They were quiet

      Ей иногда хочется, чтобы она заткнулась, перестала трясти французской розой в волосах и потеряла себя в отчётах и долговой яме, которая так собой и не похоронила их всех.       Из-за неё.       У Яэ Мико вообще не всё как у людей. На то она и не очень вписывается в ряды бизнесвумен, но всё равно каким-то непостижимым образом резко набирает популярность в узких кругах и становится соруководителем, набрав количество голосов больше необходимого. Причём выбрав себе самый лучший кабинет, поскольку всегда предпочитает появляться через парадный вход и с фанфарами, как к себе домой, без задней мысли, что нужно быть серьёзнее.       И это вообще не по правилам.       Эи видеть желает её не чаще раза в год и желательно — как можно подальше от себя, а не перед самим носом, через два кабинета, с великой вероятностью столкнуться на обеденном перерыве. Да и слишком велик риск запустить ладонь в длинные волосы, накрутить розовые лохмы на кулак и с чувством дёрнуть до визга — раздражает неимоверно, а чем — загадка чёрной дыры и путь в бесконечно-вечную рефлексию. Лукавство во взгляде и юбка короче, чем предписано в Уставе, или «не длиннее члена моего бывшего, госпожа Райдэн».       Фамильярничает, когда злится, веселя Скарамуччу, чаще оказывающегося на стороне этой бестии, пока та сверкает глазами с кицунэ посреди скошенной травы и тянет клыкастую улыбку с чёртовыми ямочками.       Убила бы.       Мысль невольно пронзает мозговые оболочки чаще необходимого на пути в курилку. На месте б задушила, вцепившись в лебединую шею и пережав сонную артерию. За всё и сразу. Просто потому, что есть в этом что-то личное, болезненное и хрупкое, подобное тонким запястьям, объятым золотым браслетом и красной нитью. Совершенно обычной, но эта женщина верит в исцеляющее свойство, гуляющее по миру со времён мамонтовой плесени.       У Яэ Мико дурная привычка исчезать без предупреждений, появляться в самый неожиданный момент, пререкаться, вбрасывая что-то провокационное и личное, надавить на больную мозоль и также пропадать с вытащенной из мини-бара бутылкой дорогого вина, и при этом умудряться всегда выглядеть с иголочки и вовремя отчитываться. Эи догадывается, что дело именно в ней, и винить не собирается. Лисице, кем называет за хитрые фиалковые глаза, видны все недочёты и ошибки и не только в отчётах, а свои та будто не замечает, плавая в пятнадцати градусах чаще, чем одевается по дресс-коду, чтобы не возникло мысли разложить её на первом попавшемся столе офиса.       Мысли пубертатные, дурацкие, не имеющие смысла. Эи вовсе не такая, но иногда хочется простого человеческого тепла от кого-то более близкого и живого, а не бездушного секса с кем-то с просторов Тиндера.       Пробовала уже неоднократно. Не понравилось. Не те ощущения. Помимо похоти и желания выпустить пар, должно быть что-то глубже утоления физиологической потребности: жажда похоронить себя в человеке, слиться не только телом, но и перманентно окрашенной в рваные рубцы душой, пока у Мико она в чёрно-розовых оттенках и девятью хвостами виляет, прижав уши к голове. Чертовка рычать умеет, коготки выпускает с изяществом балерины и с такой же грацией хватается за молоток и пробивает ментальный череп.       Физически не ранит — только покалечит ментально, вокруг да около ходя у затрагивающих извечно-вечные проблемы тем, где их взгляды кардинально расходятся, что переходит в ругань до и волнующее бессилие после.       Было бы всё так просто, не напивалась бы, хороня себя вечерами в километровых отчётных таблицах. Тех самых, где, как слепо считает, не понадобится помощь Яэ Мико, вновь пропадающей непонятно где, и этим до зубовного скрежета выводит на эмоции. Любая мысль о ней режет язык и слух без ножа, ощущается чужеродным металлическим привкусом и сужается до простого «Мико» без всякой «госпожи». Лепестками тех самых чёртовых роз рассыпается в самом нутре между рёбрами, стоит Райдэн на миг представить коллегу без всех этих замашек, перед кем даже этот мужеложец Камисато не устоял, доверив ей руководство компанией наравне с главой. Что-то демоническое в ней всё же есть.       Ну не идёт ей быть главной, хоть и кажется, будто рождена для этой должности. Не подходят очки в прямоугольной оправе и задумчивый взгляд вкупе с разложенными по красному дереву ценными бумагами. Не тянет она на соруководителя холдинга «Инадзума Интерпрайз» и выглядит слишком чуждо и неестественно в этой естественности. Эи Райдэн особенно.       