Дезинтеграция

      Коллективный сброс стресса после тяжёлой миссии — дело святое. Спаррингом, стрельбой, поездкой в городской паб — всё равно. Даже если кто-то валится с ног, раздумывая над тем, чтобы предпочесть ранний сон. Даже если по возвращении лейтенант Райли захочет поотрывать головы всем, кто накосячил, прежде чем позволить идти куда-либо.       Лили Уотмер уже полчаса сидит в предоставленной ей одной женской казарме, как на иголках. Хуже люлей от Гоуста — только их ожидание, особенно, если раздача индивидуальная. Вздохнув, девушка постучит пальцами по матрасу; резко встанет и навернет пару-другую кругов и заденет голенью угол выдвижного ящика, на которой день спустя найдёт очередной синяк; плюхнется обратно на койку и нервно сматерится, мысленно умоляя Райли прийти и как можно быстрее закончить порку.       Если брать Джонни, Кайла с другими операторами и парочку недавно вступивших в ОТГ-141 новых ребят, Уотмер по имеющимся навыкам спецназовца будет где-то посередине. Может, чуть выше. По крайней мере, Прайс высоко оценивает её усердия на тренировках и хвалит чаще Райли, который предпочитает молча наблюдать, скрестив руки и по-хозяйски упершись боком в стену, и изредка выкрикивает замечания о неправильной стойке во время стрельбы или перед спаррингом. Но любые его комментарии о ней как о солдате Лили стойко терпит, ибо вместе с тихим упорством в ней вечны страх и безграничное уважение к Гоусту как к жёсткому наставнику и настоящему образцу для подражания. Такому, что чуть ли не любой в подразделении пустит слюни.       К слову, она отметила его привлекательность ещё при первой встрече, когда Соуп, болтая, провожал её в учебный корпус, где Саймон шлёпал по башке новичка, случайным нажатием на спусковой крючок чуть не пустившего пулю в Гаса. И, боже, она никогда не забудет взгляд лейтенанта, когда он, заметив её, недовольно пробурчал: «Взяли очередную», чем напрочь пресёк её дальнейшие мысли о нём как о мужчине. С того момента всё, чего хотелось Уотмер, — доказать, что она может что-то как боец, заставляя себя молчать во время его уничижительных комментариев о ней как о девушке, «по ёбаному везению попавшей к большим мальчикам, а не на кухню».       Однако сегодня — по крайней мере, сейчас — попытки что-то доказать обречены на провал.       Лили немедленно подскакивает с кровати, как только в коридоре с нарастающей громкостью разносятся тяжёлые и, твою мать, слишком стремительные для спокойного лейтенанта шаги. Саймон врывается к ней громко — рывком чуть не срывает дверь с петель и с грохотом захлопывает её за собой. Девушка оставляет гадания о том, какая она по счету на экзекуцию, и сцепляет трясущиеся руки за спиной; просто стоит и ждёт, как подобает подчинённому солдату.       Глаза Райли горят в бешенстве, не прикрытая балаклавой челюсть стиснута, кажется, до скрежета зубов. Взлохмаченная светлая чёлка небрежно падает на покрытый испариной лоб. Поверх чёрной майки накинута куртка, рукава которой кое-где ещё испачканы грязью и песком. Настолько зол, что даже не снял. И, похоже, сполна отхватили все, кто был до неё. Найдись рядом автомат, в панике думает Уотмер, — нахер застрелил бы на месте.       — Я отдал приказ заходить с угла.       Чем тише сейчас, тем громче и больнее потом… И, судя по всему, Лили лишится всего по очереди: «растущих из задницы» рук, ног, а затем и головы.       Кое-как взяв себя в руки, она делает попытку защититься — хотя бы одну.       — Сэр, невозможно было пройти, — бормочет с придыханием. — Растяжек оказалось больше, чем ожидалось.       — Ты боец или детсадовец, мать твою? — рявкает он с потемневшим взглядом. — Тебя всюду за ручку водить? Как по детской площадке?       Она замолкает, стоит ему начать размеренно приближаться.       — Подорвись ты на этих ёбаных растяжках, толку было бы больше!       Райли подходит вплотную, едва не касаясь её вздымающейся грудью. Точно не отпустит.       Отступив на шаг, Лили упирается икрами в перекошенный матрас на койке. Прикусывает язык, дабы и дальше не пустить в ход защиту, которая непременно расценится как недостойное спецназовца оправдание.       — Смирно! — Подпрыгнув, она выпрямляется.       Гоуст словно чувствует её подавляемое желание ответить. Выглядывающие из-под тяжёлых век озлобленные карие глаза прожигают дыру в коже. Горячее дыхание щекочет кончик носа и скулы.       — Не будь их снайпер таким же безголовым, из-за тебя наши ошмётки сейчас бы раскидывали по мешкам.       Его правота отзывается притупленным уколом вины: лишнего стрелка не бывает. Схвати она пулю, про себя признаёт Уотмер, остальные бы вряд ли выбрались целыми.       — Ответь мне, каким хером баба дослужилась до сержанта и каждую миссию почти хоронит весь отряд?       Беспорядочные мысли смешиваются в единый комок, не оставляя ни одной чёткой. Из приоткрытого рта — ни звука: неразборчивые слова остаются томиться в горле.       — А я знаю, — приторно мягко вдруг говорит он и склоняется, будто перед ребёнком. — Потому что она любит бегать к папочке Прайсу и жаловаться на большого плохого лейтенанта Райли. Да, малыш?       Опять.       Лили глушит очередной порыв отклониться от нависшего мужчины, пока мерзотное прозвище противным жаром ползёт по коже. Такой не вовремя и неправильно близкий контакт.       — Только знаешь, что он не видит? Что ты законченная малолетка, решившая, что ей место среди настоящих солдат.       Чутьё воет в жалобном предупреждении: гнев летит не в сторону её косяков, а в её лично, притом долгой тирадой вместо отдельных слов. Как всегда.       Уотмер хочет — бог видит — хочет держать язык за зубами. То ли из-за потраченных на миссию сил и нервов, то ли от страха перед ним её вымученное молчание даёт новую трещину.       — Л-лейт…       — Отставить! — Он упирает ладони в колени — настолько, что его лицо на уровне с её. Почти неслышный вздох — и тон почти угрожающий: — Я тебе открою секрет, малыш. В тебя может прилететь не одна граната, а две. Или три. Или десять. Или целый ёбаный снаряд. Потому что дяденькам-террористам срать на наши расчёты.       Пялясь на него, Лили покорно кивает. Если не обороняться, то хотя бы попробовать смягчить.       — А теперь скажи, какого хера ты пришла в армию.       Достойный ответ для достойного быть в рядах первых солдата не приходит на ум. Все «защищать», «ради страны» или «убивать террористов» — простительный новичкам лепет. Потерянным взглядом Лили рассматривает лицо напротив, цепляясь за каждые замеченные царапинку, морщинку или отросший волосок щетины.       С тёмным прищуром Саймон выпрямляется. Голос — прямо у уха:       — Я тебе шепну ещё один секрет. Это так, между нами, ага? — Он выдерживает паузу, словно старается не спугнуть её восхитительные ощущения: — Кружить вокруг девчонки — позорище для офицера.       Смешок — почти не слышный, тайная насмешка над Прайсом… и над ней. Грязное презрение — будто зараза, норовящая проникнуть внутрь: посмотри, как жалок твой покровитель со званием капитана.       Тело обдает колючим холодком от ленивого прикосновения кончика его носа к раковине уха. И ей почему-то становится гадко, мерзко — больше, чем от тихого «малыш».       Мозг кормится надеждами: ещё немного — и он уйдёт.       Вот только он не уходит, даже не косится к выходу. Стоит, склонившись над щекой, как вынюхивающий зверь, пока она в остолбенении с надеждой смотрит на захлопнутую дверь.       — Я ещё раз спрашиваю, солдат. Какого хера ты пошла в армию?       Ей уже не страшно, нет; уже жутко — натурально, сильно, будто она впрямь наткнулась на притаившегося хищника. Боковым зрением видит, как он склонит голову вбок, снисходительно изучая её черты лица; как в презрении подожмет губы в тонкую линию и приблизит лицо, когда ближе, блять, уже некуда. Порох, пот, грязь — запах Гоуста, такой яркий, что нос в трубочку сворачивается. Привычный и в то же время новый, незнакомый.       Почему?       В подпитываемой жутью покорности Уотмер опускает взгляд в пол. Странно пушистые волосы щекочут висок, тёплый кончик носа в миллиметре парит над щекой. Осторожный шаг в сторону — и бок талии упирается в подготовленную мужскую ладонь, крепкую, сжимающую.       