая главная мышца качала кровь настолько сильно, что глухие удары можно было услышать даже находясь на таком расстоянии. Аналогично с дыханием — оно было рваным и резким. Линч постоянно сбивался с автоматизированного ритма, запинался, сглатывал. Шумные вздохи выдавали его присутствие, но Джон ориентировался лишь по запаху, в единое мгновение достигая чужого тела. Тотчас же писатель крепко сжимает кисти друга, фиксируя тело журналиста поближе к стене, стараясь перегородить все пути отступления. Собственные очки приподнимаются вверх, зачесывая каштановые пряди назад, открывая обзор на болезненное лицо, яркие впадины под глазами, и сами алые очи, что смотрят с такой жадностью и необъятным желанием. Желанием обладать. Здравый рассудок давно покинул сознание, отчего спали все запреты, все цепи, ранее сковывающие по рукам и ногам, удавкой затягиваясь на шее. Писатель словно забирал чужой кислород, не позволяя Егору сделать и единого вдоха, заставляя задыхаться. Кадык нервно дергается, капля пота стекает от виска до подбородка будто забирая последние вздохи. Округленные от страха глаза бегают по светящимися в темноте красным очам Джона. Егор надеется увидеть в них хоть намёк на разумность... Чужой подбородок крепко сжимают, когда писатель рвано притягивает к себе друга для требовательного поцелуя. Тут же журналист встаёт в ступор, ощущая мягкие, тёплые губы приятеля на своих. Несмотря на всю агрессивность, Линч, кажется, даже перестал сопротивляться. Руки в крепкой хватке обмякли, а сам журналист просто застыл, только принимая махинации чужих губ и языка. Джон щуриться, заманчивое желание удушья витает где-то совсем рядом, но Джон пока что игнорирует навязчивую идею, прикрывая собственные очи, и сминая чужие губы. Он слегка кусает, оттягивает нижнюю губу, дабы затем скользнуть в рот, проходясь по кромке зубов. У Линча клыки обломанные, сточенные, почти не острые, что не скажешь о собственных: заточенные настолько, что прокусывают кожу и плоть, словно у дикого зверя. Джон зарывается пальцами в черные спутанные пряди, оттягивая чужую голову назад, немного склоняя в сторону, дабы было удобнее совершать сие развратство. Искренне наслаждается процессом, предвкушая дальнейший исход развития событий. Сильнее сжимает чужие руки, не позволяя другу выбраться из липких пут желания. Чужой нарастающий страх опьяняет даже больше крови, что непрерывно циркулирует по жилам. Невероятное ощущение. Требовательный поцелуй прерывают резко, рвано отведя голову вбок, отчего Джон слегка отстраняется, не переставая сжимать чужие руки в крепкой хватке. Он медленно осматривает тело перед ним: иную реакцию, учащенное дыхание, безумно быстрое сердцебиение. Взгляд, наполненный страхом и тягучим ожиданием. Ожиданием неизбежного. Писатель настойчиво перехватывает травмированную руку, прикрывая алые очи и поднося к губам кровоточащую ранку. Он проходится языком по ровным краям, слизывая рубиновые капельки крови. Разум пьянеет от столь сладостного чувства и блаженных ощущений, подобное еще больше раззадоривает воспаленное сознание, поглощенное туманом беспамятства, безумства и похоти. Джон тихо урчит от мимолетного наслаждения, что проходится по телу стоит хоть на короткий миг вкусить чужой крови. Но этого было мало. Чертовски мало. Он хотел большего, хотел полностью обладать, контролировать, подчинять. Опустить друга в пучину собственной власти, заставить страдать. Будь Джон в более адекватном состоянии, он бы ужаснулся столь диким мыслям. Звенит бляшка ремня, длинное кожаное изделие вмиг оказывается в руках писателя. Он несколько секунд крутит предмет, рассматривая качественный материал, дабы затем резво перевязать им чужие руки, плотно затягивая запястья над головой. Отпускает, вновь придерживает за подбородок и настойчиво ведет к себе. Второй рукой обхватывает поясницу, прижимая к собственному разгоряченному телу. В разум бьет необъятное желание близости и тягучего жара, что распространяется по всему организму с неведомой скоростью. Чужое тело оказывается опрокинуто на кровать, что скрипнула и прогнулась под их весом. Джон садиться сверху, больно