Few Mercies For Fools

Дважды в жизни Томми выносили на руках. Первый раз – три года назад, осенью, гораздо более ласковой, чем нынешняя. Он помнил то время отчетливо: вой выстрелов, рвавший барабанные перепонки, скрежет стали, словно сама смерть точила косу. Тогда сослуживец, чьего лица не разглядеть в багровой пелене крови, стекавшей с ресниц, поднял его там, где Томми споткнулся о саму судьбу. Не прошло и мгновения, как вторая волна кавалерии Л'Манбурга, с грохотом обрушилась на поле, превращая павших врагов и союзников в кровавое месиво. Словно можно было что-то понять, различить, сквозь эту пелену агонии и буйства мятежных зелий. Томми дернулся в руках солдата, судорожно вцепившись в край его нагрудника, пока тот не опустил его на землю, обнажил клинок и не ринулся обратно в ад битвы. Томми поплелся следом, едва волоча ноги, пробираясь сквозь тела, с дрожью в коленях. Он до сих пор видел это поле, стоило лишь сомкнуть веки. До сих пор чувствовал его тошнотворный запах, когда смывал кровь со своей формы. И когда его подхватил тот солдат, в голове пульсировала лишь одна мысль: «Что я буду делать, когда меня снова бросят на эту землю?» Ответ, конечно, был прост: встать. Подняться на ноги, желательно без чужого клинка, торчащего из ребер. Таков был суровый закон войны. Помоги товарищу, если есть время, а если нет – оставь его на волю судьбе. Отряхнись. Встань, даже если рядом нет никого, кто бы вытер тебе слезы – а так и было большую часть времени. Но теперь Томми несли во второй раз, и он едва помнил, как оказался здесь. Едва уловимое, но достаточное, чтобы ледяной ужас пронзил его насквозь. Он напрягся, пытаясь согнать оцепенение, но рациональная часть разума взяла верх, и несущий его человек остановился. Томми затаил дыхание, стараясь не шевелиться. К счастью, лицо было скрыто под пологом плаща, но дрожь тела скрыть было невозможно. Он, должно быть, дрожал довольно долго, потому что мужчина, – Томми понял это по тихому ворчанию, – перешагнув через какое-то бревно, продолжил свой путь. Томми приоткрыл опухшие веки и увидел мелькающие мимо осенние листья, размытые утренним солнцем, и край серо-зеленого плаща. Чем яснее становилось сознание, тем труднее было сдерживать стоны боли с каждым шагом. Лодыжка горела огнем – единственная часть тела, что не дрожала от холода. Он мог поклясться, что лезвия ловушки все еще торчали в его плоти, судя по тому, как она пульсировала, а боль разливалась по всему телу. Когда мужчина остановился, Томми не смог удержаться и открыл глаза. Мгновение он не замечал ничего, кроме глухого звука шагов, отчего-то более твердого, чем грязь и листва. Когда они повернули, он увидел причину этого звука – небольшой мост без перил, перекинутый через сухой, выложенный камнем ручей. Мужчина неожиданно ослабил хватку, и Томми качнуло, он судорожно вцепился пальцами в его хлопковую рубашку. На мгновение дыхание перехватило, он ожидал, что его сбросят на каменную дорожку внизу. Да, Томми падал много раз, бесцеремонно и больно, но сейчас он едва мог пошевелить руками, и падение сейчас наверняка обернулось бы переломом одной из хрупких костей. Если бы ему не повезло, этой костью мог бы стать его череп. Но мужчина ничего не сделал, лишь помедлил, и Томми успел закрыть глаза, услышав шорох плаща, когда тот потянулся, чтобы поддержать его за затылок. Нет, не схватить. Удержать? — Уилбур, — позвал мужчина, заставив Томми вздрогнуть всем телом. Если он и не знал, что Томми очнулся, то теперь сомнений не осталось, и от этой мысли бросило в холод. Мужчина просто прижал Томми к себе, пошевелился и постучал обо что-то. О дверь? Томми не осмелился открыть глаза, чтобы проверить. Слабый шорох был единственным предупреждением перед тем, как что-то – да, должно быть, это была дверь, – распахнулась. — Ты опоздал, — произнес