Так неправильно.       Глухим снарядом где-то внутри рвётся отвращение. Лили пугливо упирается дрожащими ладонями в широкие плечи, поворачивает голову — не из любопытства, нет — но дабы убедиться: в его глазах нет того, что она никогда не видела. Но «никогда не видела» — чего именно?       — Трусиха. — Райли грубо хватает собранные в низкий хвост волосы. — Месяцы работы насмарку, а гордости хоть отбавляй. Не то что растяжек боишься, а своих сослуживцев.       И он прав: она боится. Её трясёт. По-настоящему.       — Мне стыдно Шепарду в глаза смотреть из-за бесполезных сук в команде. — Саймон оттягивает её голову дальше, почти выдёргивая волосы. Отросшая щетина щекочет вздёрнутый подбородок. — Ты, как и все девки, в армии годишься только на готовку хрючева и мытьё толчков.       Так по-настоящему, что…       — Л-лейтенант, пожалуйста…       «Пожалуйста». Не тишина, не попытка убедить командира, что ты стоишь чего-то, даже не чёртова просьба убрать руки. Просто смехотворная мольба, такая же жалкая, как прикосновение пальцев к мужскому запястью. Приёмы не сработают — ни ударить, ни головы вывернуть: Райли почти отрывает её от земли — встряхивает, как котёнка, заставляя встать на носки и пропуская мимо ушей тщетно скрываемое болезненное шипение.       Свободная ладонь грубо накрывает её ключицу. Лили из последних сил не сводит с лейтенанта взгляда, отпуская полные девичьего ужаса «пожалуйста». Кулак — или теперь уже кулачок — стучит по предплечью, груди, изгибу плеча. Ни единой мысли о том, что она нарушает устав, поднимая руку на старшего по званию.       Саймон грубо обхватывает девушку обеими руками, придушивая…       — Нет!..       …и с рыком швыряет на пол.       Боль выбивает вскрик, разрядом проносится от лопаток по телу, встряхивает и заставляет с хриплым стоном немедленно перевернуться на бок и наспех сморгнуть окутавшую всё вокруг тьму… которая не уходит, даже когда проясняется зрение. Только из окна освещение с территории части отбрасывается на мужскую фигуру, отходящую от переключателя у двери.       Пусто. Есть только она, Райли и накрывший комнату полумрак.       Движения не фильтруются разумом, но управляются чем-то посильнее упорства и отточенных волей усилий. Сигнал идёт изнутри молниеносно, подпитывается накатывающим ужасом и посылает адреналин: не смей медлить.       И она не медлит.       Лейтенант с протяжным воем сгибается пополам, сцепив руки на паху и мешая проклятия со стонами; неподвижный и уязвимый — временно, но всё же. Лили верит в то, что видит, только словив из мешанины мыслей единственную чёткую: беги.       Уотмер волочится прочь на одних только руках, крася вспотевшую кожу на ладонях в пыли и грязи; беспорядочно перебирает обессиленными ногами, отползая… в темноту? Да куда угодно, лишь бы подальше.       На озлобленный рык за спиной она оборачивается со сжатым кулачком — как раз, когда пальцы вцепляются в лодыжку и грубо оттаскивают обратно. Отблеск в глазах сверху холодит раньше, чем Гоуст рывком переворачивает её на спину и тяжёлыми коленями придавливает бёдра к полу.       — Нет!.. Боже!       К лицу напротив тянутся уже не кулачки, а растопыренные пальцы. Ноготки оставляют пару краснеющих полос под ухом, прежде чем с поджатыми в гневе губами Райли наконец перехватывает женские руки. В глазах его Лили находит что-то, гвоздящее к месту посильнее, чем давящие на бёдра колени. И бесследно смывающее всё солдатское.       Ей, блять, не кажется.       — Помо!..       Звонкой пощёчиной Гоуст обездвиживает. Вцепляется в пояс её тактических штанов, захватывая край белья. Рьяными рывками спускает их к бёдрам, коленям, стопам.       Сил двигаться, сил думать нет. Есть грязные полы, морозящие оголённую кожу. Беглое прикосновение кончиков пальцев в жёстких перчатках к отрастающим волосам на лобке. Перебивающий шумы вокруг лязг бляшки ремня.       Ботинки путаются в скомканной у щиколоток одежде. Крепкие колени встают меж бёдер и бесстыдно разводят. В накрывшей рот ладони глохнет беспомощный крик, срываясь во всхлипы — первый, второй, пока не превращается в еле слышный хнык и наконец не затихает.       Она больше не боец, чёрт подери — только женщина. И она никогда так сильно не ощущала себя женщиной.       В гадкой прелюдии член пачкает снаружи и с остервенением врывается в спазмирующее лоно. Большой, твёрдый. Склизкий, лишний и неестественный, словно огромный нарост. Не ласкающее и приятное тепло.       Мужчина может так ощущаться?       — Вот так…       Так? Вот так?       В немом крике раскрыты губы под ладонью, мольбы горьким комом встают поперёк горла. Царапают пол армейские ботинки, шурша спущенными штанами. Блики отстранённо ласкают острые черты искаженного в гневе и похоти лица, страшным огоньком отражаются в карих глазах сверху. Падают на шеврон на левом плече — британский флаг и аббревиатуру SAS — отличительный знак ангела-хранителя страны.       Каждый толчок — вторжение в сущность, разбивающее и крошащее в ничто; измельчающее, словно на тёрке. Жестоко и нещадно уничтожающее что-то, что навсегда останется изуродованным и перекошенным.       Боец SAS.       Он наливается кровью и ранит сильнее, стирая слои. Плохо, больно — до слёз, до выедающей изнутри истерики.       Ангел-хранитель.       Взгляд мечется — вверх, в сторону, к тонущей во мраке двери. К пропускающему свет крохотному окошку. К покачивающейся чёлке. К раздутым ноздрям. Лейтенант скалит зубы, и лицо его мало чем отличается от маски-черепа.       Лейтенант.       Гоуст чувствуется по-другому. Не мозолистыми руками в твёрдой хватке наставника на предплечьях. Не взрывающими барабанные перепонки приказами и сдавленным кряхтением в тренировочном зале. Не запахом сигарет и железа и лёгким перегаром вечером перед выходным.       Но ведь… Нет, Гоуст не может ощущаться так — ново и сильно. Цепкими пальцами на лице, шее, бёдрах. Пыхтением и похабными хлопками. Отвратительным запахом мужского, который… разве может нравиться?       Толчки сильнее, быстрее.       Нет. Гоуст — это маска. Грёбаная вставка в форме черепа. Боец с более чем десятком лет службы за спиной. Снайпер без имени, личности и лица.       Сверху не Гоуст. Сверху Саймон Райли. Лучший солдат ОТГ-141, учитель и защитник. Саймон Райли с усыпанными мелкими шрамами пальцами и забившейся грязью под ногтями. С отросшей двухдневной щетиной на бледном лице и размазанными остатками сажи вокруг глаз. Без маски. Без балаклавы. Без тактического жилета. Без оружия.       Ткань штанов шуршит и трётся. Хлопки — чаще, смачнее. Глухие стоны через стиснутые зубы — шипение бешеного животного.       Так шипит Саймон Райли.       Саймон Райли опасен по-своему. В том, что никогда так сильно не ощущался мужчиной.       Всё быстро — не задерживается, не растягивается. Тело не барахтается, не выгибается, только в жалких последних спазмах выдавливает яд в себя, в самое нутро, откуда он с кровью разгоняется по организму. Становится его частью. Уродует.       Последние глубокие толчки — погоня за стихающим удовольствием. Сильнее, реже, и потом — больше никак.       Мир заканчивается, и Лили заканчивается вместе с ним.       Всё заканчивается.       Райли с хлопком вынимает член из влагалища. В последний раз касается им половых губ, неспешно прячет обратно в боксеры. Парой тяжёлых вздохов переводит дух. Поднимается с колен, встаёт во весь рост. Поправляет штаны, затягивает ремень.       Шаг назад. Второй. Третий. Неторопливо, не сводя с неё взгляда — будто любуется напоследок, запечатлевает в памяти.       Лили не двигается — не может, не умеет. Может и умеет только ощущать сквозняк. Слушать стук ботинок через шум в ушах, будто отсчёт. Видеть через пелену в глазах серебром блестящую светлую шевелюру — такая непрошенная отвратительная красота.       Размеренный топот прекращается у двери. Ткань на шее мягко шуршит при повороте головы. В тишине — гремящий из преисподней голос:       — Этого не было.       Этого?       Не было.