надавливая на чужие тазовые кости. Ведет руками вверх по телу, задирая светлую футболку и перекидывая ее через голову, дабы открыть себе доступ к большинству мест на светлой коже. Очерчивает ребра, слегка царапая тонкий эпидермис, неотрывно наблюдает за выражением лица Егора, эмоциями, дыханием. Наблюдает, как его грудная клетка рвано вздымается и опускается, в такт учащенным вздохам. Затем наклоняется, обдавая кожу горячим дыханием, припадает губами к шее, кусает. Кусает не сильно глубоко, лишь для чужого неудобства, буквально раздирает светлую кожу, резко дергая челюстью и проводя языком по кровоточащим ранкам, от чего те сразу начинают еще больше печь и болеть. Кровь яркими рубиновыми каплями скатывается в ложбинку ключицы, скапливаясь там небольшим багровым озерцом. Словно далекий оазис, окрашенный кровью погибших там душ в далекие, суровые времена. Он рвет кожу, оголяя мясо и мышцы на ранее светлой шее, при этом не задевает важные вены и артерии, держась на безопасном от них расстоянии. Соблазн убийства велик, но это совершенно не принесет должного наслаждения, посему сейчас стоит воздержаться. Егор хочет кричать, хочет матом ругаться на писателя, но ему было страшно. Страшно, что стоит сказать хоть что то как его убьют на месте. Вся голова гудела лишь о том как бы сбежать, как бы не стать жертвой собственного друга, который так извращенно над ним издевается. У него не работал мозг, он не думал ни о чем другом и смотрел только по сторонам от приятеля, в желанный, освещаемый в отличии от самой комнаты светом лампочки коридор. Егор стиснул зубы когда очкарик прижался ближе. Он чувствовал как горят его руки, как горит он сам. Он специально не кусает сейчас, хочет поиздеваться, хочет попользоваться. Линч не мог понять, почему приятель в один миг стал так жесток. Джон отвлекается от своего занятия, дабы вновь грубо перехватить чужую голову, настойчиво припадая к манящим устам. Смешивает слюну с кровью, создавая некий резонанс в восприятии, грубо целует, наслаждается, кусает до мелких ранок, до яркой крови на подбородке. Шоу только начинается, и он собирается выжать из него все. Егор жмурится, постоянно отворачивает голову, разрывая поцелуй, но его тут же возобновляют и ему остаётся только жалобно косить брови и продолжать уже давно понятно, что тщетные попытки избавится от своего мучителя. — Джон, прошу! Мать твою, отпусти меня! — Кричал он между поцелуями, таки набравшись на то смелости, когда губы стало невыносимо жечь от колющей боли, а кровь с подбородка и шеи заляпала чистые простыни. Чужие крики и мольбы лишь раззадоривали воспаленное сознание, побуждая с еще большим желанием продолжать жестокое действо. Сопротивления со стороны друга было заметным, но все же слишком слабым, чтоб иметь возможность взять жестокую судьбу в свои скованные руки. Джон упивался собственной властью над чужим телом, сознанием и разумом, словно завороженный пялясь в чужое лицо, выдирая необъятный ужас из родных зеленых очей. Собственные руки скользят ниже — к чужому ремню. Слышится звон металлической бляшки, тихий звук расстегивания ширинки, заставляя журналиста задыхаться от ужаса. Он дышал слишком часто, слишком глубоко. Чужие прикосновения не были приятны. Джон специально издевался над ним, таким грязным способом, используя тело своего лучшего друга, как ему вздумается, при этом не говоря ни слова. По одному только лицу видно, какое удовольствие получает этот ублюдок. Брюки были откинуты на пол, что заставляет журналиста обреченно сглотнуть, сжимая ладони в кулаки, все еще пытаясь хоть что то изменить в своем плачевном положении. Он дергает телом во все возможные стороны, тихо скуля, надеясь, что где то там его Джон это услышит. Не допустит продолжения этого мучения. Хотелось обнять сейчас своего настоящего друга, но сможет ли Линч теперь вообще смотреть в те глаза, что так бесстыже его раздевают? Сможет ли смирится, что его насильником был родной же друг? Сможет ли это ему простить? Сам писатель привстает, дабы иметь возможность стянуть с Егора неподобающие элементы одежды, устраиваясь меж чужих ног. Он кладет