голос. — Я думал, ты… — он осекся на полуслове. — Кто это, черт возьми? — Вскипяти немного воды, — был единственный ответ. Томми напрягся, когда мужчина шагнул вперед, слабые проблески рациональной мысли были заглушены всплеском адреналина. Это должно быть мятежное логово. Никому не разрешалось носить меч без соответствующей формы, а зелено-бежевый наряд был далек от синих, белых и красных тонов. Ни один честный гражданин не строил свой дом так далеко в лесу. Любой здравомыслящий поселялся ближе к городам, как для защиты, так и в знак своей лояльности. Все, кто жил вне закона, были повстанцами. В форме, которую носил Томми, он был врагом. И повстанцы не приводят солдат в свои дома с благими намерениями. Все эти мысли вихрем пронеслись в голове Томми и вырвались наружу, когда мужчина переступил порог дома. Он не позволит себя затащить внутрь без боя, не собирался вечно лежать без сознания в этих руках. И с самым громким криком, на который было способно его сорванное горло, он дернулся в сторону, ударив обеими окровавленными кулаками в грудь мужчины. На какой-то ужасающий миг он не упал, мужчина вцепился в форму Томми, когда тот соскользнул на землю. Но как только ноги коснулись деревянного пола, острая боль пронзила лодыжку, и Томми, спотыкаясь, побрел прочь от дома. Это было бессмысленно, он знал это. Но дело было не в побеге. Когда рука мужчины легла на ноющее плечо, Томми развернулся, намереваясь ударить его в лицо. Его остановили две вещи. Первой, как и ожидалось, было головокружение, лишившее его зрения и равновесия, отведя удар в сторону. Второй – сам мужчина. Вернее, выражение его лица: нахмуренные брови, смягчающие серо-голубые глаза. Светлые пряди, выбившиеся из-под шляпы с широкими полями, почти такие же, как у Томми. Конечно, Томми не стал бы колебаться, если бы ударил этого человека из-за его нежного взгляда. Головокружение было истинной причиной заминки, оно заставило его споткнуться и рухнуть на мощеную дорожку. Но Томми не сдавался. Он слепо размахивал руками, нанося удары, пока мужчина пытался схватить его за плечи, шипя: — Убери свои гребаные руки от меня, сука, ублюдок… — Фил, — раздался голос. Мужчина обернулся, его хватка ослабла ровно настолько, чтобы Томми смог вырваться и перекатиться на бок. Однако, сделав несколько неуверенных шагов, он снова упал на землю, ударившись лицом о камень. — Лежи спокойно, — сказал мужчина ровным голосом. Томми и не думал. Он оттолкнулся здоровой ногой и отполз назад. Мужчина, все еще стоявший, просто вздохнул и сделал шаг к нему. — Отвали, — сплюнул Томми, оглядываясь. Вокруг небольшой полянки не было ничего, кроме деревьев, и никаких инструментов, которыми он мог бы воспользоваться, среди аккуратных грядок в саду рядом с домом, который больше походил на коттедж. — Уилбур, — сказал мужчина, поворачиваясь к другому. Мужчине чуть старше Томми, с каштановыми волосами, в отличие от Фила. — Воды. Кипяток. Тот колебался. — Кто это? — спросил он. — Солдат. Раненый солдат. — Фил опустился на колени рядом с Томми и, не отводя взгляда, произнес: — А теперь неси воду. Уилбур скрылся в коттедже, бросив на Томми последний напряженный взгляд, и Томми остался сидеть, глядя на Фила, тяжело дыша. Фил переступил с колен на корточки и сел рядом с Томми, скрестив ноги. — У тебя начнется заражение, если уже не началось. Я могу обработать рану. — С какой стати? — огрызнулся Томми, отдергивая ногу. — Просто заткнись и убей меня. Что-то промелькнуло в глазах Фила. — Я не собираюсь этого делать. Несколько дней покоя для твоей лодыжки, и я верну тебя туда, где нашел. — Чушь собачья. Это самое глупое, что ты мог сделать. — И почему же это глупость? В голове Томми пронеслось слишком много мыслей, чтобы их перечислить. Этот человек собирается убить его, в этом не было никаких сомнений. Как не было