Что?

      Мир распадается. Потолок, стены, койки, кусочек ночного неба — он разбивается, осколками вонзается в плавящийся мозг, разрывая образы, мысли, чувства. Стирает и перестраивает реальность, утягивая перекошенный разум в неразборчивую массу, выворачивающую наизнанку что-то внутри.       Ничего не существует. Нет мыслей, суждений, чувств.       Какие чувства? Непонятно. Про что они? Ощущения? Восприятие? Эмоции? Пустые понятия, не находящие себя в человеческом. Нет их отражения в реальном, ибо нет их самих. Только оболочка — механическая, живущая на инстинктах и не способная к иному.       Такого нет. Только не у неё.       С хлопком закрывается дверь.       Тихо. Снова.       И странно. Не мерзко, не страшно — просто странно. Незнакомо и спокойно — только эхо щелчка осело в воздухе.       Но она чувствует. Хлопок, щелчок… Это было слышно. А слышит — значит, чувствует. Значит, живая. Значит, всё есть. Всё существует.       Верно же?.. Просыпайся, Лили.       Ноги сгибаются — тягуче, поднимая колени. Пыль собирается на предплечьях и кистях, пока Лили волочет руки к прижатым к ягодицам лодыжкам. Зажимает меж пальцев края штанов и трусиков, тянет выше. Ткань обнимает колени, скользит по бёдрам и остаётся давить на них тугой резинкой в поясе.       Пальцы нащупывают перекладину у изголовья кровати. Лили садится — и холодные полы кусают оголённые ягодицы. Оглядывается, смотрит сквозь лезущие в глаза волосы.       Казарма пуста. Системы военной части мирно гудят за окном. По полу скользят тени дежурных постовых.       Она переставляет обмякшие ноги, встаёт на колени. Отпускает перекладину, по холодной стали ползёт ладонью к сложенному толстому одеялу в жёсткой наволочке блевотного белого цвета. Он ей никогда не нравился. Может, если присмотреться, покажется нормальным. Может, если заставить себя укутаться в него, оно будет теплым. Безопасным. Если привыкнуть.       Тут же всегда было безопасно. Это просто одеяло, дурная.       Лили упирается в матрас, поднимается на ноги, слабые и непослушные — будто сейчас отрастила. Она стоит, и стояние так ново, как первый растерянный шаг куда-то в сторону. А ноги были до? Она ходила, бегала? Даже дралась ими? Каждое утро за секунду натягивала штаны?       Резинка пояса с глухим шлепком смыкается на талии. Ткань на бёдрах не ощущается. Или ощущается странно. Непонятно. Ничего не было.       Лили плавно летит к двери, шаг за шагом. Скользит, как по воде. Трогает ручку. Точно закрыто? Среди стоящего в комнате эха она различает сердцебиение — громче, отчётливее. Оно бьётся… за дверью?       Пелена в ушах прорывается мягким стуком. Дверь снова щёлкает — тихонько, и скрипит вкрадчиво, раскрывая веером тёплый свет в ногах. Напротив — выглядывающие из-под нависших век глаза. Уотмер видела их, но будто плохо рассматривала: они такие… голубые.       Капитан Прайс хмурится.       — Сержант, ты в порядке? Ничего ведь не было.       Он оглядывает её с ног до головы, дотошно и слегка беспокойно. Тяжёлым сглатыванием она смачивает пересохшее горло. Так хочется подавиться.       — Знаю, Саймон был у тебя. Он уже успокоился.       Успокоился.       Плечо холодит отеческое прикосновение руки с вдруг недоступным желанным теплом.       — Выдыхай, Лили. Сама знаешь, он не терпит непредвиденности. — Мягкий тон почему-то громок. — Главное — вы выполнили задание.       Полуулыбка его, но она не дарит того, что дарила раньше. Снисхождение начальника? Поддержку? Безопасность? Но разве Прайс когда-то делал исключения? Обделял единственную женщину здесь? Нет же, так было всегда. Не чувствуешь? Странно.       — Ты самая молодая, но твоему упорству только завидовать. — Палец неспешно трёт над ключицей.       Внутри пусто. Лицо не светится благодарностью, тело не тянется с молчаливой просьбой обнять — а он бы не отказал. Она просто… кивает?       — Вынеси урок, солдат, — он нежно похлопывает по плечу. — Я тебя ругать не буду.       Солдат. Солдат с глупым взглядом, опухшим и онемевшим языком, кивающий в ответ на вопрос командира… Стыдобище. И капитан, похоже, согласен. Согласен ведь? Иначе как объяснить его проницательный взгляд?       Лили пугливо отшатывается: его вскинутые руки — попытка обнять, но не знакомая и нужная, а чужая, навязчивая.       На лице Прайса от улыбки не остаётся и следа — только… недоумение? сочувствие? что-то между? Он не спрашивает, плакала ли — просто молчит. Может, удивляется не свойственной отстранённости. Или пытается отыскать спрятанное. Что спрятано? Ничего не было, помнишь?       Он отходит вглубь коридора — с выражением не недоумения или чего-то ещё, а источающим холодную капитанскую сдержанность.       — Мальчики внизу.       Прайс в последний раз задерживает на ней взгляд, прежде чем развернуться.       Грязными руками Лили закрывает дверь. Оборачивается.       Ничего не изменилось: стены, полы, освещение с территории части, нетронутые заправленные койки и только одна — с так же перекошенным матрасом. А ещё слишком высокая температура, будто воздух за день слишком напитался солнечным теплом. Или её тело дало сбой в терморегуляции? Если да, понятно, почему её вдруг знобит.       Руки обнимают тело. Ползущая по спине дрожь пробирается через кожу к внутренностям.       Это всё ещё женская казарма, где она всегда одна. Ни единой девушки — сама по себе. Относительно стерильное, чистое пространство, если не считать полов. С всегда вполне комфортной температурой. С тишиной, которую нарушает она сама, когда пожелает, и редко — товарищи, заглянувшие, чтобы позвать на спарринг.       Когда здесь никого — хорошо. И безопасно, как в крепости. Вот только Лили не двигается, а слушает и наблюдает. Чувствует то, что вынуждена. Что-то. Бред.       Противен вид вокруг, противно окошко в стене. Койки — своя и чужие. Напитанный пылью воздух.       Это что, брезгливость? Ты не в себе, сержант? Здесь живут солдаты, а не школьницы.       Мерзко и душно. И неясно, чего хочется, — уйти и не возвращаться или запереться и заснуть непробудным сном.       Но нет же, она придёт к парням. Лили — и не пришла пострелять с приятелями? Всегда своя вдруг стала не своя? Или поленилась? С чего бы? Приди в себя.       Включённый свет проливается и на ощущения. На лице кое-где чувствуется осевший песок. Волосы лезут в нос и уши — потрёпанные, будто после долгого сна. В земле испачканы штанины, майка насквозь мокрая от пота. «Надо помыться».       Лили ковыляет к прикроватной тумбе, по очереди выдвигает ящики. Чистые камуфляжная майка, штаны (свои почему-то в пыли). Новые носки. Трусы. Сухое полотенце, мочалка. Сгребает всё в охапку и бредёт в конец коридора — к женским душевым.       Майка безвольно падает на край деревянной скамьи и сползает на пол, следом — спортивный топ, вяло стянутый через голову. Штаны вместе с перекрученными трусами глухо падают в ноги. Уотмер переступает через кучу, краем глаза видит свои движения в зеркале. Повернувшись, стоит. Неподвижно.       Это она? Она. Конечно. Её всё ещё тонкие, несмотря на какую-никакую мышечную массу, руки и ноги; сгрызенные ногти, россыпь родинок на правых рёбрах. Скромные изгибы ягодиц с бледными растяжками по бокам. Круглые зелёные глаза и шрамик под нижней губой. Достающие до маленькой груди каштановые волосы в забавных завитках. Бледная кожа лица. Озадаченного. Даже как-то непривычно.       Хотя почему непривычно? Лили не может быть озадаченной? Конечно, может. Пусть и повода нет, ведь так? Ты просто устала.       Она встаёт под горячую воду. Кипяток стекает по шее к ключицам, обжигает грудь, ручьями тянется по межрёберной впадинке к животу и ******. «К чему?» К ******. «Как-как?»       Ничего не понятно. На название претендует то, что не может его иметь. И чувствуется, будто не своё, не её часть. Не она сама. Рудимент, опухоль — зудящая и ноющая, переваривающая саму себя в кислотном соку, не восприимчивая к температуре и давлению. Без структуры и рецепторов — просто… что-то.       Жёсткая мочалка тщетно нежно натирает кожу — плавящуюся слой за слоем, омертвевшими клетками прилипшую к мясу. Лили трёт изгибы плеч, руки, ладони. Несмело касается живота круговыми движениями, будто спрашивая разрешение у самой себя. Поднимает мочалку к рёбрам, ведёт к пупку и ниже. Не трогай там. Оно не чувствует.       И она не трогает. Выбившимся куском волокна, словно пером, проводит по внешней стороне бедра, тыкает в заднюю часть колена. Пена стекает по икрам к стопам, воздушными горками оседает на сливе. Поторопись.       Сморщенными кончиками пальцев Лили выключает воду. Накидывает полотенце на плечи, неспешно водит туда-сюда, грубой поверхностью стирая сваренную кожу. Промачивает грудь, живот, едва касается ******, раз — и всё. Одевается. Вернувшись в казарму, бросает грязные вещи на койку и в последний раз смотрит в зеркало.       Это всё ещё она. Всё ещё её тело, не ощущающее одежду и в то же время чешущееся от неё. Онемевшее и перекаченное несуществующей анестезией. Бегом.       По переполненному коридору Лили идёт в нужный корпус. С опущенной головой следит за носками собственных ботинок, кистью руки обхватывает локоть противоположной, закрывая тело. От чего? Ну хватит. Вот именно, что ни от «чего».       По бокам мелькает камуфляжная форма, в тихий неразборчивый гул сливается мужская болтовня. Они же не смотрят? Или, может, что-то знают? Знают что? Ещё раз: ничего не было. «Совсем ничего?»       Последняя лестница, последний коридор. Лили близко — почти там, где её радушно встретят; всучат наушники с шумоподавлением, защитные очки и винтовку с полным магазином. Где будут летать слова похвалы и дружеские подколы, а может, повиснет напряжённое молчание, пока кто-то не разбавит его. А потом минут через тридцать она возвратится в казарму и уснёт. Совсем. Угомонись, наконец.       Гас и пара бойцов выходят в коридор, устало встряхивая руками и бодро переговариваясь; замечают Лили и наблюдают за ней с любопытством. Тебе кажется.       — Ты и с переломом приползёшь сюда. — Кайл оборачивается к дверному проёму. — Джонни, к тебе плюс один!       Из-за дверного косяка выглядывает голова МакТавиша. Блестящие глаза находят Уотмер, и лицо его расплывается в знакомой улыбке.       — Её и хватит не на пять минут, в отличие от тебя, лентяя, — шутит он и машет девушке. — Давай сюда, Лили!       Джонни. Всё тот же и в то же время другой. Живой, активный. Свет его заряжает всё вокруг, но не добирается до неё — просто не может. Глаза так похожи на те, что у Прайса — если не разрезом, то цветом; маленький ирокез, уже неделю как не бритое лицо, милая, иногда походящая на детскую улыбка и звонкий голос. Задорные шутки в стенах базы — перерыв между твёрдыми «есть, сэр» и «цель устранена». Будто не снайпер, а ходячий лучик солнца, который и мухи не обидит.       Всего лишь Джонни.       — Соуп…       А Соуп, вскинув брови, игриво хмурится.       — В позывном уже нет необходимости, м? — Не дожидаясь ответа, хватает девушку за руку. — Вперёд! Надо проветрить головы.       Сброс напряжения после череды тяжёлых заданий. Пальба по безобидным мишеням вместо прячущихся за укрытиями ублюдков. Молчание, перебиваемое приглушёнными наушниками хлопками, среди нескончаемых переговоров по рации и воплей гражданских.       Лили на автомате переступает через порог. Сквозь туман видит до боли знакомую локацию — одну из её любимых. Секции из дистанций — сто ярдов, двести, триста; бесчисленные перегородки, хорошо подсвечиваемые сверху движущиеся и статичные мишени…       Всего лишь стрельбище.       Поблизости нет и не будет угрозы; только бравые бойцы на страже сна государства. Мужчины, которым Лили доверяет, ибо они, в отличие от гражданских, имеют представления о чести и уважении. Мужчины с оружием, среди которых Лили чувствует себя в безопасности больше, чем среди безоружных, готовых наброситься на слабого. Они не вздумают и замахнуться на неё, если это не тренировка, и не посмотрят на неё с похабным вожделением, даже будучи пьяными в стельку после выходного вечера в пабе.       Мужчины, на которых она равняется.       Они свои. Правда ведь?       Где-то справа стреляет по мишеням тройка солдат, один из которых небрежно машет им с Соупом и отворачивается. У дальнего края — почти в самом конце коридора — с самой длинной дистанции стреляет Саймон.       Саймон.

