Автостопом по фазе сна...

— Да, Татьяна Николаевна, — Женя выдыхает в трубку и зажмуривается. — Все в порядке, конечно. Мы же с вами это проговаривали. Все хорошо, не переживайте. И Алексей Николаевич пусть не переживает, конечно, можно было догадаться. Все нормально, завтра буду. Помню, в одиннадцать, да. Ложь. Ложь, ложь, ложь! Ничего с ним не нормально! Женя тщательно проверяет, чтобы вызов точно был сброшен, и после этого откидывает телефон куда подальше, вцепляется в волосы и в очередной раз за последний час позволяет себе не сдерживать слезы. Сегодня можно быть слабым. Просто потому, что он в своих глазах и есть слабый. Никчемный. Ничтожный. Там, в столь желанных списках, его имени нет. Сердце изначально больно екнуло, когда имя Пети первым делом увидел, но был готов — наверно, был готов к тому, что не он сам окажется первым номером. Сезон в актив заносить очень сложно, Женя это понимает, но, знаете, глупая надежда, слова тренерского штаба, поддержка близких — мол, да кто, если не ты, не только же по одному сезону судить будут, а у тебя… А у него два золота чемпионата России в прошлом, ни одного важного золота в этом соревновательном году, и полная опустошенность. Потому что все чувства, все мысли, все эмоции сейчас выходят со слезами. Не позволил себе плакать на ФГП, верил, что еще не все потеряно, но теперь-то что сдерживаться, верно? Теперь его имени все равно в списке нет. Трезвой частью своего мозга Женя понимает, что это — не конец света. На Олимпиаду все равно поедет один только Петя, и что уж теперь, им всем тут завернуться в саван и ползти на кладбище? Тому же Владику вон, возможно, не слаще, как будто бы нейтральный статус есть, но как будто бы и не дает он ровным счетом ничего. Только обманчивую не-реальность. А Владик — мальчик хороший, он не будет верить и надеяться на травму своего близкого друга, не-а. Женя медленно сползает из сидячего положения в лежачее, пол приятно холодит пылающую щеку. Снова кто-то звонит, но сил перевернуть телефон и посмотреть, честно говоря, нет — с родителями он поговорил, с тренерским штабом тоже, все остальные могут пойти нахуй. Слова сожаления он слышать не может чисто физически, кажется, одно неискреннее (а они все неискренние, Женя уверен, что все просто радуются за Петю) слово про то, что кому-то там его жаль, и его просто банально вывернет. Так что нет, идите нахуй. Он ведь знал, он ведь понимал, что после ФГП его шансы растаяли так быстро, как сливочное, столь любимое им, мороженое на ярком летнем солнце. Уже тогда сам себе сказал — не верь, дурак, потом больнее будет. И все равно почему-то ждал. Почему-то надеялся, что его имя окажется в этих проклятых списках на эту проклятую квалификацию. И розовые очки, о наличии которых он знал, разбились стеклами внутрь. Нет, он же хороший мальчик. Он поздравил и Петю, и Владика, первому даже голосовое записал — воспользовался прекрасным моментом, когда мозг до конца не осознал, что его самого в списках нет, поэтому и голос не дрожал и даже (но это не точно, он просто хотел в это верить) звучал радостно. Уже Владику он дописывал буквально в соплях и слезах, но сделать это все равно должен был. Хороший же, сука, мальчик, надо же уметь радоваться за других. Он и радуется. Правда, от этого за себя не становится менее больно. Конечно, ни о каком завершении карьеры и речи быть не может. Женя уже попадал в нечто подобное, там правда для него все обернулось относительным хэппи-эндом: пусть и был провал, но на Европе, а на Олимпиаде он попал аж в десятку, можно было собой гордится. Сегодня такого ждать точно не приходилось. Невольно вспомнился один из едких комментариев в каком-то паблике, которые он зачем-то с мазохистским удовольствием читал. «А зачем Семененко на Олимпиаду, он же уже там был». Действительно, он же там уже, сука, был, надо быть хорошим мальчиком и уступить дорогу другим. Красную ковровую дорожку расстелить. Женя переворачивается с боку на спину. Так несколько лучше, хоть нос от слез закладывает равномерно. Он даже не пытается их стирать, позволяет соленым дорожкам стекать по вискам и теряться в отросших волосах. Невольно закрадывается мысль, что, возможно, стоит позвонить Марку, его ж вроде как тоже называли претендентом и все такое, но никаких сил нет. Женя вообще не уверен, что сможет что-то сказать членораздельное, а поплакать можно и в одиночестве. Сегодня. Только сегодня. Завтра он приедет к одиннадцати в «Юбилейный», улыбнется своим тренерам и выкрутит этот чертов лутц. Обязательно. Он