endgame 1969

***

— Рэмирус, скорее, нам нужно перенести эти чёртовы книги в библиотеку! Отец будет гневаться, если мы не очистим его кабинет, пока он не вернулся! Это был очень пасмурный день. Небо над Духовенством заволокло тяжёлыми серыми тучами, выглядящими как один огромный закручивающийся смерч. Изредка в небе проявлялись просветы — и тут же гасли. В аббатстве было невыносимо душно, но ветер начинал трещать стёклами незакрытых окон. Вот-вот разразится ливень с грозой, который заставит деревья скорбно склониться над мокрой глиной и грязью, словно над могилой во время печальной процессии. Птицы больше не кружились у крестов и сводов огромной чёрной церкви. Всё затихло, кроме новорожденного урагана с его гулким воем. Аристедес, совсем юный наследник Шестого Папы, оглянулся на брата с неприкрытым любопытством и склонил голову в бок. Да что с ним, чёрт возьми, произошло? — Н-ничего, всё хорошо, я просто немного задумался, — охнул он, переводя взор с безымянных упырей отца на старшего брата и словно читая его мысли. Через силу улыбнувшись, он снова скользнул взглядам по выглядывающим из-за угла оборотням и поспешил за Аристедесом. Всё обойдётся, они ведь просто вышли посмотреть на культистов, чтобы убедиться, что жизнь идёт своим чередом и все сегодня при деле. Разве они сделают что-то плохое детям самого Шестого Папы? Да быть такого не может! Книги с учениями, старые архивы и просто стопки пожелтевших бумаг казались невероятно тяжёлыми для хрупких наследников Шестого, сухих и исхудавших от напастей, жутким бременем возникшими над Духовенством. В хорошей форме оставался только сам правящий Папа и его верные прихвостни. Между прочим, он был даже полноват для чистокровного Аристедеса. Даже его дети голодали — он выбрал для них путь кнута. За окном шла мировая война. И война святош с сыновьями и дочерьми мрака, конечно. Она никогда не заканчивалась. Монахи и монахини больше всего страдали от голода, холода и жёстких наказаний за нарушения новых законов, которых день ото дня становилось больше и больше. Новорождённые установки переломали все понятия о прошлой жизни для служителей аббатства. Кодекс сатаниста совсем изменился, а если быть точнее, то практически полностью был забыт. Безбожники старой закалки твёрдо знали, что поведение Шестого противоречит самому мировоззрению жителей Духовенства, но никто не смел перечить своему вождю. Практически никто. Были и такие, кто полностью поддерживал решения правящего Папы, вставая на его сторону и наказывая тех, кто был слишком смелым или безрассудным. Упыри, прежде известные как менестрели и близкие соратники нечестивого отца, превратились в карателей и ежедневно, терпеливо, подобно гончим на охоте, обходили каждый уголок Министерства, нагоняя на всех ужас и страх. В молодых, едва взращённых умах кипела кровь и определённо била им по мозгам. Они с радостью готовы были очернить своих наставников и сотоварищей — и всё ради того, чтобы Папа бросил им кость с долгожданной похвалой. И даже сыновей самого Темнейшего это очень настораживало. Закончив с перетаскиванием архивов в библиотеку, делом, которым обычно занимаются совсем молодые монахи, наследники Шестого приземлились на ближайшую церковную скамью в главном зале напротив алтаря. С их лиц и спин тёк пот. Сальные чёрные волосы младшего Аристедеса противно прилипли ко лбу и щекам, но даже будучи в удручённом состоянии, братья не переставали смеяться и шутливо толкаться друг с дружкой. И как только на улице прогремел первый гром, дверь зала с тяжёлым грохотом открылась. Единовременно повернувшись, братья увидели упыриную свиту и своего отца, лицо которого было высказывало очень противоречивые чувства. Вслед за ними длинной чередой потянулись Братья Вельзевула и Сёстры Греха, прячущие глаза и не смеющие открыть рот, чтобы сказать что-то «за» или «против». Заняв своё место на папском троне и дождавшись, когда все зайдут в помещение, Аристедес Шестой с безразличным видом окинул взглядом толпу. Монахи и монахини стояли, прижимаясь друг к другу, несмотря на запреты откровенной близости, будь то любовь, дружба или просто стадный первородный страх. Младший Аристедес и Рэмирус тревожно переглянулись. Кажется, отец совсем не заметил их в задних рядах. Но и сесть никто не смел. Все стояли и, с замирающим сердцем, гадали о своей участи на этот раз. Наигранно вздохнув, Шестой начал речь. — Братья