Нет.

      — Готова? — подмигивает МакТавиш и бодро шагает к стендам с оружием.       Лили смотрит на тьму у левой стены. На выглядывающую из-за перегородки крепкую, слегка сгорбленную спину. Она видит сквозь неё, видит расслабленное, наклонённое вперёд тело, обтянутые чёрными перчатками с белыми костяшками кисти, что уверенно держат снайперскую винтовку; видит пальцы, жмущие на спусковой крючок, видит лицо — сосредоточенное, с решимостью во взгляде, с какой он метко всаживает пули.       Тихая тренировка подальше от остальных, где он всё ещё сам с собой. Молчаливый и всегда думающий о чём-то своём. Никаких кряхтений, лишних прикосновений или… Или чего?       Лили едва не роняет ловко брошенную Джонни винтовку.       — Меня тоже отчитал, — МакТавиш усмехается, украдкой кивая в сторону лейтенанта. — Прикинь, а?       Она не может пошутить в ответ — не знает, как. Слова не приходят на ум, уголки губ не умеют подниматься. Никогда не умели.       — Ты расслабься, — тихо реагирует на её лицо. Невесомый хлопок по плечу заставляет вздрогнуть. — Он почти остыл. Как обычно, сама знаешь.       Джонни первый встаёт на позицию и жестом зазывает её быть рядом. Дрожащими руками она надевает защитные очки и наушники и молча останавливается через перегородку от МакТавиша. Стискивая ствол и приклад, потерянно вглядывается в неподвижный манекен.       Автоматная очередь гремит с края ряда.       Место и чужое. Прошлые тренировки испаряются из памяти, оставляя образы — слишком смутные, чтобы добраться до своих же успехов. Подсветка чересчур яркая, уши режут игнорирующие систему шумоподавления выстрелы.       Прохлада обращается в жар. Прекрати страдать хуйнёй и сосредоточься.       Стойка — ноги на ширине плеч, одна назад. Сгибает с трудом: колени слишком трясутся, напряжены, как готовая лопнуть пружина. Локти врезаются в живот, ползут вверх-вниз. Скользкий приклад катается в мокрой ладони. Палец в мелкой дрожи постукивает по спусковому крючку.       Замерев, Лили прикрывает глаза, вспоминает. Всё правильно? Ну, иначе быть не может: тело за долгое время научилось вставать в нужное положение без обращения к осевшему в голове голосу того, кто знает лучше. Ничего. Не было.       Она выдавливает решимость панически — срочно, оперативно, быстрей-быстрей. На поле боя нет времени на собираться с силами. Но ведь это ей не нужно, да? Не новичок, а солдат — одна из лучших. Тренировка за тренировкой, шаг за шагом к совершенству.       Глаза — на цель, твёрдо и внимательно, как всегда. Вдох — выдох. Медленный.       Бах отзывается толчком где-то внутри. Встряска мозгов — громкая и бесполезная.       МакТавиш присвистывает.       — Ну, в бедро тоже неплохо, сногсшибательная ты наша.       Застывшая, Лили смотрит.       Мимо. Осечка. Отвлеклась, дёрнулась — что угодно, но она может лучше.       Снова мерзко. Вспыхнувшая искра отвращения не отгоняется — нет времени; она игнорируется, как игнорирует солдат всё, что мешает. Даже если это слова добродушного МакТавиша. Это всего лишь шутка.       Всего лишь Джонни. Сосредоточься.       Вдох — выдох.       Она ошиблась. Не попала — значит, не убила бы, дала бы возможность открыть огонь или швырнуть гранату. Он бы отчитал.       Шумно, ярко, душно. Сенсорная перегрузка невыносима — тело сгорает, как в печи, вместо воздуха в лёгких — пепел. Стены сливаются с потолком, подсветка тонет в съедающей пространство тьме. Выстрелы, перезарядка, болтовня вокруг, редкие шаги — какофония, неразборчивая и съедающая барабанные перепонки.       Ещё раз.       Статичная мишень — сущий пустяк, самое простое. Прицел — прямо в голову. Неподвижно, ровно. Чётко и без ошибок.       — Уже не считаешь ворон, Джонни?       Из груди что-то вырывают с корнем — с треском, заглушенным ответным смешком МакТавиша. Бах — погасить ощущения, что убили бы на поле боя, и добить цель.       — А ты уже не злишься, элти?       Ступор в неверии, злости, стыде — непонятно: второй выстрел — в лодыжку. Ослепла, сержант?       — Ещё раз промахнёшься — буду.       Звуки режут уши и долбят по мозгам, свет слепит похлеще июльского солнца в зените. Запах пороха — резкий и душащий.       — Лили, чего встала?       И Лили оборачивается — дёргано, пугливо; видит Джонни, что смотрит в душу с лёгким недоумением и всё ещё готов пошутить. Рядом — ленивый взгляд, заинтересованный и в то же время отстранённый, будто побеспокоили. Будто не ожидал встретить её здесь.       Райли неторопливо поворачивает голову, обнажая шею и кожу под ухом. Красную кожу под ухом. Две едва заметные в хреновом освещении свежие полоски. Царапины.

Не было?

      Превратившиеся в желе ладони готовы уронить винтовку.       — Устала девочка, не видишь? Стыдно косить перед старшими, сержант.       — Сама с ног валится и мишени валит.       Тело не принадлежит ей. Слабость, силы, бодрствование — не её состояние и не её желание; проклятие, набрасывающееся со всех сторон, с какой слово прилетит. Внутри — тугой узел, стягивающий что-то, что болит притупленно.       Лили не понимает.       Болтовня бьёт по ушам, вибрации проникают через кожу в горящие органы. Слившиеся в единый поток слова назойливыми мухами жужжат в кипящих мозгах.       Слишком громко, слишком ярко. Слишком живо. Хочется спрятаться и уснуть.       — Лили? «Я хочу уйти».       Мозг отключается, оставляет развернувшемуся телу полный контроль. Разум — вон; только чувства — непонятные, но норовящие прорваться с пугающе неясной силой, которой опасно дать волю здесь. Нельзя.       С грохотом падает на пол оружие, на стол у выхода летят сорванные наушники и очки. Ты куда?       Лили переступает через порог, бежит по лестницам, несётся по лабиринту коридоров из одного корпуса в другой — чтобы успеть, пока есть силы. Пока энергия сцепляется в танце со слабостью, но ещё не уступает.

«Я просто устала».

      Желудок сворачивается в давящий мяч, выжигаются трахеи: больше воздуха в лёгких, слишком много и в то же время ненасытно. Огненный вихрь неумолимо поднимается по пищеводу, сбивая судорожные вздохи, подступает к глотке. Сгибающуюся на ходу спину холод и жар по очереди окатывают волнами.       Лили проносится мимо казарм.       По кафелю уборной беспорядочно топчут ботинки. Страшный спазм выдавливает горячую желчь с проглоченным в спешке перед вылетом содержимым сухпайка — как раз в тот момент, когда пальцы вцепляются в спасающий от падения лицом вниз ободок.       Раз, два, три… её тошнит беспрерывно. Слёзы попадают на перепачканные рвотой губы, иссушая тело. Кроткий вдох — и снова разносится эхо надрывного кашля.       Четыре, пять…       Лили больше никогда не станет есть. Сдохнет от голода, но не прожуёт ни кусочка. Она не хочет, не умеет. Разучилась.       Ладони снуют по мокрому ободку, пальцами удерживаются за края. Волосы липнут ко рту и щекам, пачкаются в желчи, лохматыми прядями падают на промокшую ткань майки на спине и потрескавшийся пластик.       Шесть, семь…       Лили откашливается, рвано вдыхает такой противный, но нужный кислород. Голова… Господи, как же кружится голова! Она встаёт с колен, косится вбок и с грохотом врезается в перегородку. Трясущиеся ноги готовы вот-вот уронить на пол. К холодной поверхности прижимается щека, будто ищет в этом прикосновении облегчение. Надо лечь.       Она отходит, бьётся о стену у дверного проёма. Ковыляет к казармам и скользит пальцами по грязной поверхности, боясь отпустить и рухнуть на пол. Тёмная рябь съедает пространство вокруг, подбирается к середине. «Скорее».       Она вваливается внутрь. Не закрыв дверь, бредёт к койке и падает на колени возле. Роняет голову на одеяло, тяжко стонет в него. Что с тобой?       Нет сил шевелиться, нет сил думать. Жить. Больно, плохо, тяжело — только глухие вздохи оставляют мокрые пятна слюны на одеяле. Хочется завыть. «Помогите».       Тело — бесформенная масса. Что-то без мышц, костей и покрова, пережёванное внутри и снаружи. Беспомощным, жалким зверем ноющее и стонущее. Что-то выжатое.

Слабое.

Ты уверена, что пришла в ОТГ-141 с отвагой, а не страхом?       Лёгкие уменьшаются. Кислород заглатывается взахлёб. Мало, мало… Хотела доказать, что можешь выдерживать космические нагрузки, чтобы в будущем защищаться и давать пизды направо и налево, отважная ты наша.       Наваждение подступает, нависает над затылком; окутывает холодом со спины, ползёт к плечам, груди, бёдрам, ******. Забавно наблюдать, как в лепёшку разбиваешься. Упадёшь без сил, но попытаешься в спарринге повалить на пол мужика вдвое больше тебя. Сто раз перепроверишь, заряжена ли винтовка. Швырнёшь гранату с такой силой, что перелетит через головы ублюдков.       Стоны надрывные и хрипящие, не выталкивают боль, но растягивают её, как прилипшую к внутренностям жвачку. Фоном звенят в ушах — ужасающее сопровождение к не вовремя ясным словам, насильно пробирающимся в гудящую голову. Ты ведёшь себя, как одна из нас. Говоришь, как мужчина. Ходишь. Машешь руками. Прячешь грудь под тугим топом. На гражданке напяливаешь бесформенные мешки, а в баре пробуешь выдуть две бутылки пива с абсентом и не опьянеть с непривычки.       Неровности на полу режут мокрые ладони. Давят через штаны на стёртые колени, вонзаются в кожу, оставляя вмятины. Согласен, приятно тешиться мыслью, что здесь занята только одна койка потому, что другие женщины не прошли отбор, в отличие от тебя. Сильная и независимая среди мужиков вокруг, что сбрасывают напряжение с помощью бухла, шлюх и дури.       Посреди темноты — ещё большая темнота, по-хозяйски занявшая койку. Притаившийся палач с костлявым ликом вместо лица. Думала, выдержишь меня?       В горло заливается слюна, заставляет всё ещё заходиться слабым кашлем; молча слушать, впитывать взрывающий барабанные перепонки грохот. Не находя нёбо и зубы, слабо ворочается пересохший язык. «Тебя?»       В прорезях блестят белки. Зрачки везде — перед ней, за ней, внутри разъедаемого тела — отстранённо, снисходительно, насмешливо наблюдают за необратимым. По дрожащему слюнявому подбородку скользит знакомый холод жёсткой ткани перчаток. Пальцы небрежно вздёргивают голову.