ладони на острые колени, с силой разводя в стороны, проводит руками по бедрам, ткани боксеров, очерчивая выпирающие тазовые кости. Царапает кожу, оставляя яркие розовые следы, проводит подушечками пальцев по животу, хаотично поглаживает ладонями чужое тело. Наклоняеться, утыкаясь носом в живот, трется, размыкает челюсти, вновь кусает: несильно, но больно, до разрыва внутренних сосудов и последующих ярких пятен на коже. Лижет, ощущая на кончике языка солоноватый вкус человеческого тела. Наслаждается, словно самой желанной сладостью, желая вкусить теплую плоть в полной мере. Джон с силой сжимает чужие бедра, приподнимая ноги за колени на уровне собственной талии. Держит крепко, не позволяя приятелю сделать любое лишнее движение. Полностью контролирует долгожданную ситуацию. Он опускает голову, слегка нагибаясь, и припадая губами к внутренней части бедра. Прямо как в тот раз. Прикрывает багровые очи, смыкает челюсти, упивается кровью. Вновь и вновь, опять и снова терзает чужое тело, побуждая невероятные всплески боли пройтись по организму. Заставляя Егора корчиться и извиваться в чужих руках, в отчаянных попытках выбраться из цепких пут, выдернуть себя из этого беспроглядного мрака, что поглощает тело с каждым настойчивым прикосновением. Внезапно Джон сильнее сжимает зубы на чужом бедре, выбивая из журналиста очередной болезненный стон, дабы затем не спеша подцепить зубами край чужих боксеров, пытаясь стянуть их с длинных ног. В итоге помогает себе руками, отбрасывая ненужный элемент одежды куда-то на пол. Писатель на несколько секунд отстраняется, с упоением оглядывая собственную работу: истерзанное, почти нагое тело, все в кровоподтеках и ссадинах, каждая из которых отдается жгучей болью во всех частицах метафорической души. Линч вскидывает голову назад, стискивая зубы дабы не выдать лишних звуков. Тело выгибается, в желании наоборот отстранится, но он сам того не подозревая жмётся только ближе к жгучей боли. Ноги ныли, бедра жгло от новоиспеченных укусов, а голени трясло до дикого дискомфорта. И ничего не помогало: он и сдвигал их, приподнимал, но те саднили так, будто он несколько дней без остановки бежал марафон. Линч дергается всем телом, протяжно сдавленно мыча от боли в разы сильнее, чем в тот раз, будто ещё немного и Джон откусит от него здоровенный кусок. Глаза наполняются слезами, когда до разума доходят мерзостные прикосновения к последнему элементу одежды, что остается на ногах. Жмурится, когда остается без нижнего белья, от чего слезинки беспрепятственно скатываются по щекам. Джон притягивает приятеля ближе, потираясь собственным пахом о чужую промежность через ткань брюк. Наклоняеться, нетерпеливо ерзает, наслаждаеться. Растягивает каждое мгновение, желая продлить чужие мучения настолько, насколько будет возможно. Воспаленный разум больше не требует крови, он хочет необъятной боли и бесконечных страданий. Мучений. Пыток. Все, что жжет и кровоточит, все, что может причинить дискомфорт. Он опустит Егора в бесконечное жерло агонии и адских мук, он сделает это с удовольствием, пока в чужих венах будет разливаться необъятный ужас и отчаяние. Сладкая-сладкая горечь мерцала где-то на подкорке сознания, пока затуманенный разум имел власть переписывать заданные правила. Играть по собственным законам и уставам, не соблюдая, даже не читая иных конституций. Мыслить здраво Джон был не в силах — все казалось туманным, расплывчатым, до ужаса невнятным. Но вот когда данная “фаза” наконец пройдет, писатель сумеет испытать весь спектр эмоций, что захлестнет усталое сознание. Но не сейчас. Определенно не сейчас. Джон на несколько секунд отпускает чужие ноги, тянется руками к собственной ширинке на брюках. Чужое тело измотанно, слабо, Егор почти не в силах оказывать должное сопротивление, устало хныча и брыкаясь время от времени. Изредка Линч переводит взгляд на друга, с надеждой взирая в багровые очи, словно пытаясь выцепить там частицу Джона. Настоящего Джона — верного товарища и приятеля, а не кровожадного монстра, что предстал в облике родного человека во всем своем зловонии. Но чужие надежды рассыпались