никаких сомнений в том, что Томми – жалкий дурак. Эта мантра помогла ему пережить ночь, но это была ложь, и теперь он умрет. В лесу он не знал, что именно его убьет. Но теперь знал: этот человек в мягком плаще и с мягкими глазами. Томми уже не так боялся. Так почему бы не подтолкнуть его к этому? — Потому что я знаю, где ты живешь, мятежный ублюдок, — выплюнул он. — Я знаю, где мы находимся. Ярости Томми хватило, чтобы скрыть неуверенность, проскользнувшую в голосе. Да, он знал, где они находятся. Он чувствовал это пульсирующее притяжение в голове, гудящее между севером и югом. Но мужчина не мог этого знать, и Томми пришлось довольствоваться ложью. — Я не спал все это время, сука. Должно быть, этого было достаточно. Фил отшатнулся, опустившись на одно колено. — Это невозможно. — Да неужели? — прошипел Томми. — Ну, вот оно как. Ты чертовски глуп. Неужели ты и вправду думал, что тащить солдата в свой дом – хорошая идея? Фил не ответил, и они остались сидеть в относительной тишине, дыхание Томми отказывалось замедляться. Все болело. Ему хотелось рухнуть на землю, свернуться калачиком и прижать окровавленные пальцы к трепещущему сердцу, ожидая, когда оно остановится. А еще больше он хотел, чтобы этот человек обнажил свой меч и вонзил его в это бесполезное сердце. Но руки Фила даже не дрогнули, когда он потянулся к ножнам. Томми был слишком занят, следя за оружием, чтобы заметить, как мужчина наклонился вперед и просунул руку под его колени. Другая рука скользнула за спину, бережно приподнимая его. — Чтоб вас черти взяли! — Томми выплюнул слова, словно ядовитые плевки. Он попытался вывернуться из захвата, но мужчина, словно хищник, предугадал его движение. Мощной рукой обхватил дальнее плечо, а другой уперся в бедро, лишая свободы. Томми проклинал его на чем свет стоит, пока его тащили к дому, словно мешок с мусором. Фил останавливался лишь на мгновение, чтобы перехватить добычу поудобнее. — Принеси чистое одеяло на стол, — бросил мужчина, входя в дом. Его голова повернулась к кому-то, кто маячил в полумраке. Уилбур, второй из похитителей Томми, стоял у дровяной печи, склонившись над кастрюлей с клокочущей водой. Мальчик шмыгнул в другую комнату и вернулся с одеялом, которое молча расстелил на кухонном столе. — Слабительное и мази, — добавил Фил, не поворачивая головы. — И инструменты. Простерилизуй их. — Что, черт возьми, все это значит? — пробормотал Томми, поморщившись, когда мужчина опустился на землю, удерживая его на коленях. — Отвечай, старый хрыч! — Мне тридцать четыре, — тихо усмехнулся мужчина. В его голосе промелькнула тень печали. — Да плевать! Что за инструменты? Что за слабительное и… — Вот, — раздался голос Уилбура. Он протиснулся в дверной проем и вошел на кухню, ставя на стол железную коробку. Металл отозвался зловещим лязгом. Томми отчаянно извивался в стальной хватке Фила. — Что это, мать твою? — хрипло выдохнул он. Стол. Кипящая вода. «Инструменты». В голове вспыхнули страшные картины. Он знал, что задумал этот человек, потому что армия поступала так со всеми пойманными повстанцами. Пытки. Очевидно, смерть была не самым худшим исходом. — Принеси слабительное, пожалуйста, — сказал Фил, кивнув Уилбуру. Тот подошел, протягивая бутылку с мутной, зловеще мерцающей жидкостью, цвет которой Томми не мог разобрать. В его глазах мелькнуло секундное колебание. В этот момент Фил крепче обхватил плечи Томми, прижав к своей груди. — Открой рот, пожалуйста, — мягко попросил он. Губы Томми скривились в гримасе отвращения. — Пошел ты… Рука Фила молниеносно оказалась у его губ. Большим пальцем он надавил на верхние зубы, удерживая рот открытым, а другой рукой обхватил подбородок. Все попытки вырваться были тщетны. Сердце бешено колотилось в горле, словно птица в клетке. Другой мужчина опустился на колени рядом с ними. Томми скосил