Глаза на меня, Лили.

      На него.       Её существо корчится в бесконечной пытке, болезненными пульсациями кричит: ты девушка. Ты здесь, ты всё ещё существуешь. Живая, дышащая, с конечностями на местах. Со сдвинутыми, но рабочими мозгами. Тонущая в прорывающихся чувствах, от которых только голову прострелить. Попавшаяся девчонка для солдата — как воскресение для покойника. Временное, но, сука, такое приятное.       Хочется оглохнуть, ослепнуть, содрать кожу, вырвать собственное чрево — лишь бы не быть той, кем родилась и умрёшь. Не существовать, не знать ни других, ни себя. Не видеть внутри то, что упорно пряталось и закрывалось фанатичным желанием обрести личную панацею. От неё не несёт перегаром и сигаретным дымом. Её лицо не осунулась от травки или чего-то потяжелее, что здешние парни долбят втайне от старших. Её выдвижной ящик не завален дешёвыми презервативами с приторным клубничным запахом. Лишь одежда и эти, блять, нежные руки пахнут порохом и металлом. Собранные в хвост или милую косичку волосы только на кулак мотать.       Лили беззвучно умоляет выдернуть ей мозги, раздавить их вместе с собирающейся картинкой реальности… Нежное прикосновение чего-то чистого, не испорченного самоубийственным сбросом напряжения.       …уничтожить сознание, чтобы не знать, не думать, не мыслить… Самое занимательное, что она слепо доверяет. Надеется, что среди взрослых бойцов, где хер найдешь подружку, будет в безопасности. Думает, что они с большим удовольствием будут потакать её зудящему желанию научиться защищаться, чем трахнут. Думает, что она такая, какой грезит… «Ложь! Я есть такая…» Потому у тебя уже час едет крыша?       …уничтожить своё «я». «Что?..»       Кипящая масса мыслей, чувств и образов расплавляет голову. Взглядом — по вечно пустующим койкам, пылинкам на полу, снова вверх на палача — вопросительно, не веря. Это было, Лили.       Больше не спрятаться.

Э т о б ы л о .

      Пронзительным, дохнущем внутри воплем взвывает нутро. В контузии голова падает на пол — у пахнущих грязью ботинок. Ушиб — в наивной надежде отчаянная попытка освободить голову. От чего? Давай называть всё своими именами.       От правды.       Её бёдра изгваздались в грязи. Её штаны и трусы были спущены до лодыжек. Его огромный член с остервенением долбил её сопротивляющееся в спазмах влагалище. Она избегала трогать испачканную в вытекающей сперме вульву. Не чувствовала одежды. Делала вид, будто ничего не произошло. Пыталась вытеснить из поплывшей головы то, что отпечаталось до конца дней. Скажи это, солдатик.       Лёгкие в застрявшем крике рвутся на лоскуты. Он не найдёт выхода — нет голоса, нет сил, нет того, кто услышит. От него — лишь шёпот — почти слышный, полный, выталкивающийся из утопающей в спазмах глотке, вертящийся на языке и снимающий с него слой за слоем, оставляя окостенелое что-то.

«Ты меня изнасиловал».

      Истина — тайна, до которой никто не доберётся. Растворяющаяся в воздухе, существующая лишь между ними. Верно.

Я тебя изнасиловал.

      Заживо срывающая кожу бесконечная агония. Перемалывающая внутренности мясорубка, с треском ломающая отяжелевшие кости.       Из слепнущих глаз по щекам ручьями льются неуслышанные чувства. Ты не спрячешь то, чего нет в досье. Не зароешь в глубинах подсознания истинную причину вступления в ряды забивших на моральные принципы убийц. Наигранный вызов в глазах не потушит вечный огонь страха — ебучее топливо твоего упорства. Игнорирование и попытки держать равнодушное выражение лица не помогут забыть о том, что я сделал.       Он её изнасиловал. Сегодня. После миссии, перед стрельбой — он, блять, просто схватил её, зажал на полу и взял. Сущий кошмар, обходивший стороной, настиг там, где должна была быть защита. «Почему?..» Потому что я солдат.       Её нет. Нигде и никогда не было и не будет. Веришь, что спящий в одной кровати со смертью спецназовец откажется от секса с молоденькой коллегой? Что тихоня Кайл не пытается выбить твоё расположение? Что Джонни засыпает, не вздрочнув на тебя? Что Прайс в одиночестве не вздыхает с тихим «был бы я моложе»?       На задании — автомат с полным магазином, на базе — набухший в возбуждении член, тайком ожидавший удачного часа. И что я не хотел впервые в жизни так сильно выебать девчонку, которая молчит, как рыба, и рвёт задницу за моё «неплохо»?       Нападающий в обличии учителя.       Военный без оружия в руках — всё ещё военный. Тот, кто в конце концов сорвался. Уничтожал, вытравливал и в конце концов нашёл слабое место, что тщательно оберегалось от удара. Любой из них на моём месте оставил бы тебя из желания постоянно ебаться. Или из жалости и прочего дерьма. Но знаешь, что я готов сделать?       Лили захлёбывается: не хочет, не может видеть и слышать, понимать и принимать ядовитую правду, насильно оседающую на всём её существе. Я готов пожертвовать бесплатной трусливой пиздой ради жизни своих ребят, которые отстояли право зваться лучшими. А любая из вас либо сама уйдёт нахуй, либо подохнет, как ты. «П-подохнет?»       Видение безопасности там, где не ступала нога, — паническое решение напуганной до чёртиков юной душонки отыскать её там, куда попадают… лучшие из лучших? Герои, отдающие жизнь за честь и безопасность страны, которым наплевать из всех вещей на свете наплевать лишь на личные потребности?       Бред. Мужчина защищает страну. Женщина защищает себя.       Палач пришёл указать на далёкую от сказок и страхов, ненадолго глохнущих из-за призрачных надежд, реальность. Ту, что не избежать там, где, как с придыханием говорят гражданские, учат быть бессмертными.       Вой — прямо в пол.

«Я больше не хочу».