мириадами острых осколков, стоило вновь ощутить на себе чужие прикосновения, яркую, жгучую боль. Может, где-то в глубине угасающего разума, писатель все видел, все понимал, но контроль над телом был утерян, отчего сознание было заперто в титановую клетку, вынужденное наблюдать за жестоким представлением. Джон бы предпочел смерть этим невыносимым мукам. Собственные штаны оказываются спущены до колен, чужое тело тянут ближе, соприкасаясь оголенной плотью. Покрасневшими от слез глазами, Егор наблюдает за раскрепощенным действом лучшего друга. Грязный, мерзкий извращенец... Почему Линч так сильно привязался именно к этому монстру? Сердце рвалось на тысячи кусочков, которые даже через несколько сотен лет не удастся собрать воедино. Чем он заслужил такие муки? Одурманив разум журналиста сначала сладким, в какой то степени желанным именно от приятеля поцелуем, а потом разорвав его на части своими мерзкими желаниями. Больно. Джон одной рукой придерживает колено приятеля, отводя его в сторону, другой ладонью скользя ниже. Очерчивает ягодицы, подушечками пальцев спускаясь к сфинктеру, и оттягивая кожу. Затем обхватывает рукой собственный член, подставляя истекающую предэякулятом головку к тугому кольцу мышц, аккуратно направляет, медленно толкается… … Дабы затем рывком войти в истерзанное тело. Он не подготавливает друга с помощью растяжки, не удосужившись даже смазать для приличия — сразу толкается грубо, чувствуя, как резкие движения разрывают чувствительные стенки, пуская яркие потоки крови, что служат смазывающим средством для трения. Писатель сразу задаёт рваный темп, резкими толчками выбиваясь в чужое тело. Он закидывает чужие ноги себе на бедра, фиксирует в одном положении, не меняя угла продолжая сие действо. Наслаждение разносится от паха яркими ударами тока, заставляя тихо вздыхать от приятных ощущений. Внутри Егора жарко, тесно. Бренное тело никак не может расслабиться, постоянно сжимая его тугими кольцами, от чего яркое наслаждение ещё сильнее накрывает организм, побуждая не сбавлять резкого темпа. Линч кричит. Внутри все разрывается от боли и резких толчков. Кровь уже стекала тонкими струйками по ягодицам, окрашивая белую простынь яркими разводами. Линч не мог в это поверить. Хотелось думать, что это все лишь сон. Самый ужасный сон, который когда либо мог ему приснится. И если бы это на самом деле было так, он предпочел никогда больше не спать. Он громко всхлипывает, слезы льются, стекая по щекам горячими каплями, заставляя журналиста задыхаться, глотать собственные вдохи и крики о боли. Ему больно. Больно со всех сторон. С одной, Джон действительно это сделал, он использует его как какую то куклу, созданную лишь для утешения плотских утех, наверняка даже не думая о том, что чувствует сам Егор. Ему нравится смотреть на то, как он страдает, мечется по кровати и дёргает почти что онемевшими ногами. А с другой, с другой черт возьми невыносимое жжение и боль, от которой некуда было деться. Тело ныло и просило хотя бы минутную передышку, но друг даже не думал о остановке. Джон нагибается над журналистом, ведя руками вверх по телу — очерчивает ребра, проходит ногтями по рваным ранам, останавливается на шее. Подушечки пальцев давят на укусы, оголенную плоть, где ранее кожа была стерта, обхватывает руками шею. Он чувствует бешеное сердцебиение, пульсирующие вены, ощущает, как дёргается кадык, когда Линч сглатывает. Писатель надавливает, побуждая закашляться. Давит сильнее, побуждая задыхаться. Сжимает чужую шею до ярких кругов перед глазами, наблюдает за чужими рваными всхлипам и попытками вдохнуть. Ускоряет темп. Наклоняется к лицу друга, рассматривая блестящие кристаллики слез, словно роса после холодной ночи. Раскрывает челюсти, не спеша слизывает горькую, соленую жидкость, опаляя чужое лицо горячим дыханием. Главное, не перестараться с удушьем. Рыдания разносятся по тонкому пространству с каждой секундой. Егор с очередным болезненным вздохом хватается за руку, сжимающую его горло. Только этого не хватало. Раны стало жечь в разы сильнее, кадык давил словно изнутри. Теперь из уст Егора выходили только лишь хрипы