и Сёстры! Я собрал Вас здесь, чтобы сообщить Вам несколько новостей. Всем нам известно, что Духовенство переживает не самые лучшие времена. Над аббатством свои руки широко распахнул голод, обрушившийся на нас из-за военных времён. В такие времена как сейчас трудно снабжать провизией всех и каждого. Мы нуждаемся в опытных и сильных трудящихся руках, которые потянут на себе наше славное аббатство. Способные работать, способные защищать и поднимать Духовенство будут особенно вознаграждены, — Аристедес Шестой взял долгую паузу и опустил взгляд на свои морщинистые руки, увешанные тяжёлыми перстнями. — Но тот, кто слаб и сложил свои обязанности, должен покинуть Духовенство. Старые монахи, которые способны только посещать мессы, должны уйти в монастыри, где их косточки ещё погреет тусклое солнце. Или же стать паломниками. Согласитесь, это далеко не самая худшая участь! Кто же на закате своих лет не хочет увидеть свет перед тем, как проститься с ним навсегда? Толпа испустила вздох. Несмотря на всеобщий страх, незнакомый сатанистам Духовенства до момента правления Шестого Папы, в воздухе заплясал шёпот неудовлетворения и заискрились подозревающие нечистое переглядки. Вождь горько усмехнулся и мерно постучал чёрными ногтями о перило своего трона. В глазах большинства богоотступников страх сменился злым недоверием. И только один из старших Братьев Вельзевула взъерошился, как мокрый пёс, и, выступая вперёд из толпы, с вызовом посмотрел на своего повелителя: — Разве Вы не нарушаете вековой закон сатанинского кодекса, Папа? Как Вы можете объяснить подлое изгнание тех, кто годами поднимал Духовенство, вкладывая в это все свои силы и душу? Сколько правителей были здесь до Вас? Никто никогда не поступал с почтенными сатанистами так, как Вы. — Это очень сильное заявление со стороны проповедника Айтеса, — строго процедил Рэмирус на ухо брату. — Страшно представить, что отвесит ему отец. Будет здорово, если он просто сошлёт его подальше, а не... Шестой резко повернул голову в сторону шепчущихся юнош. Аристедес живо закрыл рот брата рукой и пригнул его голову ниже, чтобы он не показывался из-за спин аббатисс и аббатов. Обычно отец просто унижает честь и достоинство своих людей, когда они перечат ему. Его отругают, прилюдно унизят, изобьют. В худшем случае. В разных глазах будущего Седьмого полыхнул огонёк страха. Он тревожно вглядывался через щёлки между мантиями служителей. Рэмирус тоже изогнул шею, любопытно прищуриваясь в сторону отца. — О, Сатана! Скажи мне, Айтес, откуда же ты узнал о таких правилах? Разве они были написаны моей рукой на аспидной доске Министерской стены? Где же ты их взял? — Папа потонул в своей томной усмешке, — раскрой мне свой секрет. Упыри напряглись, когда Айтес бесстрашно поднял голову и заглянул в разные глаза самозванца. — Я жил ими, слышал их и видел, и своими руками переписывал их из одной летописи в другую, Ваше Темнейшество. И каждую заповедь я помню наизусть. — Забудь о них, мой друг. Они лживы и бессмысленны. Заповеди сильных людей смогли бы предотвратить бедствия, снизошедшие на Духовенство. Когда мой отец передал вас в мои руки, скончавшись, я увидел в его людях только слабость. Всем нам известно, что слабость и её идеи — страшное зло. Айтес не думал сдаваться. Судя по всему, он уже совсем ничего не боялся. В отличие от остальных: всех, кто с замиранием сердца смотрел за происходящим. Аристедес Шестой погладил большими пальцами ладони на обеих руках, промурчал себе что-то под нос и вздохнул. Лениво склонив голову, он некоторое время наблюдал то за проповедником Айтесом, то за пораженной ужасом толпой. Никто не смел даже пошевелиться. Практически все боялись взглянуть в глаза грозного правителя. Сердце Айтеса билось так сильно, что ему казалось, его стук слышат все вокруг и оно вот-вот разобьётся о его ребра, хотя при этом он всё ещё держался очень мужественно. — Я обещаю, что ты больше не будешь ни видеть, ни слышать и не писать эти подлые уставы. Мои упыри об этом позаботятся. Ты теперь никогда не забудешь, что в царстве Тьмы слабость непростительна. Оборотни в масках единой нечеловеческой сущностью двинулись из-за высокого папского трона. Айтес не видел их лиц. Айтес не знал, какие эмоции они сейчас испытывают — коварствуют, радуются ли своей участи? А может быть, они тоже скованы страхом и оттого так странно себя ведут? Оцепеневшие, словно