Вдвоём

Гокудера рано понимает – его мозг близок к гениальному. Он читает, запоминает, решает сложнейшие уравнения в уме быстрее, чем сверстники или некоторые взрослые. Легко схватывает все многочисленные уроки: математика, история, шахматы, фортепиано. Не становятся проблемой и языки – он быстро осваивает не только родной итальянский, но и английский с японским. Чем старше он становится, тем сложнее становится его внутренняя система: он предугадывает шаги, просчитывает вероятности, выстраивает стратегии. Он думает иначе. Всегда. Видит закономерности, которых не замечают другие, и гордится этим, когда любимая преподавательница по фортепиано хвалит его. Она – единственная, кто дарит ему тепло, и он обожествляет её. Гокудера рано понимает – его мозг пытается саботировать его жизнь всеми силами. Любимая преподавательница по фортепиано оказывается его матерью. После её смерти он остаётся один в чужом доме – бастард, позор, ошибка. И его интеллект не значит ровным счётом ничего. Он не помог ему, не спас. Вместо этого он не даёт спать, есть, дышать. Мысли лезут под кожу. Голова искрится, как перегруженная сеть. Взрослеющий Гокудера может гениально рассчитать тысячи уравнений и сотни взрывов – но не может понять, зачем просыпается по утрам. Не умолкающая ни на секунду голова доставляет постоянную боль, заставляет метаться и выть в подушку. В восемь лет Гокудера сбегает из дома, а в десять его мир переворачивается, потому что мысли внезапно затихают. Поначалу ему кажется, что он оглох. Дезориентированный, он вертит головой, пытаясь понять, что произошло, и падает обратно на землю. На целые мили вокруг – благословенная тишина, парализующая мозг. Он пялится глазами в небо так, будто видит его впервые, будто впервые видит хоть что-то кроме себя самого. Всё тело – сплошной ожог после неудачного взрыва, каждая рана болит, и Гокудера понимает – вот оно. Вот, что блокирует все его мысли. Наконец-то. Он тренируется больше, неумолимо и до последнего вздоха, доводя себя до переутомлений и потери сознания. Не спит ночами, в долгожданной тишине пялясь в потолок до тех пор, пока перед глазами не темнеет. Гокудера не умеет облекать эмоции в слова – вместо этого он сразу бросается к действиям, агрессивным, разрушительным. Он переосмысливает всё подряд, постоянно себя грызёт – и глушит задолбавший мозг болью. В четырнадцать, когда тело становится выносливее и упрямее, Гокудера открывает для себя лезвия. Это удобнее – особенно когда места для тренировок и динамита нет. Это новое ощущение – менее острое (иронично), ленивое, не такое порывистое, почти интимное, медитативное. Гокудера пялится, как красные потоки стекают по запястью и краю раковины, и находит в этом странное успокоение. Тело становится лёгким, а голова наконец пустеет. В пятнадцать лет, в некогда далёкой Японии, лезвий неожиданно становится меньше. Конечно, они всё ещё с ним, но теперь с ним ещё и новые друзья, новые цели, новая семья. И очаровательная улыбка Ямамото, глядя на которую, ему впервые за многие годы хочется верить в лучшее. Верить в то, что всё будет хорошо. Что он обязательно справится. Цуна, узнавая о них, выдыхает с облегчением. – Как хорошо, – тихо говорит он. – Я рад, что Ямамото снова улыбается. После того случая… Гокудеру выбрасывает в реальность – жаркую, ледяную, абсолютно беспощадную. Потому что золотой, добродушный парень Ямамото – такой же, как он. Это узнавание глубокое и пугающее. Слушая рассказ Цуны, он не спрашивает, почему бейсболист тогда был на крыше – он и сам уже прекрасно знает ответ. Этот самый ответ его мозг выдавал с раннего возраста, и в нём всегда было легко найти хоть какую-то опору. Возвращаясь домой, в небольшую полупустую съёмную квартирку, Гокудера внезапно чувствует, что всё по-прежнему. Он сбежал в другую страну – но не сбежал от самого себя. В попытке заглушить собственные мысли он вновь берёт лезвие. Уходит в ванную, стаскивая с тонких рук многочисленные браслеты. И когда он смотрит на то, как по запястью привычно льётся кровь, он внезапно вспоминает