и мольбы, мольбы все прекратить. Он старался кричать, кричать о том как ему больно, но стоило руке сжаться сильнее, как он лишился и малейшей возможности на слово. Руки, будто полностью исчерпав свои силы мёртвым грузом повисли на чужих кистях, не в силах сжимать. Глаза закатываются, грудная клетка беспомощно вздымается. Тело умирать не хочет но вот разум... Линч молился богу, в которого сам-то не верил, чтоб он потерял сознание. Дабы, извращенный ублюдок делал что хочет, но Егор бы того никогда не чувствовал. Хотелось умереть, не быть здесь, исчезнуть. Простыни мокрые от крови и слез, мятые от постоянно мечущегося из стороны в сторону тела. Джон разжимает руки, позволяя Егору вдохнуть такой необходимый сейчас кислород. Упивается чужими криками и мольбами, томно наблюдает за сверкающими слезами и алой кровью, коей скоро будет окроплено все постельное белье. Толкается глубже, ощущая сильное давление на собственную плоть, чувствуя яркие всплески наслаждения, что с каждым толчком приближают организм к критической точке. Вновь давит на чужую шею, играясь, слушая рваные хрипы, попытки вздохнуть, попытки закричать. Писатель обхватывает чужие связанные руки, вжимая их в постель, пока собственное тело свершает резкие, рваные движения. Достигнуть долгожданного пика хочется как можно быстрее, а слабые сопротивление подливают в огонь самый качественный бензин, побуждая адское пламя воспылать ещё ярче. Он опускает Егора в самое жерло вулкана, обжигая, раня, побуждая чувство жгучей боли. Необъятное наслаждение разливается в паху, когда Джон в несколько рваных движения изливается внутрь друга. Оргазм накрывает с головой, аж до ярких звёзд перед глазами, аж до дрожи в конечностях. Соленое семя разливается внутри чужого тела, наверняка ужасно больно обжигая травмированные стенки. Писатель тяжело дышит, жмуриться, наконец прекращая резкие движения, на несколько секунд застывая в одном положении. Егор громко кричит. Давится своими слезами и кашляет. Сперма обжигает кровоточащие раны похуже любого огня. Невыносимо больно. Он уже терял связь с миром когда почувствовал как руки наконец развязывают. На месте затяга уже красовались, хоть и мало заметные, но потом чертовски яркие синяки. Руки, как и собственно всё тело, дрожали. Он не мог с этим мириться.. Наконец, испитая ранее кровь бьёт в разум, отчего Джон кривится, хватаясь за голову. Он жмуриться, ощущая ломоту в костях, и рассудок постепенно возвращается в черепную коробку, напоминая о истинном хозяине тела. Писатель трет очи, пытаясь избавиться от подступающей головной боли. — Линч, чт-... Темные, совершенно обычные глаза с необъятным ужасом взирают на Егора. Слова заостряют в горле, пока в голову приходит зловонное понимание. Осознание всего произошедшего мириадами невозможно острых осколков впиваются в тело, терзая на куски душу. Джон широко-раскрытыми глазами смотрит на сотворенный им кошмар, не в силах поверить в жестокую реальность. Линч отвернул голову в сторону, прикрываясь ладонями. Он рыдает, громко и горько постоянно давясь собственными слезами и сглатывая. На теле всё ещё была задранная футболка и коричневый плащ, но они мало чем помогали закрыть истерзанное тело, полное многочисленных укусов, некоторые из которых до сих пор кровоточили. Искусанные бедра, кровь, смешанная со спермой.. Линч никогда бы не хотел увидеть всё то, что видит сейчас писатель. Он не мог… Нет. Но картина, представшая перед очами говорила об обратном. Джон смотрит, не в силах отвести взор. Слух режут чужие всхлипы и рыдания, вонзаясь в главную кровоточащую мышцу осиновым колом. С каждым посторонним звуком тяжелый молот с силой вбивает деревянный клин в самое сердце, побуждая острые потоки крови вытекать из тела. Писатель бледнеет, взгляд размывается. Щеки обжигают горячие слезы, руки берет тремор, пот скатываются по спине холодными ручьями, тело пронизывает неконтролируемая дрожь. В голове черной дырой зияет единственная мысль: Что он натворил? Джон прикрывает рот руками, с необъятным ужасом пялясь в одну точку. Начинает воротить. Он пятиться назад, спотыкаясь, и падая на пол, больно