Не та самая, но единственная, манит, запуская сердце в стаккато и так напоминая первую любовь, которая, ей казалось, так и останется последней.       Ни с кем не сравнишь. Мико другая, полная противоположность света, но и недостаточно дотягивает до кромешной тьмы. Громкая и яркая, хитрая и опасная, но в то же время есть в ней мягкость, не свойственная тем, к кому так или иначе Райдэн считала себя привязанной.       Как дражайший в мире шёлк, кожа другой женщины ощущалась под пальцами, играла на рецепторах виноградной косточкой и стойким смертельным металлическим амбре и нотками табака, а потом оказалась застуканной с сигаретой меж несимметрично пухлыми губами.       Вера в житейские нормы тухла в ней поленьями в камине с каждым прожитым мгновением, но именно в тот самый момент, в окутанном неоном и бензиновыми лужами пространстве переулка, что-то в ней с громким хрустом сломалось.       В рассветном мареве, объятая туманной дымкой, фигурка коллеги на фоне стрип-бара ощущалась неестественно правильно и маняще: до зуда на кончиках пальцев накрыть её плечи собственной курткой и прикрыть то, что сокрыто тонкой тканью недостаточно.       На Мико кожаные шорты до середины бедра с высокой посадкой, затянутые на талии шёлковым ремнём, — Эи не сразу понимает, как глаз начинает на нервной раздражённой почве дёргаться, а от завязок, скрепляющих это жалкое подобие розового топа, с бахромой на груди где-то глубоко рождается порыв её от сальных взглядов спрятать, увести и напомнить, что, чёрт её дери, многие не прочь воспользоваться привлекательным женским телом, наплевав на душу и вонзив штырь в хрупкое сердечко за стеклянной гробницей.       Однако на скалы тотального спокойствия налетел корабль давнишнего естественного беспокойства.       Эи не может отрицать очевидное, не признаёт голос разума и вопли сердца игнорируя вместе со взглядом с бушующим ураганом на фиалковом поле, какой в памяти кажется сокрушительным, естественно правильным и до уродливых вмятин на ладонях необходимым, как кислород, поступающий в лёгкие со вздохом, сделав который, она касается чужого запястья.       Яэ Мико фыркает дикой кошкой — не доносит сигарету до рта, приоткрывает губы, высунув кончик языка с металлической штангой в нём и почти дотянувшись им до носа, словно говоря, что, вообще-то, она взрослая и за себя постоять способна, жизни учить не нужно, Эи-зануда.       В голове — знакомая интонация. Каждое слово лисицы впивается ржавым штырём в раздробленное сердце, запуская в организме то самое что-то.       Но руку Яэ так и не убирает, позволяя держать её за запястье, всё ещё обвязанное красной нитью, сплетённой в небрежную толстую косу, кажущуюся хоть и нелепой, но вполне подходящей такой нестандартной личности, напоминающей почему-то Сару. Не телосложением или разрезом глаз — тем же трепетом, но чуть более глубоким, обвивает в кокон и привязывает себя пеньковыми верёвками намертво.       Даже сравнивать не нужно. Сара — по-человечески тёплая, понимающая, её можно назвать хорошей подругой, пить на брудершафт без задних мыслей и какого-либо желания затащить в постель, так как женщины её не привлекают, а терять такого человека ей бы не хотелось. Как и получать по лицу. Да и, признаваясь честно, сарину симпатию, хрен пойми какую, к Кокоми из отдела рекламы, не заметить невозможно, что уж говорить о взаимности или полном отсутствии — непонятно, но вероятность высокая остаться в идиотках.       Это с Яэ Мико каждый шаг для Райдэн — лунная походка по битому стеклу с привязанными к ступням гирями. Не подходи — убьёт и не оглянется назад, и она за это готова самостоятельно вонзить нож между третьим и пятым рёбрами.       Особенно за её танцы. За извивающееся на шесте в разных невероятных па гибкое тело, лишённое верхней одежды и здравомыслия, к чьим ногам летят купюры, крики подбадривания от возбуждённых мужчин и нередко женщин сотрясают обшарпанные стены бара, а Мико ещё имеет наглость ухмыляться и трясти розовой гривой с двумя хвостами по бокам, как сам дьявол, прости Архонт её душу грешную, у кого совесть гуляет далеко и не собирается возвращаться.       