Возвышение

      Слова путались ещё в горле, не успев даже лечь на язык, прежде чем раствориться в воздухе с шумным выдохом. Это невероятно.       Чувство пристального взгляда заставляло выпрямить спину и старательно не оборачиваться, замерев на месте. Это походило на инстинктивный страх травоядного перед хищником, когда от надвигающейся опасности жертва замирает и не может найти в себе силы пошевелиться. От этого ощущения сердце тяжело стучит в груди, готовое замереть так же, как и тело, и это правда был бы лучший расклад.       Это почти не страшно, если не думать и не оборачиваться. Даже если ощущение холода тянется от затылка к копчику, вызывая неописуемую, первобытную дрожь, от которой сводило пальцы. Мысли в голове путались и совсем не вязались, словно от страха в них терялся весь смысл, который исчезал с каждым ударом сердца. Оно, неспокойное и испуганное, набатом отдавало в висках болезненной пульсацией, а в ушах слышался лишь шум от прилившей крови.       Киэльнод тихо выдыхает через рот, когда холодные пальцы касаются его затылка, слабо обхватывая всю шею, заставляя склонить голову ниже. Ему казалось, что в этот момент вся комната, погружённая во мрак, застыла во времени, и только холодные пальцы ощутимо гладили его под сонной артерией, наслаждаясь бьющейся там жизнью.       Убьёт? Стиснет? Вонзит когти?       Холодные подушечки пальцев были удивительно ласковыми, щекоча тёплую кожу, удерживая его на месте, не давая шанса на побег. Это пугало настолько, что Киэльнод затаил дыхание, боязливо застыв на месте. Ему страшно. Он не знает, когда это началось. Он вообще ничего не знает.       — … — шёпот, неясный и далёкий, звучит прямо у уха, и от этого почти тошно. Тошно, но отчего-то немного, наверное, приятно. Словно по позвоночнику прошлась толпа мурашек. — …       Очевидное довольство повисло в комнате как шаль, как невидимая паутина, что оплетала его конечности всё туже и туже, сковывая движения.       Страшно.       Его дрожащей руки успокаивающе касаются, невесомо оглаживая суставы и фаланги пальцев, холодя кожу и выступившие от напряжения вены.       Страшно.       —… — мягкий шёпот снова касается ушной раковины, и от потустороннего, иного дыхания волосы взъерошиваются. Кажется, его просили идти к идеально заправленной постели. Это настолько смутное ощущение, что Киэльнод сомневается, что правильно всё понял. Ему казалось, что через мгновение он потеряет сознание от почти ненормального страха оступиться и всё-таки встретиться взглядами с… кем-то. Шаг за шагом, пока он не упирается в каркас кровати, он не поднимает взгляда от пола. Далее он смотрит куда угодно, но только не на кого-то ещё в этой комнате.       Его легко толкают на холодные простыни, и он жмурит глаза, в кромешной темноте слушая своё сбившееся дыхание. Едва ощутимо кровать прогибается под весом кого-то. Кого-то, кого Киэльноду страшно видеть и узнать. Или не узнать.       Страшно…       — Не… бойся…       Руки холодные, словно сотканные изо льда, забираются под одежду; они проводили самыми кончиками пальцев по тёплой коже, и Киэльнод мелко дрожал, не смея открывать глаз. Его подташнивало от того, как сильно его переполняло чувство неправильности происходящего, и ощущение воздушного удовольствия неприятно кружило голову. Это было отторжением, но в то же время противоположно ему он ощущал незнакомое предвкушение. Это было ощущение неизвестной реальности, в которой он был чужим, лишним, но правильным, идеально вписывающимся, словно кусочек паззла из другой коробки.       Всё, что он знал, — это холодные руки. Пальцы холодные. Воздух холодный. Но ему становилось до головокружения жарко от едва ощутимых, нежных и лёгких прикосновений.       Словно весь мир внезапно оказался под ним, словно вся суть была заключена в простом касании длинных пальцев. Словно небо упало на него всем своим неподъемным весом, вдавливая в кровать до жалобного скрипа суставов.       У Киэльнода кружилась голова и немели конечности.       Нежные касания становились настойчивыми, окутывая его, подобно покрывалу. Как завеса дождя, от которой никуда не деться. Холодные руки не грелись о тепло его тела, но они задерживались под одеждой, заставляя его извиваться. Это почти перестаёт быть страшным, когда его тело ласкали, подобно старинной книге, чьи страницы требовали особого ухода. Почти незаметно одежда с приглушённым шорохом упала на пол, тут же поглощённая темнотой.       