ударяясь копчиком. Но данная боль кажется совершенно ничтожной по сравнению с душевной. Противно. Мерзко. Тошно. Ты монстр, Джон. Собственное тело срывается с места. Писатель в отчаянии преодолевает расстояние к тумбочке, мокрыми руками пытаясь нащупать необходимую вещь. Ужасается от вида своих ладоней: кровавые, дрожащие. Мерзко-мерзко-мерзко. Собственные тело вызывает лишь тошнотворное отвращение. Мутит, почти выворачивает наизнанку, прежде чем Джон хватается за ранее оставленный револьвер. Дрожащими руками приставляет дуло к подбородку, обхватывая приклад второй рукой, зажмуривает слезящиеся глаза. Нажимает на курок. Осечка. Вновь нажимает. Осечка. Снова и снова и снова, бесконечное количество раз жмёт на курок, совершенно забыв, что он не зарядил ствол. Желание смерти, как никогда прежде, маячит перед глазами. Необъятная горечь разъедает изнутри, не давая право на нормальное существование. — Пожалуйста… пожалуйста… — Всхлипывает Джон, вновь пытаясь всадить в собственную черепную коробку несколько звенящих патронов, но отчаянные попытки оказываются провальными. Это все с самого начала было провальным. А сейчас приходится пожинать плоды своих решений, действий. Та даже так — за сознательные решения писатель смог бы понести ответственность, но не за этот больной сон, что по гнусной случайности оказался его реальностью. Как мириться с таким исходом событий он не знал. Не хотел. Единственным выходом становились патроны, но как назло, Джон совершенно позабыл, где он видел их в последний раз. Всё, что чувствует Егор — это боль, ненависть и омерзение. Ему плевать на то, что писатель плачет, плевать на то как с грохотом валится на пол, не в силах удержаться на ногах. Единственное, чего он хотел, это как следует вмазать по этой ублюдской морде и свалить как можно дальше, сменить адрес и заблокировать когда-то так горячо любимого человека. Любовь к которому он даже не осознавал. Но глаза вмиг округляются. Ужас, животный ужас проходит по телу пересчитывая кости, когда он видит, как Джон приставляет дуло к своему лицу и пытается выстрелить. Как истерично жмёт на курок, уже какой раз начиная круг пустого барабана занов.. Слезы возобновили свой ход, не так, как раньше, но он снова не мог их сдержать. Ярость стала только сильнее и Линч, встав с кровати, первым делом чуть было не улетает в стену с непривычки. Ноги гудели безумно и хотелось скорее их отрезать, нежели это терпеть. Пожалуйста-пожалуйста. Джон уже с отчаянием жмет на курок, надеясь, что отсутствующие патроны каким-то образом восполняться в пустом барабане. Словно слепая надежда не видеть этого ужаса могла хоть как-то помочь. Писатель с необъятной жутью боялся поворачивать голову, снова видеть истерзанное тело друга. Вновь понимать, что это все его рук дело. Он хотел отключить себе разум, вскрыть голову, напичкать тело рядом патронов, накачать себя колесами — все что угодно, все что угодно, лишь бы заставить себя забыть. Забыть то мнимое наслаждение, что одолевало его тело в тот момент, забыть чужие крики и болезненные стоны, что даже сейчас врезаются в барабанные перепонки болезненными иглами, забыть мерзкий вкус крови на своих губах. Тошно. До ужаса мерзко. Егор в несколько шатких шагов преодолевает расстояние к Джону, грубо разворачивается его к себе и с оставшихся сил выбивая револьвер. Замахивается, сжимает кулак, со всей дури бьёт друга по лицу, стискивая зубы от боли и дикого отвращения, кажется, уже к обоим. Внезапный удар заставляет отшатнуться. Джон со страхом смотрит в чужие очи, ощущая, как все внутри бьется мириадами невозможно-острых осколков. Эти глаза не выражали ничего, кроме дикого отвращения, презрения и омерзения. Писатель не уверен, сумел ли он разглядеть там искру ненависти, потому что сразу же зажмурился, в ожидании последующих ударов. Он заслужил. — Ублюдок, тварь, мерзавец..! — Сквозь зубы шипел журналист, хмуря брови и тряся лучшего друга за грудки, больно вжимая того в стену спиной. Он продолжал поливать его оскорблениями, не брезгуя даже нецензурной лексикой, которую использовал крайне редко. —Я ненавижу тебя. Трус... Хочешь