Райдэн это категорически не нравится, множится на любое число в нулевой степени и даёт целую единицу по всем жизненным фронтам.       Всё, связанное с Мико, — безобразие и бессмысленная трата времени, убивать которое стоит в процессе переговоров или в безымянном бездушном механическом сексе с кем-то другим, а не убиваться по нахальной хитрой бестии, кто, бёдрами качая, уносится со цены с пачкой купюр, чуть не спотыкается о застёжку на кислотно-розовых блестящих туфлях, но вовремя обретает равновесие, скрываясь в гримёрке под громкий хохот разомлевших от атмосферы безумия знакомых танцовщиц.       На которых даже нет желания смотреть. Объективно — не сравнятся с до идеала вышколенным, выточенным мостиком, при взгляде на который лишь неосознанно чувствуешь фантомную боль по всей спине и сыпавшийся из-за долгого нахождения в одном скрюченном положении песок, пока Мико зависает так на шесте под что-то из репертуара любимых шестидесятых, двигается, как в последний раз, перейдя в рогатку (пристрелите уже её кто-нибудь) и чередующиеся меж собой прогибы.       Не упускает возможности похвастаться грацией и в очередной раз напомнить о хождении в подростковом возрасте на гимнастику. Эи понимает, что внутренним демонам коллеги просто скучно без хаоса — динамика делает женщину более игривой и более громкой, но всё ещё не вписывается в картину привычного, аляпистого мира, и не вяжется испытываемыми ранее чувствами, где большая часть — это бессильная злоба на себя с катастрофической усталостью с чужих выходок и хронической усталостью от переработок.       Пристрелила бы на месте, честно, и не только её — всех тех, кто имеет наглость распускать руки и как-то этого тела под рваниной дорогих тряпок касаться. А перед этим устроить взбучку самой Мико, кто сейчас прямо перед ней, не обращать внимание на изящность гладких ног, закинутых на стол, и не думать, что эта задница в юбке-шортах сейчас занимает её — Эи — кожаное излюбленной кресло, а на весь кабинет воняет классическими «Севен старс», одна из которых зажата меж малиновых губ и тлеет на кончике кокетливо.       Прямо перед ноутбуком с месячным отчётом. Спасибо, блять, большое.       Просить убрать — бесполезное занятие, оборачивающееся всякий раз перебросом колкостей и сброшенным со стола в урну полным стаканом с капучино, намекающим, что проще действительно смириться и оккупировать диван в углу.       Хотя это всё ещё не кабинет Мико, а Райдэн приказа не давала поставить перед собой ещё один стол, чтобы вместе работалось и не было никаких эксцессов, нарушающих трудовой режим.       Но не сейчас, можно подумать об этом позже, и, вероятно, удовлетворить просьбе наглой особы «переехать под крылышко для мотивации лучше работать», во что верится слабо. Эи не очень верит, что дело только в повышении производительности. Мико не настолько скучно — Мико любит действовать на нервы. Причина именно в этом, а не в якобы очевидном флирте, припрятанном в сарказме и странных шутках с намёками, слушать которые равносильно пребыванию в жерле вулкана.       Эи больше поверит в откровенное издевательство или симпатию отпрыска Камисато к ней, чем в то, что Мико всерьёз хочет быть задушенной бёдрами суровой начальницы и не слезать с неё сутками, выпивая до дна, и во многие другие грязные подробности, срывающиеся с языка соруководительницы.       Больше поверит в кислотные токийские дожди и спад рыночной экономики развитой страны, чем в симпатию и горящее в глазах желание разложить взаимно её на столе вместо колоды карт и отчётов.       Потому что тогда не будет смысла. Проблема здесь только в Эи и лишённом рассудка теле, кому требуется операция без анестезии на сердце, сбитом намертво в хлам, а в том, что Мико что-то хочется — не новость и никого не удивляет.       К шуткам-то разной степени похабности привыкнуть можно. К касаниям и томному шёпоту на ухо, опаляющему тонкую кожу огненным вихрем, стоит оказаться зажатой между столом и креслом, чтобы между бёдер в опасной близости от кромки белья оказалось острое колено, а в бёдра под чужими ладонями пронизывались разрядами тока, — тоже можно найти применение, смириться и расслабиться, действуя в отместку сильнее.       