покажет им всем, чего он стоит, правда, будет все равно уже поздно. Но сегодня он имеет право плакать. И никто ему не запретит. Женя не знает, сколько лежит на полу. Из открытого окна дует приятный, даже почти теплый ветерок — в Питер, наконец, приходит тепло. Жене бы радоваться, он так сильно любит тепло, но сейчас на душе словно застывает зима — тот день в Омске, когда им объявили о допуске, тот день в Красноярске, когда он стал лишь третьим. Холодно. Звонок в дверь оказывается неожиданностью, но открывать ему не хочется. Родителям он четко сказал не приезжать, а больше он никого не ждет. И видеть тоже никого не хочет. Словно от чьих-то крепких рук и объятий внутри разрушится то разрушенное, что сейчас удерживает образовавшийся лед. Но этот кто-то — очень настырный. Звонок противно бьет по ушам, ко всему прочему добавляется еще и вибрация телефона. Господи, почему его просто не могут оставить в покое? Хотя бы, блять, сегодня! Он что, так много просит? Всего лишь спокойствия и несколько часов наедине со своей болью, чтоб никто не донимал. Но кому-то на это очевидно плевать. Женя выдерживает десять минут непрекращающегося звона, после чего все же поднимается и идет к двери, разминая затекшие части тела. Сколько он так пролежал на полу? Несколько часов, кажется. Успело стемнеть. Хотя человека за дверью, столь настойчиво звонившего, он увидеть точно не ожидал. — Что ты тут делаешь? — голос — отвратительный, Жене противно от самого себя, от этих дрожащих нот и жалобного почти скулежа. Впрочем, терять нечего, он совершенно некрасивым жестом проводит по лицу рукавом свитшота, стирая и сопли, и слезы. — Это же очевидно. — Прости, у меня нет сил на личное поздравление. Но Пете, так внезапно появившемуся на пороге его квартиры, кажется вообще плевать. Он шагает внутри, закрывает за собой дверь и притягивает слабо сопротивляющегося Женю к себе в объятия. Тот правда пытается вывернуться, дернуться в сторону, но Петя его не отпускает. — Я не за этим. Знаю же, что никому не скажешь, как хреново. Не скажет. И Пете бы предпочел не говорить, но у того свои планы на Женю. Женя бы не назвал их отношения «все сложно». Все сложно было два с половиной сезона, когда они танцевали друг вокруг друга, то делая шаг вперед, то тут же отступая два назад. Заклятые друзья, вечные соперники — как их только не окрещивали в СМИ. А они были обычными людьми, которые не могли разобраться в своих чувствах, боялись открыто признаться не то что друг другу, даже самим себе даже просто в существовании симпатии. А она была. И не просто симпатия, влюбленность, жаркая, пылкая, которая нашла свой выход на Байкале, когда под покровом ночи они сбежали из общего домика, просто, чтоб прогуляться, потому что не спалось обоим, и в итоге процеловались полночи на морозе. И неважно, какими обветренными и красными на следующий день были губы. Все вокруг тактично сделали вид, что ничего не заметили. И с тех пор все было медленно, неторопливо, оба будто опасались давать отношениям ход в полную силу, хотя, казалось бы, сколько уже можно? Но теперь Петя мягко гладит Женю по встрепанной макушке, пока тот прижимается щекой к его плечу. И становится совсем неважно, что они — соперники, что Петя в заявке, а Женя — нет. — Отпусти себя. Плачь, если хочешь. Я просто буду рядом. И Женя плачет, хотя ему казалось, что слезы имеют свойство заканчиваться, а он выплакал уже целый таз соли. Ткань под его щекой быстро становится мокрой, но Петя не отпускает. И впервые за несколько часов становится если не лучше, то хоть немного легче. Петя чуть голову опускает, носом трется о волосы рядом с ухом и раскрывает рот, будто намереваясь что-то сказать, но так и не говорит. Женя благодарен — все, что сейчас ни сказал бы Петя, будет неправильным. Он ведь должен радоваться сейчас, может, отмечать с Владиком, а вместо этого держит в руках абсолютно разваливающегося на кусочки Женю. Внезапная мысль, пришедшая в голову Жени, заставляет его даже чуть хихикнуть сквозь слезы. Петя слегка отстраняется и смотрит на него, видимо пытаясь понять, не признак ли это надвигающейся волны истерики. — Принимаю это решение целиком и полностью, если ты снова будешь катать свою программу, представляя меня. Петя смотрит на него так, будто считает, что Жене определенно точно нужно отдохнуть, а потом с усмешкой качает головой. — Дурак ты. Всегда буду. Уже парой часов позднее, устроившись в руках Пети, на грани сна и яви Женя думает одну важную мысль: он выиграл больше, чем проиграл.