просто сдохнуть и не нести ни за что ответственность? Да черта с два! Слова о ненависти больно ударяют под дых, вышибая из легких весь кислород. Джон отрешенно переводит взгляд на друга, превозмогая себя пялит в чужие очи. Не желает переводить взгляд ниже, глядя на кровоточащие труды его рук, не желает внимать жестокой реальности. Не может смириться, осознать в полной мере. Жалость и горечь растекается по грудной клетке, конечности немеют, чужие руки кажутся чем-то недостойным. Почему Егор все еще находит в себе силы к нему прикасаться? Хотя на данный момент Джон был бы не против умереть от его рук, подобные мысли он старается прогнать с головы. Линч итак получил огромное потрясение чужими действиями, испытал столько всего, что писатель в жизни никому не пожелает, он не может еще заставлять друга быть участником собственной смерти. Не имеет права травмировать хрупкую психику еще больше. Наверняка даже если журналист и желает ему смерти, он не будет рад увидеть кровавое зрелище. Джон все еще сомневается в этом, но твердо решает свершить все в одиночку. Наконец прекратить гнусное существование, ведь невыносимые чувства сдавливают грудную клетку слишком сильно, слишком невыносимо болит нутро. Он уверен, Егор ни за что в жизни не снизойдет до прощения сему скверному действу. Писатель его прекрасно понимает, ведь себя он тоже не простит. Никто не простит. Егор, не в силах стоять на ногах падает на колени, даже в таком состоянии пошатываясь и скуля от боли и слабости. Голова падает на кровать, а чувство долгожданной отключки маячит всё сильнее, заставляя слезы течь всё медленнее, а грудную клетку вздыматься не так резко и быстро. Джон был ему противен, омерзителен, но он соврал, говоря о ненависти. Он никогда не сможет его простить, но и никогда не сможет его бросить, как бы сильно не переполняло его чувство омерзение к этому... уже и не человеку вовсе. Чужое тело обмякает слишком быстро. Джон не успевает среагировать, с замершим дыханием наблюдая за другом. Он не хочет смотреть, не хочет ощущать, но выбора ему никто и не давал. Писатель стоит на месте, боясь пошевелиться, лишь с неимоверным тремором во всем теле смотрит на друга. А что если… что есть Линч умер? Не выдержал этого всего, потерял слишком много крови, что если… что если уже все? Джон боиться проверить. Боиться протянуть руку, дотрагиваясь до чужого тела, боиться почувствовать необъятный холод на своих пальцах или сделать хуже еще живому телу. Словно его прикосновения сломает все окончательно, принесет еще больше боли и страданий измученной душе. Боиться разбить себя о удушащую реальность, но все же протягивает руку. Чужое сердце бьется все еще слишком быстро, но Линч живой, это самое главное. Джон утомленно вздыхает, шмыгает носом, вытирает лицо от влаги, что продолжает сочиться с глаз. Надо сделать хоть что-то. В последний раз. Оставить друга в таком состоянии будет слишком жестоко, хотя ему следует больше никогда не заикаться о жестокости, ввиду последних действий. Джон как можно аккуратнее прикасается к чужому телу, боясь причинить боль, задеть кровоточащие ранки. Нужно позаботиться о нем, пока еще можно. Ведь впредь такой возможности больше не подвернется. Писатель бережно кладет правую руку под спину, левой сводит вместе колени и поднимает бренное тело. Борется с желанием прижать к себе, взмолить о прощении. Он лишь молча встает на ноги, пошатываясь, и покидая зловонную комнату, пока за ним распространяется след крови и белесой вязкой субстанции. Он борется с подступающей тошнотой, прикрывает за собой дверь, и в поле зрения сразу попадает застеленный диван. Джон аккуратно опускает друга на мягкие перины, не волнуясь о том, что чужие раны могут заляпать чистую поверхность. Это абсолютно неважно. Джону больше незачем об этом беспокоиться. Он нежно заправляет чужие волосы со взмокшего лба, отлучается в ванную, возвращается уже со стопкой необходимых медикаментов. Надо обработать все сейчас, пока Егор находится в бессознательном состоянии и не может ощущать боль от спирта. Это сделало бы его муки еще невыносимее, а писатель больше такого не