механические. Что с ними не так? Раздался лязг ритуальных ножей — ножны на поясах упырей опустели и лезвия аутэмов засверкали в свете свечей. — Вы не смеете осквернять нашу веру! — прорычал Айтес, находящийся в кругу из четырёх тварей в масках, — ритуальные ножи никогда не окропляются кровью братьев и сестёр культа! Ты — дьяволопоклонник, а не сатанист, Аристедес Шестой! — Отныне ты не будешь рассказывать о своих низких уставах, Айтес. Безымянные упыри вплотную зажали служителя со всех сторон, не давая тому продыху. Слишком близко. Слишком тесно. Слишком горячо. Папа легко махнул рукой. — Убейте его. Это был последний закат Айтеса, и он встретил его во тьме, не внимая мазкам алого неба за окном. Безымянные упыри, словно тени, сотканные из мрака, плотным кольцом окружили его, не чувствуя ни жалости, ни сомнений. В их руках играючи поблёскивала сталь. Защита слабых — детей, стариков и паломников, ищущих помощи и поддержки — вот преступление служителя, дерзнувшего противостоять воле Папы. Его проповеди о милосердии и сострадании подобно искрам разжигали пламя надежды в сердцах обездоленных и теперь это не могло оставаться безнаказанным. Рэмирус подтолкнул брата плечом, и младший Аристедес с глубочайшим сочувствием и страхом глянул на Регулуса — молодого ученика проповедника. Сердце того упало и раскололось. Его руки и губы тряслись и он немигающим взглядом созерцал наказание своего наставника, пытаясь убить подступающее отчаяние. Упыри скрутили Айтеса с нечеловеческой силой, прижав к холодному кафельному полу министерского зала. Даже ветер за окном обеспокоился, провожая надрывным свистом быстро распространяющийся запах крови и страха. Айтес судорожно схватил ртом воздух, когда один из упырей вонзил ему тонкий ритуальный нож ниже груди. Другой заломал служителю руки за спину и скрутил его, потащив на себя. Айтес был плечистым и сильным мужчиной, но будучи раненным и зажатым между четырьмя крепкими и откормленными оборотнями оказался бессилен. Он пытался выбраться, наседая на противников со всех сторон и выкручиваясь из их рук, отбивался ногами, но всё это было бесполезно. Острый нож скользнул у виска и резко рубанул ниже. Айтес взвыл от боли — на месте его уха теперь зияло только чёрное слуховое отверстие, пульсирующее кровью. Секунда — и справа его оглушил второй удар. Он агрессивно замотал головой, кровь заливала глаза и уши, он ничего не слышал, даже собственный вопль стал далёким гулом. Люди в масках стали настолько безжалостными, что теперь было легко поверить, что на самом деле древнее семейство менестрелей — настоящие свирепые демоны. Но какую музыку они играют теперь? Музыку стона и ужаса всех непокорных. — Ты никогда не услышишь идей слабаков! Айтес судорожно дышал, крепко закрыв глаза в незнании, что же произойдёт с ним дальше. Даже упасть на пол не получалось — его крепко держали трое упырей, пока один из них издевался над проповедником. И тогда холодный металл прикоснулся к векам служителя, даруя ему вечное забвение при полной темноте. Боль стала нестерпимой. Айтес почувствовал, как его глазницы пустеют. Ещё немного — и они доберутся до самого мозга, размозжат его череп и бросят как сломанную игрушку, поверженного и обезображенного. — Ты никогда не увидишь письмена ложных заповедей! Самый сильный из упырей подтянул бьющегося в конвульсиях мужчину за грудки и позволил другому вцепиться к лицо Айтеса, готовясь вырезать проповеднику его лживый язык. — И ты никогда больше никому не расскажешь об этом зле, — с ненавистью произнёс упырь, замахнувшись ритуальным ножом. После наступила Тьма.

***

«Уже много лет прошло с того момента, как умерла наша мама. Быть точнее, я совсем плохо помню её в отличие от моего брата. Она была совсем не такой, как наш отец. Ласковой, доброй, и с большим-большим сердцем. По крайней мере так рассказывает мой брат. И так рассказывают мои воспоминания. Я помню её нежные руки, смутно помню её голос — неповторимый, певчий... Такого больше нет ни у кого на всём белом свете. Я просто не могу себе представить, не могу понять, как и зачем она вообще выбрала в качестве супруга нашего отца. Я не знал нашего деда, но мой наставник говорит, что он был мудрым правителем. Строгим, но справедливым. И тоже, как и мама, с добрым сердцем, чего я совсем не могу сказать о нашем отце. Согласитесь — это странно, когда церковные своды тонут в отчаянии и