Так, чтобы уже у коллеги подкашивались ноги от простых поцелуев вдоль ключиц — Эи не понаслышке многие слабые места чужие знает и пользуется запретным знанием в те моменты, когда робость и страх не пропитывают нутро токсинами, а у Яэ хватает догадки просто помолчать и не вставлять свои глупости, комментируя каждый поцелуй с таким видом, словно добивалась так долго хоть какого-то шага со стороны руководительницы, а теперь чувствует себя победителем по жизни.       Возможно. Так и есть, но в некоторые вещи лучше не вдумываться во избежание нейронной перегрузки.       С места сдвинуться не получается. Райдэн чувствует себя приклеенной к краю столешницы, куда упирается поясница, а весь кабинет сужается узким кольцом тёплого света до конкретной точки, сосредоточенной на той, кто сидит на расстоянии вытянутой руки и размеренно выдыхает из своих лёгких яд, окрашивая воздух парами химических примесей.       И ведь Мико, можно подумать, не догадывается, скорее всего, как это влияет на Эи Райдэн, втравливаясь под кожу остротой игл и лезвиями сюрикенов распарывая сердечную оболочку, заставляя орган болеть и стучать громче и сильнее обычного.       Или всё же знает наперёд достаточно давно и просто проверяет выдержку.       Знакомый зуд просыпается внутри вместе со внезапным сожалением, хороня под толщей воды и кислород перекрывая. Ударной волной сбивая с ног. За всё и сразу. Наказание такое, Эи знает, Эи, чёрт возьми, понимает по взгляду, стоит глазам перестать блуждать по давно заученным наизусть узорам на стене и встретиться с её.       Там — шуршащие под ураганом фиалковые лепестки, срываемые со стеблей ливнем, среди которых проблески еле заметного сияния, в переливах настольной лампы играющего яркими красками на контрасте с голодными демонами внутри.       Убивает всё живое.       Это ненормально. Ненормально так зависнуть на женщине перед собой и искать в её глазах ответы на миллиарды вопросов, спрятанные глубже, чем казалось всё время.       Кто друг для друга они? Почему так ломает его об острые скалы чужой души — настоящих потёмков?       Ненормально воспроизводить на повторе сказанное в порыве злости слово, проецировать каждый прожитый миг под одной крышей и начинать понимать, наконец-то, простую истину: сейчас всё в порядке.       В этом, оказывается, не было никакого хаоса и дисгармонии. Это нормально. Целиком и полностью. Есть в моменте что-то до трепетного прошивающего мурашками приятное, когда просто смотришь на человека, теряешься в нём, в уединении, замечаешь невидимое раньше и осознаёшь — тебе больше, чем просто «нормально».       Тебе хорошо. Тебе — тихо.       Комфортно.       А может, всё в этом моменте лишь больная необходимость растворяться в тишине и ощущать вместо ломки давно забытое расслабление. Замечать, какие, оказывается, у неё глаза яркие, сияющие, не похожие на раскрашенные флористом фиалки, как казалось; руки у неё не прохладные из-за врождённых проблем с сердцем — тёплые, тремором охваченные, стоит обхватить её запястье и пробежаться кончиками пальцев по тыльной стороне ладоней, где кожа содрана, и сейчас там только царапины от кошачьих когтей, блёстки косметического средства и разводы тонального крема, рассказывающие всю подноготную Мико.       О любви к кошкам, перекрывающую все неурядицы жизни, когда есть всё же кто-то, ради кого спешишь домой после работы, чтобы увидеть, погладить и подарить любовь, на которую только можешь быть способна.       О тяге к ярким вещам без фильтров и спецэффектов, в жизни коих достаточно, а видеть мир под блюром и стёклами розовых очков надоедает, приедается, что не так-то просто избавиться от стекляшек — просто больно.       Простая привычка со школы никуда не делась. Мико всего лишь в грешках молодости купается, транслируя в зрачках каждый, словно пытается что-то доказать, что может лучше и правильнее, тем, кому давно плевать на перманентно окрашенную в оттенки розового с чёрными примесями душу. Кто больше никогда не вернётся в жизнь Яэ и не повесит тысячу и один ярлык на и без того истончённые нервные волокна, вонзив в покрытое сетью крошечных трещинок сердце тот самый ржавый конец арматуры, каким прошлась по отвечающему за жизнь органу Эи Райдэн бессовестно.       Кто больше никогда не скажет, что любовь нужно заслуживать потом и кровью, а иначе ты — тупое ничтожество, если надеешься, что у кого-то чувства возникнут не за что-то конкретное, а просто так, за факт существования в мире, где естественно всё то, что не безобразно.       