выдержит. Щелкает крышечка обеззараживающего средства, несколько капель падает на пол, все остальное попадает на ватку. Руки неконтролируемо дрожат. Каждое движение, как ритуал очищения, совершается с глубокой настороженностью, чтобы не задеть живые ткани, не причинить боль лишний раз. Сначала обеззараживающее, потом антисептик — холодный и острый, как первый поцелуй зимнего утра. Затем накладывает повязку. Мягко, но уверенно, как если бы Джон был зодчим, строящим защитную стену вокруг хрупкого замка. Оказавшись в этой крепости, рана будет защищена от внешнего мира. Он знает, что это ещё не конец, что процесс заживления — это долгий и мучительный путь, который Линчу придется пройти без него, но это единственное, что писатель может сделать на данный момент. Каждая ранка с необъятной виной и болезненным трепетом оказывается обработана. Каждый укус, раздертая кожа, проступивший синяк, царапины. Заживать данная картина будет уж очень долго, организму потребуется много времени, дабы справиться с такими увечьями. В конечном счете Джон отстраняется, бережно накрывая оголенные участки тела мягким пледом. Он несколько секунд смотрит на Линча: прикрытые веки, почти ровное дыхание, сведенные к переносице брови. Прощается. Чтоб затем резко развернуться в противоположную сторону, быстро удаляясь из квартиры, босиком выпрыгивая на лестничную площадку и спускаясь вниз, перепрыгивая по несколько ступеней разом. Быстрее уйти. Быстрее. Чтоб больше никогда не видеть этого места, никогда не вспоминать, не существовать. Забыть. « Мне жаль, Линч... Мне так жаль...» ———— Острый асфальт режет ступни, когда Джон вновь заворачивает за угол. В голове роем копошатся скверные мысли, грудную клетку разъедает кислотой. Он уже отошел на достаточное расстояние от собственного жилища. Не вернется туда не под каким предлогом.. Чужой подъезд встречает его мраком и сыростью. В ноги впивается разбитое стекло, отвалившаяся штукатурка и прочая дрянь. Писатель специально не игнорирует неприятные ощущения, концентрируясь на любой боли, стараясь увеличить ее в множество раз. Поднимается по ступеням. Медленно, опустив голову и погрязнув в бесконечном потоке собственных мыслей. Первый этаж, второй, третий… двенадцатый, тринадцатый, четырнадцатый… Крыша. Джон влезает на нее из небольшой двери, согнувшись в три погибели. В лицо сразу же ударяет острый ветер. Последняя ступень, соединяющая мир людей с небом, та молчаливая граница, где заканчивается суета и начинается простое дыхание высоты. Она простирается вдоль горизонта, наклоняясь, изгибаясь, словно пытаясь обнять всё, что под ней. На крыше застывают следы времени: пожелтевшие трубы, словно осунувшиеся старики, и ветхие антенны, устремляющиеся в пустоту, как молящиеся люди, тянущие руки к небу. Иногда на крыше можно заметить потерявшую форму линию от старой водосточной трубы, которая ведет вниз, в глубокие, безмолвные этажи, туда, где из окон видно лишь серое море асфальта. Джон на ватных ногах проходит вперед, к краю. Страх высоты, как никогда ранее, дает о себе знать. Колени дрожат, подкашиваются, но писатель упрямо встает ногой на перила. Совсем невысокие, последний оплот жизни, последний мост. Писатель сглатывает, стараясь перебороть страх, но тело упрямо не хочет подчиняться чужой воли. Он стоит, как окаменелый, не в силах сдвинуться с места, не в силах сделать единый шаг навстречу долгожданному забвению. Он не хочет умирать. Совершенно не жаждет смерти, пока та с распростертыми объятиями тянет к нему свои липкие руки. Джон делает шаг. Шаг назад. Ноги не выдерживают, роняя его на шершавую поверхность крыши. Он не может, слишком сложен этот шаг. Прав был Линч — он трус. Настолько слаб, что не может переступить через собственный страх смерти, не может совершить долгожданное движение вперед. Писатель сгибается, тихо всхлипывая от собственной беспомощности. Прижимает колени к груди, обнимая их, пока острые порывы ветра терзают бренное тело. Больно. Тоскливо. Невыносимо горько.

«И он кричит:

Я верю в Бога.

А очи вновь взирают ввысь,

А под ногами — море крови,

Море, не знавшее границ.»

©Ikary_Gray