взгляд на Уилбура. Бутылка была уже открыта, и горлышко коснулось его нижней губы. Стекло звякнуло о стучащие зубы, и при каждом бесполезном движении челюсти жидкость выплескивалась наружу. Уилбур помедлил. — Сколько? — тихо спросил он. — Я скажу, когда хватит, — ответил Фил, не отрывая взгляда от лица Томми. Один резкий наклон бутылки, и Томми закашлялся от густой, мерзкой жижи, обволакивающей его язык. В следующее мгновение рот наполнился этой гадостью, она стекала по губам, словно яд. Фил накрыл рот Томми рукой, не давая выплюнуть, пока Уилбур отводил бутылку назад, следя, чтобы ни одна капля не пропала даром. — Глотай, — твердо сказал Фил, сжимая его щеки. — Это не больно. «Да пошел ты к черту», — хотел сказать Томми. В его паникующем сознании не нашлось ругательства лучше, но это не имело значения – он все равно не смог бы произнести ни слова. Но зелья? Должно быть, именно этим и была эта жидкость, судя по тому, как она шипела на языке, посылая искры по его вкусовым сосочкам. Нет, он не станет пить эту дрянь. Он знал, на что способны зелья, испытал их действие на себе в боях с повстанцами. В основном это был яд, от которого корчишься на земле, беспомощный и терзаемый болью. Однако он слышал слухи и о других зельях, и они пугали его больше, чем мысль о боли. О тех, что могли развязать язык для допроса, тех, что могли вселить такой ужас, что он навсегда сойдет с ума. Участь хуже смерти становилась все более и более реальной. Другая рука Фила легла на шею Томми. Он вздрогнул, когда мужчина провел мозолистыми пальцами по его горлу, раз, другой, пока Томми инстинктивно не проглотил немного смеси. Жар волной прокатился по телу. Руки задрожали, а затем бессильно опустились по бокам, словно налитые свинцом. Он закашлялся, уткнувшись лицом в ладонь Фила, горло свело от остатков проглоченной жидкости, а остальное застряло, заблокированное языком. Когда приступ кашля стих, Фил повторил процедуру, крепко удерживая Томми, несмотря на его отчаянное сопротивление. С каждым глотком тело Томми тяжелело, мышцы отказывались слушаться, скованные вялостью, охватившей его кожу. Слабость. Теперь это имело смысл. Конечно, солдаты-повстанцы предпочитали яд, но Томми уже испытывал это ощущение, хотя и не в такой сильной форме. Оно замедляло взмахи мечей армии, заставляло опытных солдат с трудом перезаряжать винтовки отяжелевшими пальцами. И теперь оно заставило его расслабиться в объятиях мужчины, несмотря на то, как отчаянно он хотел убежать. — Все будет хорошо, — пробормотал Фил. Он встал, задержав руку на голове Томми, и бережно уложил его на накрытый одеялом стол. — Это просто мера предосторожности, обещаю. Без этого ты только навредишь себе. «И ты собираешься причинить мне боль с помощью этого», — Томми скосил глаза на железную коробку, лежащую рядом, не в силах повернуть голову больше чем на несколько сантиметров. Рука Фила обхватила его икру, прижимая ноги Томми к столу. Томми вздрогнул, но даже его инстинктивные судороги замедлились, и он лишь слегка дернулся, пытаясь вырваться из рук мужчины. Этого было недостаточно, чтобы сдвинуться хотя бы на дюйм, не говоря уже о том, чтобы помочь ему избежать того, что должно было произойти. — Ножницы, Уил, — сказал Фил. Мальчик, который все это время находился где-то рядом, достал что-то из кипящего котла и протянул Филу. — Тебе что-нибудь нужно? Может, попытаться найти Техно…? — Нет, — отрезал Фил резче, чем обычно. Он покачал головой и повторил мягче: — Нет. Просто… иди подготовь комнату в кладовке. — Комнату? Как долго мы собираемся держать здесь этого мальчишку? «Не мальчишку», — подумал Томми, и его губа скривилась в подобие ухмылки, обнажая ряд зубов. — Столько, сколько потребуется, — ответил Фил. Уилбур коротко выдохнул и исчез из виду. Через мгновение Фил встретился взглядом с Томми. — Мне