Красное и сладкое

      Виктор всегда с трудом шёл на компромиссы без видимых для себя исключительно жизненно необходимых причин (исключая свою собственную безопасность), но, поморщив нос и привалившись лбом к чужому плечу, принимал слова Джейса во внимание. Снижал уровень кофеина за сутки, чаще давал себе отдыхать, брал настоящие выходные, проводимые дома, а не в лаборатории. Ворчал, брыкался, фырчал, но сдавался под бесконечно влюбленным обеспокоенным взглядом.       Если ему было всё равно на то, сколько он в итоге проживёт, то Джейсу не было и разбить сердце этому поистине удивительному человеку Виктор просто не мог себе позволить. Медленно ломался под чужими убеждениями, стиснув зубы, чтобы не огрызнуться, понимая, что это лишь забота. Та самая, которой он был лишён едва ли не всю свою сознательную жизнь.       Но это были дела давно минувших дней. Виктор задумчиво потёр висок. Видимо, старый кабинет, куда он на время сессии отселился, навевал время от времени такие же старые воспоминания.       Рабочий день заканчивался ровно в шесть часов вечера и ни минутой позже. Если раньше Виктор мог себе позволить задерживаться хоть сутками в лаборатории и за проверкой студенческих работ, то точно не сейчас. Ему по прежнему было куда комфортнее работать в одиночестве по ночам, бормоча себе под нос свои же размышления и комментируя свои действия, но теперь это плохо сказывалось не только на его здоровье. Точнее, этот образ жизни всегда был губительным, но Джейс, взявшийся искоренять из него мазохисткую привычку упахиваться до потери сознания, крайне в этом преуспел.       Колокол оповестил о начавшемся отдыхе. Папка с документами захлопнулась в тот же момент. Осталось найти Джейса и вытащить из работы уже его.       Нашёлся он, справедливости ради, быстро, всего-то во втором месте куда заглянул Виктор — в учительской. Ровная спина, сосредоточенный взгляд и быстро пишущая ручка выдавали в Джейсе напряжение куда красноречивее приподнятых плеч и закушенной губы. Виктор прислонился плечом к дверному косяку. Джейс, не отрываясь от проверяемой им работы, поднял в его сторону палец:       — Дай мне минутку, я почти всё.       — Не ты ли говорил мне, что работа только в рабочие часы? — Виктор отлип от двери, приближаясь к Джейсу с тихим стуком трости. Бедро начинало ныть под вечер, особенно после целого дня сидения, но это была плата за его выбор студентов, а не стояния у верстака сутками напролёт. Не самая большая цена за образование их подрастающего поколения.       Джейс улыбается, но не отвечает. Виктор перегибается через его плечо, невольно принюхиваясь. Пахнет выпитым чаем и природным углём от сгоревшего дерева. Никакого кофе. Виктор довольно прищуривается.       — Всё, — ручка щёлкает и Джейс закрывает исписанные бумаги, убирая их в папку на краю стола. Виктор поднимается обратно и отходит в сторону, протягивая Джейсу руку. Тот смеряет её долгим взглядом и встаёт сам. Виктор пожимает плечами и убирает её обратно в карман. — Завязывай, я не хрустальный, не рассыплюсь.       — Это если не знать куда тебя бить, — с умным видом отвечает ему Виктор и скалит едва выдающиеся бетовские клыки в улыбке. Джейс прибирается на столе и задвигает стул.       — Сомневаюсь, что кому-то захочется меня ударить. Ну, кроме Джинкс, думаю.       — Ты слишком плохого мнения о Джинкс.       — Факт моей беременности никак не помешает ей сломать мне нос при удобном случае.       — Ставлю, что она выше этого.       — Именно поэтому тебя выгнали из Зауна — ты очень плох в ставках, — улыбается ему Джейс и Виктор закатывает глаза. Умник.       На улице сухо и по-летнему тепло. С ними прощаются немногочисленные студенты и работники, которые попадаются по пути. До дома семнадцать минут их неспешной прогулки. Десять, если бы они спешили, но они никуда не спешат. Ну, может, только совсем чуть-чуть из-за бедра Виктора.       «Беременность тебя бы добила» как-то сказал ему Джейс в один из разов, когда Виктор в первом триместре помогал ему переживать ужасы утреннего токсикоза. Тогда он сказал это из плохого настроения и потом извинялся за это, но Виктор никогда не обижался на правду. Особенно, когда её говорил Джейс. Если его убивает одно только длительное сидение, что с ним сделала бы омежья чувствительность? На пятом месяце Джейс держался молодцом, но у него начинала время от времени ныть поясница, даже учитывая всю его физическую подготовку.       Виктор тихо наслаждался своей жизнью беты и принимал лекарство против судорог.       Джейс останавливается около продуктового. Потом продолжает движение. Потом снова останавливается и оборачивается. Виктор опирается на трость и спокойно спрашивает:       — Что?       — Я пытаюсь решить, гранат или апельсин.       — Сейчас сезон ягод. Лучше их.       — Тогда-а-а… — Джейс задумчиво смотрит на витрину; Виктор отходит с середины тротуара и остаётся терпеливо ждать чужого решения. — Может, клубники?       В итоге они покупают килограмм клубники, два граната и три больших апельсина. Джейс отказывается отдавать пакет, несмотря на все препирательства и, в конечном итоге, Виктор сдаётся. Если его муж выглядит как дракон, охраняющий свои сокровища, он не будет играть в героя и оставит эти золотые горы в его руках.       Это выглядит забавно со стороны или странно, но в любом случае им обоим всё равно. Под формой Академии, слабо что-то скрывающей, хорошо видно растущий живот Джейса. Люди одаривают его сочувствующими и понимающими взглядами, замечая несчастный пакет. Виктор их привычно игнорирует. За годы становится всё равно.       Дома они занимаются привычной рутиной. Виктор растирает ногу после ортеза и разминает спину по разработанной для него методике, Джейс копошится на кухне, успокаивая себя готовкой (спасибо Химене за семейные привычки). И пока Джейс не пускает в свою святую святых, Виктор рассматривает домашние чертежи, над которыми ещё можно поработать.       Чай в кружке, стоящий на столе ещё с самого утра, холодный и горчит, но Виктору хватает и его, чтобы смочить горло. Пальцы снова оказываются вымазаны в графите, а бедро очень просит пощады, но Виктор больше заинтересован в проектировке хорошей детской колыбели, а не отдыхе.       Через полчаса остатки чая заканчиваются и приходится, всё-таки, закончить на сегодня. Виктор выбирается из-за стола и медленно идёт на кухню, замирая где-то на пороге.       Закатные лучи ласково скользят по профилю Джейса, подчеркивая его смягчившиеся из-за берменности и набранного веса черты лица, путаются в его волосах и падают на раскрытую книгу, которую тот читает. Одна за одной ягоды клубники исчезают у него во рту, пока пальцы перелистывают страницы. Домашняя одежда свободная, скрывает округлость живота, но его прямая спина напоминает об этом. Виктор понимает, что перестал дышать.       — Ты чего? — Джейс отрывается от книги и Виктор остро ощущает нехватку кислорода.       — Ничего, — он ставит кружку на край раковины и подходит к Джейсу, приобнимая его со спины. — Любуюсь.       Этого ответа вполне хватает, чтобы его муж вернулся к чтению и клубнике, уже заметно поуменьшевшейся в объемах на тарелке. Виктор кладёт голову ему на плечо, почти также, как на работе, но совершенно по-другому. Теперь он может себе позволить провести носом по пахучей железе и насладиться любимым ароматом сполна. Ладони удобно устраиваются на животе и хочется его потискать, как обычно за круглые животики люди тискают пушистых котов.       На кота Джейс не очень походил, а вот на заласканного пса — очень даже. Был бы у него хвост — уже вилял бы им вовсю.       — По-моему, ты не совсем любуешься, — замечает Джейс, снова отвлекшись от книги.       — Да, — просто соглашается Виктор, никуда не убирая ни руки, ни свой ненадышавшийся нос. Джейс подносит ему к губам клубнику и он послушно её съедает. Сладкая, но не приторная. Поддавшись какой-то сентиментальности момента, он добавляет: — Тебе идёт.       — Моя домашняя рубашка?       — Беременность.       Джейс тихо смеётся, прикрывая книгу, и для Виктора нет звука прекраснее. Потому что Джейс и без того знает, насколько муж им очарован.