      Непосильно. Нереально.       В снисхождении гладит по затылку душащая рука убийцы. Постукивает металлическим стволом по виску — аккуратно, почти нежно, привлекая внимание, заставляя поднять отяжелевшую голову в последний раз. Увидеть глаза того, чей лик растягивается в зверином оскале. Накрывшая ладонь в перчатке помогает ослабевшей кисти обхватить рукоять, упереть холодное дуло в скрытый потрёпанными прядями висок. Ловко опускает атрофированные пальцы на спусковой крючок. Давай вместе, Лили.       Она слаба. Она беззащитна. Будешь молодцом.       Она — ничто.       Нет на свете тёплого места, где не захотят поглотить женское и уничтожить покой навсегда. Нет того, доверие кому дарит громкий выдох облегчения и возможность научиться защищаться. Ни безоружных мирных, ни стерегущих их суровых спецов с формальным кодексом чести и прочих этических сводов, имеющих значение лишь для не познавших удары по психике новичков. Твоя смелость придумана тобой же. Твоё хвалёное «не сдаваться» гаснет, как свечка, при встрече с худшим кошмаром.       Наивная надежда на спасение там, где куют ангелов смерти.       Джонни смешно шутит, но он солдат. Кайл с удовольствием заболтает в столовой, но он солдат. Тихий Гэри — всё ещё солдат. Снисходительный Прайс — всё ещё солдат.       Залитые слезами глаза — на перепачканную грязью и сажей маску. На проводника к реальности. На управляющего ею, как кукловод. На того, кто видел худшие проявления зовущихся людьми, кто слышал вопли ужаса и стоны умирающих. На различающего готовых идти против смерти и тех, кто будет отдан ей в руки, стоит только правильно надавить. «Я хочу по-другому…»       Смешок с треском ломает рёбра. Всё будет по-другому.       Рука ложится на мужское бедро. Слёзы мешаются со слюнями, стекают по подбородку к шее, пятнами оседают на вороте майки. К мокрым ногам липнут штаны, натирая приросшие к полу колени. Ты будешь в безопасности.       Обещание её — невесомый поцелуй смерти. Лёгкое скольжение металлическими губами по коже, нежное смахивание волос за ухо холодной тьмой на руке с костями вместо пальцев. Что-то близкое и страшное, несущее по ту сторону дразнящее спасительное небытие. Держи. Не отпускай.       Тьма крепче сжимает на рукояти бледные пальчики.       Он опытнее. Он знает лучше. «Пожалуйста…»       Мольба не в страхе, но в рвущей на куски тяге к невиданному убежищу — чистая и неподдельная. Туда, где нет тех, кто воспользуется слабостью, а не приголубит; где нет грязных попыток сохранить рассудок за её счёт. Где нет пустого понятия человечности, не находящего отражения в людской природе. Где слабые не тонут, а сильные не выплывают на разрушении, не выживают на остатках адекватности в отрыве на тех, кто падёт раньше всех. Жми, Лили. Я тебе помогу.       Тёмный, вечный покой.       Лили смотрит в глаза напротив, встречает тёмный взгляд покровителя. Палец на крючке, другой — давит сверху, не отпускает. Не дёрнется. Жми, моя девочка.       Лицо по клеточкам вымывается само с себя со слезами. Кости, мясо, заправленные ядом сосуды — всё медленно съедается расползающейся инфекцией. ****** — не ****** более; то же что-то, без структуры и нервных окончаний, пухнущий и разрастающийся абсцесс, заражающий органы — один за другим, всё выше и выше.

«Как же плохо».

      Нет тела — нет тебя — нет страха. Нет всего, что провоцирует мучительную гибель. Лживо лечащего самообмана. Осевшей на всю жизнь под кожей придушивающей мерзости и необратимого заражения. «Я хотела спасти себя».       Если разум благосклонно разлагает сам себя, он защищает? Так спаси. Смелее.       Нет тела — нет чувств, суждений. Их не бывает более — просто не может родиться. Есть лишь нечто вовне — всевидящее и всезнающее, что управляет, думает, решает; что видит и знает лучше и с надменной лаской спасёт от самого себя. Жми, Лили.       В подбирающемся к сердечку мурующем некрозе стынут конечности. За искривлёнными губами пухнет отмерший язык. Глаза — не способная на выражение оболочка, погружающаяся во тьму, что обещает себя чистую, вечную и такую желанную. Кожа слезает с мяса, мясо слезает с хрупких костей.

Жми.

      Последнее движение — крохотное и лёгкое, неизбежное и желанное. Ибо спасёт оно, и придёт вечный покой.       Лили Уотмер улыбается в глаза убийце. Не будет разложения, грязи, боли. Будет непроглядная тихая тьма. Спасение, защита, безопасность — она будет зваться, как пожелает выворачивающая сама себя душа.       Ей будет легче.       Навсегда.