нужно снять с тебя ботинок. Прости, но будет больно. Зелье должно притупить боль, но мне нужно снять его и промыть рану. «Промыть рану?» — хотел сказать Томми. «Нет. Не трогай ее, черт возьми. Я сам обо всем позабочусь». Но слова не шли, и мужчина открыл ножницы с тихим металлическим скрежетом, просовывая одно лезвие в ботинок Томми. Томми хотел закричать, но единственным звуком, который ему удалось издать, был слабый стон. Ножницы щелкнули, лезвия заскрежетали по множеству порезов под хлопковыми шнурками. С каждым новым порезом становилось только хуже, кожа отслаивалась от старых засохших струпьев, и по оголенной плоти ноги стекали горячие струйки крови. Томми не знал, сколько времени потребовалось Филу, чтобы вытащить ножницы, но звук металла, ударившегося о стол, заставил его желудок сжаться. Мужчина взялся за подошву ботинка и стал стягивать его короткими движениями вперед-назад. Наконец ботинок полностью соскользнул и с глухим стуком упал на пол. Впервые Томми обрадовался, что в армии не выдают носки – конечно, мозоли были обычным делом, и у Томми было множество мозолей, но это был бы еще один слой, который нужно было срезать. С другой стороны, это был бы еще один слой между ним и Филом. Хотя его голова продолжала бессильно раскачиваться из стороны в сторону, Томми все равно видел красную массу, покрывавшую его правую ногу. Глубокие порезы опоясывали лодыжку, такие багровые, что казались почти черными. Из некоторых все еще сочилась кровь, свежая, только что разорванная кожа сочилась каплями прозрачной густой жидкости. Фил отошел в сторону и открыл ящик, повернувшись спиной к Томми. Через мгновение он повернулся обратно, окуная полотенце, которое держал в руках, в кипяток. — Как тебя зовут? — спросил он, взглянув на Томми, когда опускал ткань в воду. — Или, скорее, как мне тебя называть? У Томми не было сил произнести свое имя, да он и не стал бы его называть, даже если бы был здоров. Но у него хватило сил на два слова – единственные слова, которые он собирался произнести, пока этот человек будет играть в свои игры. — Пошел ты. — Ты похож на… Хм, может быть, на Бена? — сказал Фил, игнорируя оскорбление и вытаскивая полотенце. Вода с шипением стекала по краю кастрюли. — Адама? Коннора? — Заткнись, сука, — пробормотал Томми невнятно. Улыбка мужчины стала натянутой. — Извини. Подумал, что тебе захочется о чем-то поговорить. Возможно, чтобы отвлечься. — Он выжал полотенце и снова свернул, прежде чем встретиться взглядом с Томми. — Это будет больно, но после этого станет легче. Я обещаю. «Перестань давать обещания. И перестань меня предупреждать». Томми в последний раз взглянул на свою израненную ногу, а затем зажмурил глаза. Он не собирался давать волю слезам и не хотел смотреть, как полотенце скользит по его разорванной коже. По опыту он знал, что от этого боль только усиливается. Фил, несмотря на свои мягкие слова, не сдерживался. Одной рукой он удерживал ногу Томми, а другой глубоко втирал полотенце в первую рану. Томми судорожно вздохнул, его ноги задергались, когда он попытался отстраниться от острых, как нож, уколов боли. Это было хуже, намного хуже, чем он ожидал. Грубая ткань полотенца соскребала каждый защитный слой плоти и крови. — Остановись, — прохрипел Томми. — Пожалуйста. — Прости, — тихо ответил Фил, но боль не утихла, а переместилась на следующую рану. Томми напрягся до предела. Он часто и с трудом глотал воздух, прижимаясь щекой к одеялу в том месте, куда упала его голова. Одна предательская слеза, а за ней и другая, скатились вниз и пропитали ткань, оставляя холодные следы на его разгоряченной коже. Это зелье, этот проклятый, дьявольский трюк мятежников, сделало его таким слабым. Томми даже не мог сжать челюсти, не мог сдержать короткие, пронзительные стоны, вырывавшиеся из его груди на выдохе. И вот