крови. Я не знаю, сможет ли Духовенство когда-нибудь оправиться от его правления и отмыть эту кровь от министерских стен. Нам страшно думать о том, что же выкинет завтра. Интересно, что сказала бы мама, если бы увидела, что творит наш отец теперь?..» — Рэмирус, ты скоро? Рэмирус привык, что в последнее время, судя по всему, из-за тревоги, его старший брат начал отличаться нетерпеливостью, которая прежде никогда не была ему присуща. От волнения Аристедес скрипел дверью кельи, придерживая ту ногой и болтая туда-сюда. Рэмирус был настолько уставшим морально, что даже звуки несмазанных петель его не раздражали. И то, что у брата была ужасно грязная обувь, тоже больше не смущало. Аристедес был мокрым, как дождевой червь. Его потряхивало от холода и он продолжал переминаться с ноги на ногу. Рэмирус закрыл дневник и плотно связал его бичёвкой, после этого спрятав в нижний ящик стола под учебные и рабочие бумаги, чтобы его никто наверняка не нашёл. — Где ты пропадал? — обеспокоенно спросил Рэмирус, склоняя русую голову. Такого цвета волос нет ни у кого из Аристедесов. — На кладбище, — прохрипел старший брат через силу, после чего громко закашлялся. С его мантии вода стекала ручьём вместе с грязью. Ботинки промокли насквозь, мерзко хлюпали и оставляли за собой отвратительный след. К ним цеплялось всё — от содержимого слякоти до редких лесных пород. Рэмирус только сейчас отметил, что руки брата, такие бледные и изящные, сейчас были исцарапанными и чёрными от кладбищенской земли. Она забивалась под кровоточащие ногти младшего Аристедеса. — Милостивый Сатана, ты что, копал могилы голыми руками? — голос Рэмируса скатился и его сердце ёкнуло. Он схватил слабыми руками впалые щёки брата и с болью посмотрел в его глаза. Разные, белёсый и зелёный, точно как у него самого. Аристедес томно вздохнул и виновато посмотрел на брата исподлобья. — Я бы очень хотел обнять тебя сейчас, но не хочу портить твою одежду. — Я очень хочу обнять тебя в ответ и я сделаю это, Септимус. Мне ничего не важно. Я хочу только того, чтобы отец перестал портить нам всем жизнь. Рэмирус крепко вцепился в Аристедеса, положив ему голову на плечо и, обняв его, почувствовал, как собственная одежда тоже становится грязной и мокрой. Но это уже не было чем-то важным. За окном ливень шумел так громко, что казалось, будто прямо над головой трещит своими перепончатыми крыльями целая стая летучих мышей. Аристедес почувствовал, что ему стало тяжело дышать — у брата сил было гораздо больше, чем у него. Казалось, что рёбра, торчащие из-под чёрной мантии рядового монаха, какими Аристедес и Рэмирус вовсе не были, сейчас сломаются и вопьются в самые лёгкие. — Потише ты, симпатяга, — по-доброму усмехнулся старший брат. — Я чувствую себя неважно. Мне срочно надо помыться и привести себя в порядок. Глаза у Аристедеса были сонные и даже заплаканные, но он молчал как же, как молчат мертвецы в заброшенных могилах. Рэмирусу даже не хотелось предполагать, кого и по какой причине похоронили сегодня, но он всё ещё представлял своего пирующего на костях отца и ему от этого становилось всё противнее и противнее. Он твёрдо знал, что отец равнодушен к чужим смертям — лишь бы это была не его смерть. — Послушай, нам вместе нужно сходить в баню. Ты тоже сидишь тут на страже непонятно чего, окна открыты, тебя продувает, а ты ещё, бес эдакий, додумался меня обнять. Я весь грязный, мокрый, буквально из подземелья вылез, а ты кидаешься! Закрой покои, возьми всё, что тебе необходимо и приходи, а я пока вниз спущусь, на разведку. Мало ли там его упыри плескаются, очень уж не хочется им на глаза попадаться, — заключил Аристедес. Рэмирус в знак согласия угукнул себе под нос, снова параноидально проверяя ящики стола и легко махнул худой рукой брату, дескать «иди с тёмным богом». Аристедес выскользнул из покоев брата и на ходу снял с себя промокшую мантию, оставив на себе только рясу. Его трясло от холода и голода, зубы стучали и ноги подкашивались, но он ловко преодолел винтовые лестницы и выбежал на двор. Из козлятника доносилось блеяние, в засыпающем саду возились две высокие фигуры в чёрных одеяниях, а дверь дьяконника была широко распахнута и свет керосиновых фонарей оттуда освещал половину узкой улочки. Юношу захватило предательское любопытство. Кто же так громко копошится в ритуальных книгах и одеяниях? Краем глаза он заглянул в помещение и опешил: в