слова Десятого. Мозг услужливо подкидывает живописную картинку – залитое солнцем ярко-голубое небо без единого облачка, ветер треплет непослушные чёрные волосы. Забор-сетка отгораживает школьный мир от опасности, но Ямамото – уже по другую его сторону. Стоит, раскинув руки навстречу ветру, и мысы его кед нависают над пропастью. Так, будто его ничего не ждёт в завтрашнем дне. Так, будто их с Гокудерой встреча никогда не состоится. Сложившись пополам, Гокудера блюёт на пол ванной, давясь слезами и трясясь от озноба. Его кроет бесконечно долго, пока он не теряет сознание на грязном холодном кафеле. Гокудера привык молчать – обо всём, что копится у него внутри. Его никто не учил разговаривать, делиться чувствами. На следующий день, глядя в обеспокоенные глаза Ямамото, он впервые понимает, почему вообще люди должны произносить что-то вслух. Не просто для себя – но для того, чтобы те, кто им важен, тоже что-то поняли. Поэтому когда после занятий они остаются в кабинете вдвоём, он, вцепляясь ногтями в ладони и пряча глаза, всё же выдыхает через силу: – …мне хреново. Ямамото молчит, замерев напротив. – Всё время. Иногда я… – Гокудера замирает на мгновения, сглатывает. Произносить такое вслух слишком страшно, но он хочет, чтобы Ямамото знал. – Я не хочу умирать, просто… иногда хочу исчезнуть. Чтобы не думать. Не чувствовать. Вопреки надеждам, признание не даёт облегчения. Оно усугубляет, загоняет глубже. Он начинает чувствовать вину за свою боль. Напрягается всем телом, ожидая удара. Ожидая, что японец скажет в ответ что-то глупое. Или начнёт лечить его, раздавать диагнозы. Но Ямамото просто молчит. Через некоторое время подходит чуть ближе, касаясь кончиками пальцев его руки. И мягко, очень тихо, почти виновато произносит: – Я знаю, – вот так просто. – Я тоже так думал. Но потом появился ты. Гокудера давится комом в горле, не зная, как правильно дышать. Ямамото, освобождая его руку от браслетов, аккуратно гладит пальцами запястье. И не осуждает. – Я тоже так делал, – признаётся он, кивая на тонкие шрамы, испещрившие руку поперёк. – Правда, только один раз. Гокудера знает, о чём он, он знает его наощупь – один-единственный, но отвратительный бугристый шрам, который мечник прячет под широким спортивным напульсником. – Ага, – наконец давит он из себя. – Ты сразу с крыши бросаться пошёл. Ему не надо поднимать на него взгляд, чтобы знать – в карих глазах упрёк. Сам Ямамото никогда не рассказывал ему о крыше. – Чёрт. Гокудера ругается и трёт глаза. Ему тяжело, и он уже не может вспомнить, зачем вообще затеял этот разговор. – Прости, – всё же находит в себе силы он. – Десятый мне как рассказал, я думал… чокнусь. И когда вот это- Он неопределённо кивает на собственное запястье под всё ещё нежными прикосновениями чужих пальцев. – Сразу о тебе подумал. И хреново стало так, что аж блевать начал. Ямамото касается аккуратно его подбородка, слегка давит, заставляя поднять голову. Встречаясь с его обеспокоенным взглядом, Гокудера снова учится дышать. Пальцы гладят его вдоль линии челюсти, поднимаются выше к скуле. Ямамото единственный прикасается к его телу так, будто оно всё ещё достойно любви, даже со всеми своими уродливыми шрамами. – Я всё ещё здесь, – спокойно произносит он. Без привычной улыбки, но так правильно и так нужно, что у Гокудеры сводит внутренности. – И ты всё ещё здесь. Значит, мы оба справляемся. Пускай по-своему. Возможно, за всё время их отношений это самый интимный момент между ними. Без поцелуев, без объятий – но они признаются. И понимают друг друга. За бесконечно долгие годы Гокудера впервые – по-настоящему – не один. Его не исправляют, просто держат, позволяя дышать. В следующий раз, когда голова болит от мыслей, а к горлу подступает тошнота, он звонит Ямамото. Тот прибегает весь взмыленный и молчит, держа его за руку на полу ванной. – Всё уже в порядке. По крайней мере будет, – говорит Гокудера и сжимает пальцы Ямамото в своих. Измотанный, он засыпает головой у него на коленях и думает, что отныне против всего мира они будут вдвоём.