Поводок.

Залы Зимнего дворца искрились от многочисленных огней. Бал-маскарад, устроенный Александрой Фёдоровной, был в самом разгаре. Одетые в белое дамы и их кавалеры, прятавшие лицо за масками, переходили из одного помещения в другое, вальсируя на лакированном паркете. Шум светской беседы сливался в воздухе со звуками скрипок. Бокалы игристого то и дело звенели в чьих-нибудь руках. Император находился в приподнятом настроении, сдержанно кивая гостям, периодически отвлекаясь от лицезрения торжества на министров, говоривших в полунеформальной обстановке слишком льстивые слова в его адрес. Как будто выслужиться перед царём тоже входило в их обязанности. Николай отвечал на это сухой улыбкой. Взгляд карих глаз то и дело возвращался к окнам, желая увидеть заветную карету. Граф должен был явиться во дворец с докладом о недавнем раскрытии вольнодумного кружка, но у государя на этот вечер были другие планы. Он не мог дождаться того момента, когда двери его кабинета закроют их от чужих взоров, давая возможность прижать шефа жандармов к столу, приникнуть к не дающим покоя губам, услышать ласкающие слух вздохи... Из будоражащих воображение картин Романова вывел камердинер, доложивший, что граф Бенкендорф прибудет с минуты на минуту. Глава III отделения не явится к нему через главный вход, в особенности из-за бала, что позволяло Николаю, не привлекая к себе излишнего внимания, покинуть залу и направиться к боковым дверям, предназначенным специально для приезда чиновников. Торопливым шагом он преодолевал бесчисленные коридоры и лестницы, окрылённый от предстоящей встречи. Хотелось распустить всех слуг, чтобы без проблем заключить графа в объятия, а потом, держа его за руку, отвести в кабинет и там уже предаться запретным утехам. Настроение резко поменялось, стоило государю пройти очередной поворот в коридоре. Александр Христофорович непринуждённо беседовал с воспитателем наследника, Василием Андреевичем. Всё бы ничего, но разговоры шли на слишком близком расстоянии. Непозволительно близко. Непозволительно близко для любовника императора. Самодержцу раньше казалось, будто графа раздражает Жуковский, но сейчас от возможного недовольства на его лице не было и следа. Наоборот, уголки губ генерала были слегка приподняты в улыбке. Николай не слышал, о чём они говорили, но вся эта обстановка ему не нравилась. Негодование многократно возросло, когда воспитатель наклонился к Бенкендорфу, что-то шепча тому на ухо. Александр Христофорович на это лишь неопределённо пожал плечами. Представление пора было заканчивать. — Je vois que vous avez trouvé un terrain d'entente?− с нотками холода в голосе произнёс Николай, подходя к ним. Этот тон, естественно, нельзя было утаить от генерала, который поспешил отойти в сторону от Жуковского, ближе к царю. — Ваше Императорское Величество,− начал воспитатель,— А я как раз хотел уже направиться на прекрасный бал, организованный Вашей супругой, и встретил здесь Александра Христофоровича. Знаете... — Знаю.− перебил его царь.— Василий Андреевич, нам с Александром Христофоровичем надо обсудить пару вопросов. Бенкендорф еле сдержал смешок от выражения на лице поэта. Жуковский же не замедлил откланяться и покинуть этот коридор, чтобы ещё больше не разгневать государя своим присутствием. Дела империи есть дела наивысшей важности. Но оба оставшихся знали, что сегодня ни о каких делах речи идти не будет. Граф всё-таки рассмеялся. Они остались одни, поэтому скрываться за маской безразличия не было смысла. — Весело вам?− поинтересовался Николай. От родного бархатного смеха стало лучше, но в голове уже зародилась идея, как проучить своего подчинённого. Планы на этот вечер заиграли новыми красками. — Ничего особенного, Ваше Величество.− Романов, убедившись, что в коридоре пока нет ни одного слуги, наклонился к нему, ощутимо прихватывая зубами мочку уха. Бенкендорф судорожно вздохнул, пытаясь отстраниться, но в итоге оказался зажат между подоконником и государем. Ладони расстегнули верхние пуговицы синего мундира, позволяя оставить на шее жгучий поцелуй. — Приходите ко мне в покои, когда получите кое-что.− он произнёс это в самые губы, но так и не коснулся их, отступая от графа. Хищная усмешка не предвещала ничего хорошего.

***

Бенкендорф бесцельно бродил по залам, иногда здороваясь с теми людьми, которые его окликали, и полностью игнорируя остальных. Жуковского он предпочёл нарочно избегать. Приглашать на танцы прекрасную половину человечества в угоду манерам не хотелось. Все мысли были заняты Николаем и тем, что его ждёт на императорской стороне дворца. Государь был недоволен, это видно. Ревность всегда играла с ним злую шутку. В таком состоянии от него можно ожидать чего угодно и всё равно действительность окажется куда смелее и изощрёнее предположений. К нему подошёл лакей, с поклоном отдавая какой-то свёрток. Александр Христофорович приоткрыл принесённое только после того, как слуга ретировался. Увиденное заставило волну жара пробежать по всему телу. Это было новое украшение от императора− чёрный ошейник. С виду такой же, что и предыдущий, но кожа на ощупь была плотнее, лоскут ткани был шире и, кроме этого, появилась деталь в виде металлического кольца посередине. Теперь их игры принимали другой вид, пока покрытый мраком для шефа жандармов. Но тайну легко развеять. Ошейник он получил, значит Николай его уже ждёт. А государя нельзя заставлять долго ждать. Это невежливо.