священной комнате пятеро упырей и занимались заточкой ритуальных и охотничьих ножей. А самое страшное было в том, что на полках над адописными иконами лежали предметы пыток, словно Духовенство нашло свой покой в годах жестокой инквизиции. Правда, к нападению готовились не одержимые местью за ересь христиане, а братья по крови, с которыми они так долго жили вместе. Один упырь трясущимися руками затачивал острый ритуальный нож и рыдал. Его слезы падали на окровавленные пальцы, которые он исподтишка изрезал, пока заострял своё преступное оружие. — Я не хочу проливать кровь, — промямлил он, содрогаясь от рыданий, тут же получая грубую оплеуху от другого оборотня. — Я не хочу никого убивать! Прошу Вас, это дикость! Он ведь совсем ещё ребёнок... Другой упырь гаркнул на него и вцепился в волосы юноши под маской. — Тебе не должно быть кого-то жаль, ты, сопляк! Ну же, научись ненавидеть! Иначе я сам убью тебя здесь и сейчас. И я не моргну глазом при этом. Работай быстрее! — Я не буду!.. — Ах, не будешь... Эй, ты, закрывай ворота! — обратился к сидящему у входа упырю агрессивный заводила в теле. Он увидел тень Аристедеса на пороге и зарычал нечеловеческим рыком. Дверь дьяконника в ту же минуту хлопнула и закрылась на засов изнутри. Аристедес ничего не смог сделать. Сердце в его груди кольнуло и замерло. Он просто щенок и вступать в перебранку с упырями и близкими сподвижниками отца не было никакого смысла. Он не справится. Но это только пока... Стараясь выкинуть назойливую мысль об увиденном, низкорослый юноша прошмыгнул в баню, из которой так и валил пар, словно выдыхая новорожденные облачка. Но как бы Аристедес не хотел видеть мир за гранью жестокости, ужас по пятам преследовал его, захватывая невинный юный дух. Аристедес никогда не видел Тибериуса таким — не просто обнажённым, а с обнажённой душой. Взрослый, мудрый и уважаемый всеми сатанист сейчас не знал, куда ему деться от боли. Он пришёл сюда не по своей воле, его привели неизвестные. Он метался по бане, боясь горячей воды и пара, но не мог покинуть помещение. Юноша робко заступил за порог и спрятался за углом — с его ростом и комплектацией это было очень просто. Тибериус закусывал губы, цеплялся в доски ногтями, но не мог сдержать вой боли. И когда только богоотступник прильнул к стене, Аристедес увидел ужасную картину: вся спина служителя Тьмы была испещрена свежими шрамами от кнута. Из разорванной кожи не прекращала течь кровь и горячая вода с горячим воздухом приносили аббату невыносимые страдания. Юноша заворожено глядел на мужчину и не мог даже пошевелиться. Злость на отца, постепенно переходящая в ненависть, переполняла душу Аристедеса. Он сомкнул зубы, дабы не начать выкрикивать проклятия в адрес родителя и его свиты, доставляя Тибериусу ещё больший дискомфорт. Аристедес не мог моргнуть, одолённый собственными злостью и бессилием. Ему искренне хотелось, чтобы всё, что происходит, было просто затянувшимся ночным кошмаром. Неужели реальность может быть такой несправедливой? Разве это не сон? Разве он не проснётся в счастливое время, где над Духовенством не заходит солнце, когда все последователи тёмного пути будут сыты, здоровы и счастливы, когда они снова узнают, что такое дружба и любовь? Разве они обессилены жестокостью, а не долгой и упорной работой на благо всем сатанистам мира, которые стоят на пути к свободе? Нет, нет, ещё раз нет! Мама скоро придёт. Мама придёт и тогда отец задохнётся от своей же жадности, актов насилия и равнодушия. Кто-то подошёл к Аристедесу сзади и отвесил крепкую дружескую оплеуху, но ему даже не пришлось оборачиваться и гадать, кто пришёл за ним. — Почему ты ещё не купаешься? Ты ведь заболеешь, стоя тут на сквозняке... — Смотри, — бесстрастно ответил старший брат, чуть кивнув головой в сторону раненного брата Вельзевула. — Сатана, да как это может быть... — Это может быть, — прорычал Тибериус через муку, обернувшись к мальчишкам, — уходите отсюда. — Может быть тебе нужна помощь? — робко, дрожащим голосом уточнил, Септимус, склонив голову вбок. — Пожалуйста, пойдём, я отведу тебя в твою келью и позову Проциона, хорошо? Он залечит твои раны. Его ещё не коснулась отцовские репрессии, несмотря на то, что он старовер, правда. Он поможет тебе. — Аристедес совсем тихо, словно боясь напугать старого служаку, по-доброму улыбнулся и осторожно протянул свою маленькую бледную руку. — Мне не нужна