Потому что ты — это ты сам, без оболочек и блюра в естественности и навязанных кем-то образов, под которыми спрятано нечто настоящее.       Эи Райдэн на эти глупости глубоко плевать. Свои ярлыки давно миллион раз сняты, повешены и выброшены со скалы с северным ветром, а чужие его уж тем более не должны касаться. За них цепляться глупо и судить только по ним, не видя, что же из себя представляет собеседник. Их нужно разрушать, кричать громче о реальном составляющем человека, а не по выдуманному кем-то «клейму позора» из-за неприязни.       Никакой неприязни к ней нет. Очевидно.       Так очевидно, словно не хочется никого, кроме особы напротив.       Очевиднее некуда слепящего июньского солнца в прищуренных глазах. Мико не нужно ничего делать, чтобы Эи взгляд оторвать не смогла. Для этого нужно просто улыбнуться или стиснуть в ответ ладони, одну из которых она располагает в разлёте ключиц, вызывая меж рёбрами что-то совершенно ненормальное. Грохочет как бешеное, заглушая все звуки кругом. При каждом движении юбка грозится подняться выше и обнажить всё за собою скрытое. Это невольно притягивает в очередной, непонятно какой по счёту, раз: и запах сигарет на одежде, и тонкая ткань просвечивающегося телесного капрона, и примеси кошачьей мяты — в этом вся Яэ для неё.       Это душит и по лёгким ползёт клубками змей, заставляя дышать тяжелее, перед глазами прокручивать фантазии не праведные — грязные, порочные, как сами мысли, как вся суть в фиолетовых радужках Райдэн. Для неё давно всё пространство сузилось до тонких пальцев, обхвативших грудь, обжигая ареолы сквозь тонкую ткань.       И это фиаско.       Яэ дразнит лаской, слегка щекочет, наклоняясь близко-близко — почти касаясь пылающей кожи не менее обжигающим поцелуем. Черту не переходит, выжидает момента нужного, когда Эи сломается и сама подастся ритму этой странной игры, отпустив сомнения попутным восточным ветерком, колышущем собранные в пучок розовые локоны, манящие её с первой встречи, вынуждая коснуться их просто так.       Без задней мысли. Давно уже пора просто понять и принять, что быть в моменте тишины и отдаться тактильности — совершенно нормально и естественно.       Это нормально, абсолютно. Это так срабатывает убеждение и железные принципы, которыми руководствоваться приходится. Яэ не может подначивать, хоть и хочет, да не выходит — на рот ладонь ложится слишком правильно, тут же заменившись губами, что сродни взрыву сверхновой в параллельной вселенной, сомкнувшейся в одном моменте на несколько тягучих наносекунд, за которые мир не рушится, а курс доллара не скачет резко вверх и вниз в экономике сотрудничающей с Японией страны на другом континенте за океаном.       Губы, оказывается, у Яэ не просто горячие, а настоящая пустыня с раскинувшимися по бескрайним просторам оазисами. Ощущаются потерянным и вновь обретённым Раем, тонут в реках чувственности и возносятся на Небеса с каждым движением друг к другу, удерживаясь за счёт вплетённых в шелковистые волосы пальцев, от скачка дофамина подрагивающих и пряди путающих.       И Мико сильнее от поцелуя дуреет и только больше наглеет, порывисто дыша в приоткрытый рот, кончиком языка вылизывает нёбо и жаждет вдавить это тело напротив в столешницу сильнее и себя — в неё, пока у Райдэн слова ни одного приличного, здравость на ноле и попытки не растечься по дереву, утягивая женщину за собой. Получается отвратительно, не выходит вообще. Сфокусироваться на чём-то одном равносильно падению в глубины Ада, где ей самое место.       Гореть на костре инквизиции вместе с чувствами и той, кому все мысли посвящены, — никакого сожаления не будет, если единственный источник не скончаться на месте прямо сейчас от переизбытка ощущений — основание шеи, по которой губы гуляют естественно, переходят на ключицы и спускаются за ворот рубашки, из-под которого, извиваясь по коже тончайшими ветками, выглядывает кокетливо сакура.       Любимая Райдэн и имеющая смысла больше, чем что-то другое в мире.       Всё неважно, просто потом. Просто не сейчас — в этом мире на четырнадцати квадратах своё собственное зарождение чего-то особенного, естественного и правильного.       Главное лишь — быть с нужным человеком, а остальное в благоухании цветущей вишни потонет с приближением рассветного марева.