все было кончено. Полотенце отодвинулось от порезов, скользнув по подошве ноги Томми и стряхнув с нее капли крови. Полотенце больше не было обжигающе горячим, оно приятно согревало липкую кожу. Его дыхание, все еще поверхностное, стало ровным, едва сдувая пряди волос, упавшие на его потрескавшиеся губы. — Хорошая работа, солдат, — голос звучал откуда-то издалека, в нем не было и намека на насмешку. Что-то прижалось к краю верхней раны. Игла, понял Томми, когда нить стянула края порезов. Едва ли она даже проткнула воспаленную кожу. Томми не шелохнулся, когда игла исчезла, уступая место обжигающе холодной мази, которую мужчина втирал в его раны мелкими, осторожными движениями. Сначала пришло онемение, а затем такое блаженное облегчение, что Томми едва сдержал слезы. Почти. Если пытки его не сломили, то уж ласковый плен точно не должен был. Прайм свидетель, доброта не двигала этим человеком. Что-то мягкое обвилось вокруг лодыжки Томми, но темнота за веками манила все сильнее. Лишенный боли, он дрожал, обессиленный, последние капли адреналина испарялись вместе с липким потом, покрывавшим его тело. Почти не двигаясь, Фил разжимал сведенные судорогой пальцы Томми, отводя их от одеяла. Грубое полотенце вернулось, скользнув по ладони, оцарапав израненные кончики пальцев. Было больно, обрывки кожи цеплялись за ткань, но Томми цеплялся за боль, как за спасительную нить, не дающую ему окончательно утонуть в наступающей дреме. — Что привело тебя в лес? — спросил Фил. — Я знаю, что армия где-то рядом, но почему ты один? — Не скажу, — Томми приоткрыл глаза, щурясь, глядя на мужчину. — Что ты хочешь мне сказать? — Да пошел ты. — Что, если я отвечу на твои вопросы? Томми усмехнулся. — Ты просто соврешь. — И ты бы поступил так же, верно? Томми лишь хмыкнул в ответ, а затем добавил: — Может, просто отпустишь меня? Я вернусь к своим, и ты забудешь обо мне. Теперь слова давались ему легче, действие зелья ослабевало, мышцы напрягались. Но у него по-прежнему не было ни единого шанса на побег, кроме этой бесполезной болтовни. Какой же он идиот! Ему нечего было предложить, никакой информации, которая могла бы спасти его. Этот человек был бы полным кретином, если бы отпустил его. — Конечно, — вздохнул мужчина. — Чтобы ты мог донести? Раскрыть, где живет моя семья? Томми отвел взгляд, стиснув зубы, пока Фил накладывал повязку на его изуродованные ногти. Он должен был предвидеть, что его ложь обернется против него. Конечно, он мог бы просто рассказать правду, но мысль о том, чтобы признаться, откуда он узнал… Нет. Даже от одной этой мысли желудок сводило судорогой. И он не мог вернуться в армию. Даже если, по какому-то чуду, они еще не знали о нем? К дезертирам относились хуже, чем к мятежникам. — Я тебя понесу, — сказал Фил, завязывая бинты на запястьях Томми. Томми отвернулся, когда мужчина просунул руки ему под спину, зажмурился, стараясь не поморщиться. Мягкая ладонь снова легла на его пульсирующую голову, пока Фил шел по дому, останавливаясь перед чем-то, чего Томми не видел. — Все готово, Уил? — позвал он. — Да, — последовал ответ. — Он… он в сознании? — Да. Сейчас спущусь. Фил спустился по лестнице, его ботинки глухо стучали по камню, и теплый свет гостиной за его спиной мерк с каждым шагом. Добравшись донизу, Томми оторвал голову от груди мужчины и прищурился, пытаясь разглядеть детали комнаты. Стены и пол были выложены булыжником, и вся комната была заставлена полками с банками и коробками, которые спешно сдвинули, чтобы освободить место для раскладушки, задвинутой в дальний угол. Уилбур стоял там, держа в руках что-то, что тускло поблескивало. Наручники, привинченные к скобе в стене. — Это просто мера предосторожности, — сказал Фил, но Томми уже не слушал. — Не смей, черт возьми, втягивать меня в это дерьмо. Я тебе покажу, я клянусь… Фил