ваша помощь, — буркнул Тибериус, прикрываясь полотенцем и морщась от боли. — Это сделал ваш отец и я не приемлю помощи от его сыновей. Разве я могу быть уверен в его детях, пока он и его дружки калечат людей за каждое неверное слово? Я не сдамся ему, я не буду прогибаться под его семью. — Но мы не поддерживаем нашего отца, — воскликнул Рэмирус, перекрывая выход из бани своим крепким телом. — Он — чудовище и мы никогда не простим его за то, что он сделал с нашим домом, нашим Духовенством. Он ведёт себя паршивее, чем фанатичные христиане, он дьяволопоклонник, Тибериус! Мы не так глупы, чтобы идти за ним по пятам. Прошу тебя. Мы сделаем всё возможное, чтобы кровь больше не заливала министерские стены. — Да! — подхватил Аристедес и активно закивал. — Мы никогда не сдадимся, даже если он убьёт нас. Прошу тебя, береги себя и не опускай руки, Тибериус. Мы обещаем, ты ещё увидишь, как самая тёмная ночь закончится. Всё это время старый служитель тёмного аббатства слушал мальчишек с укоризненным взглядом. Единственное, что заставляло его доверять им — их дружба с лекарем Проционом. Он был настолько сильным звеном в Духовенстве, что сам Аристедес Шестой не смел прикасаться к нему. Старовер, полуязычник, знахарь и посредник между человеком и Дьяволом, вот кто он. Он всегда говорил только по делу и был очень альтруистичен, заживляя даже раны тех, кто ввиду своих поступков не достоин заботы и милосердия. — Хорошо, я пойду к Проциону, но без вас, — вздохнул Тибериус, опустив взгляд и морщась от боли, скрипя зубами. — Если ваш папаша заметит, что вы помогаете мне, он спустит шкуры с нам троих, усекли? Прекратите рассматривать мои шрамы, что, никогда не видели изувеченных стариков, а? Довольно странно, при том что вы плещетесь в чужой крови! Аристедес стиснул зубы и помотал головой, чтобы успокоиться и подобрать умные мысли. — Когда я или Рэмирус взойдём на папский трон, мы никогда не допустим унижения кого бы то ни было. Я ручаюсь за это и клянусь тебе именем моей покойной матери. — Было бы занятно посмотреть на это, — фыркнул высокий седоволосый мужчина и, негрубо оттолкнув Рэмируса, хромая и постанывая скрылся за деревянной дверью, наполовину обнажённый. Рубаху он надеть не смог и растворился в холодной мгле всё таким же раскрытым, больше ничего не смущаясь. Братья переглянулись. Они оба могли прочесть мысли друг друга по глазам. Рэмирус долгое время стоял, молча опустив потухший взгляд в пол, а после повернулся к Аристедесу, шаркающему ногой по скрипучему полу из гнилых досок, который, кажется, вот-вот развалится под весом мальчишек. — ...Ну что, мы будем купаться?..

***

Огоньки светильников Джека мелькали тут и там. Клубы из самоплетённой паутины обрамляли карнизы, дверные и зальные проёмы, свисали с потолков на пороге Духовенства и Министерства. И ритуальных свечей стало немного больше, чем обычно. Впервые за долгое время дети увидели такое количество сладостей и засмеялись, а смех их лучше любых декораций украшал стены аббатства. Какой-то весёлый мальчишка в сшитом на скорую руку костюме скелета вырезал из бумаги летучих мышей, а в трапезной собрались сёстры Греха и братья Вельзевула, обмениваясь последними новостями, шутя и делясь друг с другом праздничным настроением. В Хэллоуинские дни всегда царило перемирие между всеми детьми великой Тьмы. Никто не боялся упырей. Они украшали свои маски в торжественные осенние атрибуты — носили венки из желтых листьев и ягод, умазывали их в паутине, дождевой воде и других дарах осени. И маски в этот день носили не только безымянные упыри, но и большая часть Духовенства. Все были нарядными и не узнавали друг друга в карнавальных образах. Но Аристедесу и Рэмирусу было не привыкать к новшествам и они вместе в этот день носили на своих лицах черепную окраску, которую ещё не заслужили. В Хэллоуин это было возможным. Праздничные песнопения набирали обороты и всё больше и больше людей присоединялись к единому хору, исполняя старые застольные песни о кладбищах и кровавых октябрьских закатах, о чёрных кошках и летучих мышах. — Дорога пусть тебя ведёт Туда, где бродит чёрный кот И не несчастье тебя ждёт А долгий-долгий пир! Пускай, мой друг, тебя ведёт В страну свободы чёрный кот: Там сатанинский, без невзгод, Построим новый мир! — голосили богоотступники, а рядом с ними упыри били в барабаны и скакали с никельхарпами по трапезной, как черти.