Волны странного, неправильного предвкушения всё сильнее топили его в море неясных ему ощущений. Он сам себя не понимал, пытаясь бороться со страхом и накатывающем удовольствием, от которого хотелось взвыть.       Воздух казался горячим и холодным одновременно, и это сбивало его с толку, заставляя жадно хватать воздух ртом. Как если бы он пытался откусить кусок от чего-то, что не мог проглотить. Это доводило до сокращения мышц и медленного горения где-то внизу живота, и все внутренности скручивало в незнакомом жаре, что щекоткой расползался по всему телу. Это отдалённо напоминало боль, но больше было похоже на странное, искажённое наслаждение от самоповреждения. Страшно было понимать, что он отчего-то ждал большего.       Он чувствовал холод, который касался его везде, даже внутри, доставая до самого желудка, и это сводило его с ума. Киэльнод сам не понял, когда, мечась по простыни в попытках спрятаться от подавляющего чувства удовольствия, сдался. Он видел перед глазами звёзды, что шептали ему что-то ласковое, нежное, а затем он чувствовал касание холодных губ. Холодных и нежных, они мягко давили на кожу шеи, а затем, раскрыв рот, острые зубы жадно сжимали его кожу, не прокусывая до крови, а лишь оставляя след. Киэльнод только крепко жмурил глаза и кусал внутреннюю сторону щеки.       Голова кружилась, и он безвольно откинулся на простыни, отдаваясь в объятия холодных рук подобно бурному речному течению. Воды уносили его сознание, что вспыхивало белыми вспышками, и он слабо поднял руку, чтобы попытаться за что-то ухватиться. Простыни были влажными от пота и, кажется, спермы, но его это не волновало. Сейчас ему казалось, словно он обнимает саму смерть. Она баюкала его в своих руках и вела затуманенное сознание куда-то в густую, пугающую тьму, что подобно полотну охватывала собой всё видимое пространство.       Эта тьма, как родная мать раскрыла свои объятия, обещая безопасность и покой, в котором никто не осмелится его искать. И шёпот звёзд становится громче, оглушая до продолжительного звона. Неясная нежность, в которой его топили, была приятной, и он протянул руку верх, уставившись в пустоту за тёмным силуэтом.       В какой-то момент Киэльнод ощутил, как по лицу течёт что-то тёплое, и обнаружил, что жалобно хнычет и плачет, просяще скуля. А ещё он чувствовал кровавый привкус во рту, как если бы случайно прикусил щеку сильнее, чем он делал это ранее. Перед глазами мутно плыл синий цвет, и тело, безвольное и вымотанное, казалось тяжёлым и лёгким одновременно. Почему-то ему вспомнились облака, которые широко раскидывались по синему небосводу. Необъятное небо полностью охватило его разум до тошноты.       Капля за каплей по губам растеклась кровь. Он отвернулся и тяжело выдохнул через рот, вынужденный задерживать дыхание, чтобы не захлебнуться носовым кровотечением. Руки щекотали его кожу, разрядами непонятного удовольствия заставляя его тело послушно поддаваться и дрожать. Глаза непроизвольно закатывались, и он не узнавал собственного голоса, словно связующая нить с реальностью истончилась и оборвалась.       Он чувствовал себя до ужасного восхитительно. Под кожей всё зудело, и каждое следующее касание почти приносило боль. Как птица после долгого полёта, упавшая замертво, разбившись о землю.       — Не бойся, я заберу тебя в место, где ты будешь в безопасности, — голос, бывший далёким и едва слышимым, отчётливо прозвучал у его уха, сопровождаемый лёгким касанием холодных губ.       Шёпот звёзд всё ещё звоном отдавал в ушах, и кровь не переставала течь из носа, заполняя лёгкие железным запахом, однако Киэльнод протянул трясущиеся руки, слабо улыбнувшись с жалким выражением лица.       — Не бойся, ты прожил достаточно, — мягкий шёпот снова коснулся его уха, а холодные руки обняли его, заставляя безвольно опереться на холодное тело.       В глазах почти темно, и тело подрагивало то ли от холода, то ли от чрезмерной чувствительности. Тёмная шаль, сотканная из самой ночи, опустилась на его голые плечи, пряча обнажённое тело от мира, а затем он, наконец, закрыл глаза.       Ему казалось, что он наконец упал в пропасть, где его очень давно ждали.