уложил Томми на койку, придерживая его одной рукой за спину и прижимая его руки к бокам. Одно резкое движение – и рука Томми вырвалась, бешено дернулась, но Фил мгновенно защелкнул наручник на его запястье, и замок с лязгом зафиксировался. — Поднимайся наверх, Уил, — сказал Фил. — Мне нужна минута. — Зачем? Если ты просто собираешься вернуть его, то к чему вся эта возня? — Челюсть мужчины напряглась, когда он посмотрел на Томми, который ухмыльнулся в ответ. — Просто верни его сейчас, не держи его в нашем гребаном подвале… — Уил, — резко сказал Фил. — Поднимайся наверх. Мы поговорим позже. Брюнет фыркнул и затопал по лестнице. Фил вздохнул, нахмурившись, и повернулся к Томми. — Поспи немного. Я знаю, ты давно не спал, и сомневаюсь, что вообще высыпался. Если тебе что-нибудь понадобится, просто позови. Я буду поблизости. — Ладно, — сказал Томми. — Мне нужно, чтобы ты снял эти чертовы наручники. Фил поджал губы. — Ты же знаешь, я не могу. — Тогда… тогда… — Томми замолчал, не в силах возразить. "Проверенный и надежный", – подумал он, процедив: — Отвали, — с обескураживающим отсутствием убежденности. Фил не ответил, разворачивая одеяла в конце койки. — Ложись. — Не натягивай эту дрянь мне на голову, — пробормотал Томми. — Мне жарко. Фил замер на мгновение, затем протянул руку. Томми отпрянул, зашипев от боли, и ударился спиной о каменную стену. Фил отступил. — Мне нужно измерить тебе температуру, — сказал он, встретившись взглядом с Томми, прежде чем приложить тыльную сторону ладони ко лбу Томми. Несмотря на страх, охвативший его, Томми с трудом удержался от желания прижаться к благословенно холодной коже мужчины. — Черт, — пробормотал мужчина, убирая руку и шаря в карманах плаща. — Где мой… Томми настороженно наблюдал за мужчиной, который что-то вытащил. Перо, привязанное к крошечной чернильнице. — Какого черта ты делаешь? — спросил Томми. — Собираешься написать любовное письмо? Он вздрогнул, когда Фил протянул руку, но, прижавшись спиной к стене, Томми некуда было деться, пока мужчина вытирал его лоб рукавом. Прикусив нижнюю губу, мужчина окунул перо в чернила, высушил его о край флакона и наклонился над Томми. — Что ты делаешь? Ответь мне, старик. Какого черта ты… Перо коснулось его лба легкими штрихами, оставляя ледяные пятна на только что высохшей коже Томми. Длинный росчерк, затем короткий, плавная кривая и ряд точек. Томми выгнулся, когда чернила стали холодными, а затем достаточно горячими, чтобы проникнуть сквозь кожу, издавая серию похожих на колокольчики трелей, разносящихся внутри его черепа. — Это должно сбить жар, — пробормотал Фил, отстраняясь. Так и случилось. Жар схлынул, унося с собой тепло из тела Томми. Мгновение – и все прошло. Губы Томми беззвучно шевелились, пока он слишком медленно подбирал слова, чтобы высказать свою мысль. К тому времени мужчина уже встал, и его плащ тихо зашуршал по булыжному полу. И со словами «Спокойной ночи» он начал подниматься по лестнице. "Я должен был догадаться". Эта мысль слишком часто приходила в голову Томми. Слишком часто, чтобы не умереть после каждого глупого решения, которое он принимал, после каждого промаха в бою, который должен был стать его концом. После каждого плана, который он строил и который заканчивался пламенем или ударами кнута. Каждый раз, когда он прятался в своей палатке, используя шум дождя и свою потрёпанную куртку, чтобы заглушить рыдания. Он должен был знать, должен был быть достаточно умным, чтобы заметить признаки, должен был принять меры, чтобы защитить себя, все спланировать заранее. И на этот раз. Все улики были налицо. Зелье, уединенный коттедж, плащ мужчины, мазь, которая слишком хорошо обезболивала, чтобы быть натуральной. Это были не просто мятежники. Это были ведьмы. С этими словами дверь в подвал закрылась, погружая комнату в бесформенную тьму.