***

Нертус сегодня была прекрасна как никогда ранее. В Хэллоуинскую ночь она надела лучший из нарядов и была похожа на торжественную чёрную птицу с большими тенистыми крыльями, словно у тех воронов, что не устают кружить над высокими крестами Духовенства. Она стояла чуть подаль от основного торжества, склонив голову и улыбаясь. Её лицо тоже украшала лицевая краска, как у настоящей императрицы. Младший Аристедес был без ума от неё. Все давно заметили, что папский наследник по уши влюблён в прекрасную девушку. Он только и думал о ней всё время, и светлые мечты о любви были для него единственным светочем в этом страшном месте. Он весь искрился, когда видел её и его улыбка становилась такой широкой, что у него начинали болеть щёки. Септимус на цыпочках подбежал к Нертус и боднул её в плечо. Он был низкорослым и щуплым, а дама его сердца была как минимум выше его на голову. Нертус опустила руки на его плечи и нежно, но очень быстро поцеловала юношу в макушку, пока этого никто не видит. Аристедес так и начал таять от любви в её объятиях. — Мой чёрный кот из сказочного мира свободы пожаловал ко мне? — усмехнулась она и взъерошила жесткие, но непослушные волосы наследника папского трона. — Не ручаюсь за чёрного кота из страны свободы, но по крайней мере я могу быть преданным тебе зверем, — проурчал Аристедес, крепче обнимая девушку. Зазвучала медленная, но завораживающая мелодия и сатанисты встали из-за столов. Братья Вельзевула приглашали Сестёр Греха на танец. И наоборот, Сёстры расталкивали скромных или ленивых Братьев. Нертус и Аристедесу не было нужды выбирать. Они уже давно выбрали друг друга и стали символом надежды на любовь и искренность в окровавленных стенах Министерства. Если отец и накажет кого-то за пирушку, то это будет только завтра. А сегодня можно и полюбить. И пожить, и потанцевать, и поплакать. И просто побыть собой, ни о чём не задумываясь. Они были друг у друга. Тем временем Рэмирус, скорее, пошёл в отца - такого, каким он был в молодости. Пусть несмотря на гульбу, он был очень добрым в отличие от Шестого. Но всё же был грешен: совсем не умел любить кого-то одного. Было непонятно, кто вокруг кого крутится — он вокруг девушек, или девушки вокруг него. Рэмирус всегда был в центре внимания у большинства из юных Сестёр. Сегодня с одной, завтра с другой... А сейчас и вовсе дурачился в большой компании и старался найти себе компаньоншу на самую несвятую ночь в году. Но отец, отчего-то, не обращал внимания на выходки младшего сына, словно вовсе их не замечал. Он хмуро стоял возле пышного стола, громоздясь жирной глыбой среди танцующих и в упор смотрел на старшего. Тот урчал и зарывался в грудь и шею своей возлюбленной, попутно опуская шутки по поводу её наряда ещё более безбозжной монахини, чем обычно. — Ты приготовилась ко Дню всех Святых, дорогая? — лукаво прошептал Аристедес, опустив руку на талию девушки в танце. — Нет, глупыш, для меня нет праздника лучше, чем Самхейн. Оставь христианскую хулу. Приготовься к самой страшной ночи в году. И в самый заветный момент, когда губы Септимуса потянулись к губам сестры Нертус, за их спинами возникла тень в высокой папской митре. — Да, Септимус, — обращаясь к сыну, усмехнулся Шестой, — приготовься к самой страшной ночи в году. Аристедес даже не успел опомниться и повернуть голову в сторону отца, как услышал пронзительный крик совсем юной Нертус и почувствовал, как сильные мужские руки впиваются в его плечи и оттаскивают его от девушки. — Отец, я... Это всё, что наследник папского трона успел прохрипеть сквозь громкую музыку и топот танцующих перед тем, как увидел блестящий нож в отцовских руках. Глаза его округлились от ужаса, когда его единственный родитель нацелил стремительный удар куда-то в низ живота.

***

Сердце Аристедеса безобразно часто колотилось, когда он резко поднялся с постели и присел на её край. Нертус не было рядом, но через закрытые тёмно-зелёные шторы едва-едва просачивался маслянистый солнечный свет. Она не стала открывать окна, чтобы муж мог спокойно подремать подольше. Папа помотал головой и часто проморгался, стараясь отогнать от себя осколки неприятных сновидений. Он уже плохо помнил, что ему приснилось, но отпечаток остался несгладимо негативный. На душе словно что-то скрипело и рыться в мыслях было досадно. Мужчина выдохнул, и, протерев глаза, посмотрел на часы. Уже половина двенадцатого. — Сатана, сколько же я проспал? — простонал Аристедес и снова откинулся на ложе, закрывая лицо руками. Жутко болела голова. Очнуться до конца, казалось, было невозможно. Ему показалось, что прошла целая вечность перед тем, как он нашёл в себе силы посетить уборную и умыться. Он стоял в помятой после сна одежде, и, опираясь чуть дрожащими руками о раковину, смотрел на своё отражение. Чёрные волосы растрёпаны и топорщились, его чёрная бородка тоже. Маленький, худой, в мешковатом халате, со смазанным папским гримом. В пустом животе урчало, но есть, почему-то, совсем не хотелось. Смотреть на себя было совсем противно. Опомнившись, Аристедес накрепко завязал пояс халата и только после этого прошмыгнул из уборной в свои покои. Он кое-как привёл себя в порядок, и, тяжело вздохнув, поплёлся