***

      Сигаретный дым рассеивается ветром в ночи, слишком спокойным и слишком приятным, но только не для Гоуста; для него — самое то, хорошо и прохладно, особенно с привычным приятным жжением в легких. Прайс это видит, чувствует. И он… нет, не злится. Это что-то посильнее — что-то, плохо скрывающееся за годами выработанной командирской невозмутимостью.       Капитан не вышагивает по траве обычным размеренным шагом, несмотря на то что торопиться уже бессмысленно; он подлетает к Райли, не сводя с него взгляда, замечает подёргивание руки, когда тот передумывает предлагать сигарету. Останавливается по правый бок и стискивает зубы — как бы хотелось, чтобы было недопустимым безразличие, с которым Саймон наблюдает за тёмным небосводом.       — Это уже слишком, лейтенант.       Оба молчат какое-то время. Один — выжидающе, второй — спокойно, выдыхая после долгой затяжки, прежде чем нарушить тишину пестрящим безразличием голосом:       — Просто уйти для неё было бы позором. Это был вопрос времени, а не способа.       Прайс подходит на шаг ближе. Его вдруг воротит от табачного дыма.       — С тобой говорит старший по званию, солдат.       Гоуст и бровью не ведет; только топчет недокуренный бычок и выпрямляется, позволяя себе плечом опереться о ствол дерева. Невозмутимо глядит на приблизившееся лицо Прайса, будто тот собирается сообщить тайну.       — Под трибунал захотел? Это доведение, чёрт подери!       — За то, что указал девчонке на её незрелость? — Райли слабо пытается запретить себе упиваться немым возмущением. Чувствует, как каждое его слово подпитывает капитанскую ярость, видит это в ожесточившимся взгляде напротив.       — Какая незрелость? Всю службу из кожи вон лезла, а потом решила застрелиться? — Безответное молчание дерзко играет на нервах, вынуждая Прайса встать к нему вплотную. Бас сменяется вкрадчивым шёпотом:       — Саймон, признавайся.       С презрительным прищуром лейтенант оглядывается. Убедившись, что вокруг ни души, резким поворотом головы показывает шею, пальцами постукивает по бледнеющим царапинам:       — Я отделался этим, а мог бы получить пулю. Всё, что я делал, — вот этими руками отнимал свой же пистолет. И пытался оттереть блевотину с её лица.       Воздух вбирает ставшие ядом остатки табачного дыма. Прайс не двигается, не в силах противиться заполонившему его всего тревожному ощущению.       — Какого чёрта её стошнило? — произносит он, и от этих слов что-то внутри стягивается в тугой узел. Гоуст лишь в излишне резком движении разводит руками, словно сметая накатывающиеся обвинения:       — Откуда мне знать? Я не бегал за ней. Переела девчонка.       Уверенность — нерушимая, почти стальная — съедает терпение. Капитан чувствует: он неизбежно взорвётся, чему вдруг не хочется противиться.       — На ней не было лица после твоего визита, — добавляет он. — Саймон, это не шутки! Ты понимаешь, чем нам грозят твои выходки?       — Внутренняя фильтрация — шутки? — Гоуст с вызовом вздёргивает подбородок. В глазах — не порицаемое пренебрежение погибшим солдатом, а убивающий невозмутимость своим существованием, леденящий душу азарт и непростительная уверенность в собственной правоте. — То, что Шепард не набирает людей с улицы, отменяет непригодность некоторых новобранцев? Моё дело — лепить из них бойцов, а не оставлять сопляками. Девчонка пришла на войну решать личные проблемы, а не защищать родину.       Клокочущие внутри слова грозят вырваться нескончаемым потоком, громко и безвозвратно. Прайс не может сдерживать прорывающуюся дрожь в голосе, несмотря на всё желание звучать с исчезнувшей строгостью:       — Никто с первого дня не осваивает то, что за годы освоили лучшие из нас. Я сбился со счёта, сколько девушек оставили службу из-за тебя!.. — едва успевает закончить: спокойствие Райли раскалывается в щепки:       — Потому что ни одна из них не приходит сюда патриотом! — сжатые кулаки вынимаются из карманов. — Вступить в спецназ, чтобы дать в ебучку и свалить, когда какой-нибудь чёрт зажмёт в углу, — как тебе? Да попади к нам такой парень, ты бы первый вышвырнул его.       Недолгое молчание после его слов только душит. Прайс с ужасом понимает, что не верит в обеспокоенность лейтенанта составом. Усилиями он проглатывает вертящиеся на языке проклятия, голос всё ещё дрожит:       — Я говорю не о личных соображениях бойцов, а о твоих методах, засранец. К нам попадают прошедшие отбор и готовые к риску получить контузию, потерять конечность или разлететься на куски. Наша, твоя задача — взращивать в них профессионалов, а не вытравливать к чёртовой матери.       — Я не собираюсь прогибаться под слабое звено в команде, — парирует он. — Им не поможешь, как бы я ни старался.       Исходящее от Райли упрямство действует по-новому. Капитан чувствует, как его тело на мгновение парализует от его дерзости; в его голосе вдруг звучит то, что он никогда не позволял себе в беседе с другими солдатами, но что сейчас прятать невозможно физически — чистая, беспримесная горечь.       — Саймон, твои навыки не перевешивают ответственности. Я думал, ты помнишь об этом, поэтому молчал, о чём теперь очень жалею. И о том, что не треснул тебя по шее, после того как увидел её такой, тоже.       — Быть нянькой для будущих дезертиров не входит в мои обязанности. Но, при всей объективной её слабости, я пытался её остановить. — Лейтенант агрессивно тычет пальцем себе в грудь: — Хотя ты мог найти мой труп вместо её.       В ненадолго повисшей тишине слышно, как колышутся на ветру листья.       Застывший Прайс сам не знает, что ищет в глазах лейтенанта: сочувствие? вину за произнесённую желчь? сомнения в подходе? К его сожалению, воцарившаяся пауза не прерывается сожалением или хотя бы извинениями Райли; напротив, его тон понижается до сочащегося вызовом рыка:       — Скажи мне, капитан, будут у нас ещё девки?       Слова выталкиваются автоматически — коротко и ясно, без оставления права на возражения:       — Будут. Это не обсуждается. — Но, отрезав, он столбенеет, ошеломлённый последовавшим в ответ едким смешком — тем самым, который старший офицер не должен слышать от бойца в подчинении.       — Тогда запасайся мешками, можешь сразу для всей группы. Интересно, на что ещё ты пойдёшь мне назло.       — Тебе назло? — Порождённое шоком уточнение — настоящий ли, осознанный повторный плевок на субординацию? Что-то кричит, воет изнутри: это было сделано не на эмоциях.       — Ты играешь со мной в хорошего и плохого командиров, — поясняет Райли. — Ты не видишь, что любая женщина приходит к нам из желания доказать, какая она, блять, сильная. Война всегда будет очищать целые взводы от эгоистов и обиженок любым путём.       Он выдерживает паузу, давая словам раствориться в воздухе, после чего небрежно, почти презрительно кивает в сторону входа в здание: — И вот эта — вряд ли последняя, кто вздёрнулась.       Воздух между ними сгущается, сдавливая грудную клетку. На мгновение всё вокруг них перестаёт существовать. Через мгновение шёпот природы прерывается громким, чужеродным звуком — смачным, почти влажным шлепком.       Рука капитана замирает, прежде чем медленно опуститься; сам он неподвижно наблюдает за реакцией Гоуста, за его повёрнутой вперёд краснеющей щекой, слышит рваное, сбивчивое дыхание — чистый, запретный гнев на старшего офицера. Видит, как с играющими желваками Саймон медленно оборачивается. Молчит, терпит, душит ярость в кулаке, заставляет себя проглотить её — потому что уже сам понимает, что вся его власть, дерзость и безнаказанность разбиваются вдребезги прямо здесь и сейчас.       А затем Прайс наконец проговаривает — сквозь зубы, но с вернувшейся твёрдостью:       — Ты отстранён от исполнения обязанностей до дальнейшего уведомления.       Райли пыхтит, как бык перед тряпкой. Удар под дых с боевой строгостью в голосе — по самому больному, разливающий по телу ненавистное предвкушение позора среди товарищей — тех, кто никогда не смел оспаривать его авторитет.       — Ты первый подозреваемый, — добавляет капитан с нескрываемой угрозой. — Готовься, солдат.       Прайс не сводит с него глаз, источающих что-то между гневом и… разочарованием? Он сам не знает. Не знает, что чувствует, что должен чувствовать по отношению к своему лучшему бойцу, к тому, кому с уверенностью когда-то доверил руль ответственности за остальных. Со сцепленными сзади руками он отступает, пытаясь утихомирить бушующие с новой силой эмоции — с такой, что нужно отпустить. Хотя бы немного, хотя бы шёпотом.       — Щенок.       Уходит он, чувствуя прожигающий спину взгляд.       Тяжесть по-новому обрушивается на плечи у входа в корпус — прямо в дверном проёме: в сопровождении представителей военной полиции тройка медиков тащит носилки с упакованным в чёрный мешок телом. Прайс колеблется в ступоре, но находит силы, чтобы пропустить.       Внутри не подорвавшийся на мине разведчик или принявший в голову целый магазин штурмовик. Внутри молодая женщина, жившая стремлением зваться и быть бойцом.       Он сглатывает горький комок, на ватных ногах бредёт по опустевшим коридорам в свой кабинет. Каждый шаг отзывается болезненным щелчком внутри: что-то хрупкое кусочек за кусочком трескается, чтобы вот-вот разбиться. Не продавил настойчивостью. Не проявил беспокойство, которое, возможно, могло всё предотвратить. Всё время находился рядом, но не смог разглядеть неладное. Разволновался, но бездействовал. И сейчас вместо разбора полётов с Райли без полиции и медиков — только в ожидании распоряжений свыше бегать по допросам и пытаться заглушить тлеющую скорбь.       С каждым шагом всё больше разрастается жуткое, не дающее покоя предположение: что-то здесь не так. Суицид? Только не с ней. Солдаты писали рапорты по собственному желанию, но никогда не лишали себя жизни в стенах военной части. А девушки… исключено. Тем более, если это та, что стоически выносила необходимую критику, ежедневно рвалась в спортзал и на стрельбище и падала с ног чуть ли не после каждой тренировки; той, что смотрела в глаза куда более смертоносным противникам и старалась действовать быстро. Никаких протестов, никаких истерик. Только «да, сэр», «есть, сэр» и исполнение.       Он не поверит.       Дверь кабинета захлопывается. Прайс тяжело вздыхает, подходит к рабочему столу. Рука зависает над клавишами телефонного аппарата.       Он снова застывает. Не в гневе — в раздумьях.       Следствие будет работать, Шепард всё проконтролирует. Допросы, сбор информации, свидетели — всё, как полагается. Часть ещё месяцы будет стоять на ушах, пока всё не завершится. Потому что такое — впервые.       Первый суицид. Девушка.       Это неспроста, не с пустого места. Не бывает такого. Только не с сержантом Уотмер. И потому он позволит ни себе, ни кому-либо другому пустить всё на самотёк.       Пальцы агрессивно отбивают по клавишам. Прайс опускается на стул, но не откидывается на спинку, как обычно; склоняется, сцепив руки в томительном ожидании, пока устанавливается соединение.       — Ласвэлл, это Прайс.       В твёрдом голосе — отстранённая, холодная заинтересованность:       — Тело у вас?       — Унесли.       Пальцы больно потирают переносицу. Унесли. Сержанта Лили Уотмер больше нет.       — Мне жаль, Джон, — Кейт позволяет сочувствию просочиться — совсем немного. — Сам знаешь, суицидники в спецназе — редкость, но не исключение.       — Она не была похожа на суицидника. Не с её характером.       Капитан оглядывает кабинет и всё равно видит её лицо — живое, свежее, румяное. Блестящие глаза, источающие твёрдость, почти вызов; желание бороться, но никак не сдаваться там, куда уже проделан огромный путь.       — Свяжи меня с Шепардом.       Это не могла быть она.       — Он уже знает.       — Я знаю, что знает. — Прайс прожигает взглядом стену напротив. — Я хочу запросить вскрытие.       В повисшем недоумённом молчании на том конце провода он слышит её мысли. Чувствует неуверенность и даже сомнение, но про себя уже заранее благодарит: знает, что здесь Ласвэлл не станет спорить. Только не с ним. Только не сейчас.       — Ты хорошо подумал? — наконец спрашивает она.       — Более чем.       Он помнит других женщин — в слезах покинувших подразделение, но живых. И если тогда каждый раз он чувствовал что-то, похожее на разочарование, то отныне покоя ему не будет: прочно засели внутри скорбь и страх, что это повторится.       Никогда он не хотел с подобным рвением поставить под сомнение методы лейтенанта. Тем более, когда примешанные к ним личные убеждения, отсеивающие неугодных, привели к трагедии. Тем более, когда смерть сержанта забрала с собой шансы узнать истину, которую, похоже, Райли умело скрывает.       Решение принято. И Прайс, сколько бы ни было опасений узнать самое страшное, не остановится.