в трапезную. Там вовсю кипела жизнь. Большинство служителей тьмы давно позавтракали и разошлись каждый по своим делам, только редкие старики и совсем ещё ребята в промежутке между занятиями проводили время за трапезой. В глазах Аристедеса промелькнула неподдельная нежность, когда он увидел вдалеке своих сыновей, общающихся с другими детьми. Время текло неумолимо быстро — Тотуму и Нихилу было уже по тринадцать лет. Теперь они большую часть досуга проводили со своими друзьями. Вот и сейчас они весело чесали языками и смеялись, забыв ненадолго об учёбе. Аристедес подошёл к келарю Остану и огромный мужчина с длинной кучерявой бородой кивнул Папе и с уважением улыбнулся. Он был старше, чем разноглазый, и застал их с Рэмирусом подростками. В тяжёлые времена правления Шестого Остан верил, что Аристедес не подведёт Духовенство и станет лучшим Папой, чем его жестокий отец. Так и получилось. И сейчас келарь отдавал огромную дань уважения своему правителю. — Угощайтесь, Ваше Темнейшество! Аристедес присел недалеко от о чём-то активно беседующих сестёр греха и принялся завтракать. Голод всё ещё не пробудился в нём и он с трудом запихивал в себя еду. Ему совсем не хотелось как-то выделяться на фоне других монахов, он ел вместе со всеми, сидя за деревянным столом на деревянной скамейке. Он был очень близок к своим людям и нисколько не жалел об этом. Ему никогда не хотелось быть великим. Только справедливым. Таким, чтобы народ шёл за ним не ведомый силком, а благодарный и счастливый. Седьмой мрачно смотрел перед собой заспанными глазами и копошился в своих навязчивых несобранных мыслях, пока его плеча горячо не коснулась нежная женская рука. Нертус ласково постучала по нему ногтями и усмехнулась. Аристедес вздрогнул от неожиданности и живо повернул голову, тут же растаяв в тёплой улыбке. Его разные глаза были томные, полные искренней любви к жене. Он только хотел открыть рот, чтобы что-то сказать, но Нертус опередила его. — Дорогой, ты не заболел? Что-то ты совсем нехорошо выглядишь. Ты не думаешь, что нужно обратиться к Проциону, пока совсем не расхворался? — Нет, дорогая, что ты! — негромко воскликнул Аристедес Седьмой, — Я в полном порядке. Просто... Немного разоспался. Не переживай за меня ни в коем случае. Я здоров и полон сил, как молодой козёл! Нертус обняла мужа за шею и поцеловала того в макушку. Аристедес заурчал от удовольствия и прижался к своей императрице. — Как твоё сердце? — шёпотом спросила монахиня. — Ты точно хорошо себя чувствуешь? — Будь спокойна, меня ничего не тревожит, — солгал Аристедес, чувствуя напряжение внутри и неприятное беспокойство после некрасивых и угнетающих снов. — Папа! Папа, ты такой засоня! Мы с Тотумом уже побывали на половине уроков, а ты всё спишь! — Нихил подбежал к отцу со спины и крепко обнял его за шею, положив свою голову на его макушку. Нил сильно вырос за это время и уже был чуть выше своего отца. Складывалось впечатление, что он растёт не по дням, а по часам. Он уже был самым высоким представителем мужского пола в папской семье. А что же будет дальше? В кого он такой высокий? Светловолосый Тотум тоже прижался к отцу, переминаясь с ноги на ногу то ли от холода, то ли от смущения. Он искренне улыбался и жмурился, прижимая учебники в животу. Он всё ещё был самым большим заучкой, как говорил о нём Нихил. И Тотум даже не желал спорить, всякий раз подтверждая, что так оно и есть. Тотум тоже рос красивым мальчиком. Утончённым, худощавым, как его отец. Он не стриг свои прекрасные белые волосы, которые, как говорила Нертус, достались ему от бабушки. И потому Тотум выглядел как редкий северный цветок, робко распускающий свои лепестки в солнечные деньки. Нертус ласково улыбнулась. Аристедес тоже, хотя ему было трудно дышать от объятий младшего сына. Он даже оторвал руки от стола. Нихил зарылся носом в чёрных отцовских волосах и заурчал. — Какие вы у меня молодцы, — с любовью прохрипел Седьмой, когда Нил ослабил хватку. — Чем сегодня занимались? — Да ничем особенным, — махнул рукой Нихил и подошёл поближе к Тотуму, подзадоривая его дружескими щипками и тумаками. — Проходили мировую историю и литературу. А Тотум хотел ещё на латынь пойти, только я вот её ненавижу... — Упрямый мальчишка снова приблизился к родителям и сильно боднул отца в плечо. — Пап, забери нас с занятий, пожалуйста! Я так устал за сегодня... — Ну же, так мы делать не будем. Вы ведь сами понимаете, что папские дети, как и все сатанисты в целом, должны быть образованы и иметь широкий кругозор, — ласково перебила Нертус своего ленивого сына. Никто не стал бы спорить, что если бы Нихил ленивым в целом, а не только в учёбе, всему Духовенству жилось бы в четыре раза спокойнее! — Рассказывай, дурашка, что же ты там такое сегодня видел, что тебя было не добудиться? — мама мальчиков перевела ласковый взгляд на потерянного Аристедеса. Тот сидел под странным углом и не моргая смотрел в стол. Его немного потряхивало, но дети не заметили этого. Они наперебой рассказывали родителям о своих дневных приключениях, а Папа не слышал. Всё было как в тумане. Утомительные кошмары нередко снятся ему. Нередко всплывают в воспоминаниях, как дежавю. И так же нередко случаются.