***

Комната утопала в полумраке. Свет нескольких свечей играл тенями на стенах. Пока где-то во дворце гремели звуки бала, в покоях царила томительная тишина. Граф плотно закрыл за собой двери, понимая, что любые слова сейчас излишни. Император в парадном мундире из тёмной ткани сидел на кресле, закинув одну ногу на другую, проводя кончиками пальцев вдоль непонятного предмета и пронизывая генерала своим взором. Никто ничего не предпринимал, между ними была целая комната. Только глаза в глаза, ухмылочка Николая, и Александр постыдно заметил, что начал возбуждаться. Пуговицы на мундире расстёгивались под пристальным царским взглядом. То же самое произошло и с рубашкой. Он бросил одежду в сторону кровати, но долетела она или нет уверен не был. Отвести взгляд, чтобы проверить это, безмолвно не разрешалось. В случае же отрицательного ответа у государя появится новый повод для подарков. За все лишения, которые претерпевал Бенкендорф в виде разорванной, испачканной или помятой одежды, ему возмещалось, хоть необходимости в этом не было. Граф подошёл к восседающему Романову, останавливаясь в двух шагах от кресла. При ближнем рассмотрении предмет стал походить на плеть. Кивком головы государь указал на ковёр и всё стало предельно ясно. Александр Христофорович опустился на колени, замком сцепляя руки за спиной. Холодная плётка легла на плечо, посылая мурашки вдоль позвоночника от контрастности температур. Шнур пошёл дальше, достигая ошейника, оглаживая его. Николай выглядел слишком довольным. Во взгляде янтарных глаз сквозило нескрываемое превосходство и предвкушение. Жандарм сам надел новое украшение, пришёл к нему, а значит жаждет того же. Хотя другой исход представлялся чем-то невозможным. Такая мысль заставляла сильнее сжимать плеть, чтобы сдержаться и не наброситься на подчинённого тут же. Шнур перетёк с шеи на грудь, поочерёдно задевая каждую бусинку соска. Александр шумно выдохнул, не смея никак отвести взгляда от царя. Брюки неприятно натянулись в паху, что не скрылось от императорского внимания. Его губы расплылись в ещё большей ухмылке, придавая ей чуть ли не звериный оскал. Такой отклик ему явно нравился. Николай поднялся, не торопясь, и прошёлся по паркету, скользя плетью по коже. Он остановился позади генерала. В какой-то момент чёрный шнур перестал выводить одному императору известные узоры, заставляя Бенкендорфа сжать руки сильнее. Плеть взмылась вверх и, рассекая воздух, звонко ударилась о спину. Граф чуть ли не зашипел от боли, выпрямляясь, как по команде «смирно». Неизведанное ощущение, на удивление, не приносило страха, а, наоборот, больше распаляло пламя желания. Государь ударил ещё раз, оставляя на коже полосы в виде креста. Он то обманчиво нежно гладил, слегка щекотя ребра, то наносил очередные следы. После очередного удара с губ жандарма неожиданно сорвался самый настоящий стон наслаждения. В комнате опять наступила давящая тишина. Александр был очень рад тому, что император стоит сзади него и не видит отразившееся на лице смущение. Это немыслимо. Человеку в здравом уме не может боль приносить удовольствие. Видимо, рядом с Николаем он полностью теряет рассудок. Других объяснений этому сумасшествию найти было нельзя. Правитель подошёл ближе, наклоняясь к нему, опаляя ухо своим дыханием. — Так вам нравится боль, Александр Христофорович? Нравится, когда с вами обходятся грубее?− граф не видел, но по звуку голоса было понятно, что царь улыбается. Вся ситуация его крайне забавляет. С каждым разом ему открывалось всё больше сторон горячо любимого подчинённого. Как будто в руках императора находился невероятно многогранный и драгоценный камень. Даже при самом мимолётном взгляде на нём начинала блестеть ещё одна грань, ранее остававшаяся незамеченной. Романов ликовал от мысли, что эта драгоценность доступна для рассмотрения только ему и никому более. Никто не смеет смотреть и прикасаться к этому сокровищу так, как это делает он. Из-за сокращения дистанции удары стали сильнее, захватывали новые участки кожи. Изувеченная спина пылала, а ткань брюк давила на воспрявший орган. Бенкендорфу казалось, что императору достаточно лишь произнести его имя при новом ударе, чтобы тот кончил прям так, без единой ласки. Он стал слишком испорченным. Или всегда таким был, просто требовался человек, способный пробудить в нём эти развращённые мысли. Способный безоговорочно подчинить своей воле, заставить капитулировать перед собственными принципами и стереть рамки дозволенного в прах. И под такое описание идеально подходил Николай. Плеть с размаху ударила ещё раз, выбивая из груди хриплый стон. Император не мог оторвать восхищённого взгляда от исполосованной спины. Рельефные мышцы украшали алые следы, синеватые вены опутали напряжённые руки, так ни разу и не разжавшие замок из пальцев. Генерал сидел, слегка опустив голову, выравнивая дыхание. Новый ошейник змеёй обвился вокруг его горла, выделяясь на чуть загорелой коже смоляным цветом. Слишком вызывающая картина. Слишком покладистый граф. Романов расстегнул верхние пуговицы мундира. В покоях определённо стало душно. Александр рассчитывал на продолжение этой сладкой пытки, но новых ударов не последовало. Вместо этого государь встал перед ним, касаясь кончиками пальцев подбородка и приподнимая голову, возобновляя зрительный контакт. Он потянул за кольцо на ошейнике, заставляя подняться на ноги. Ладонь вплелась в волосы, рывком притягивая к себе и наконец-то впиваясь в губы. Бенкендорф простонал в поцелуй, приоткрывая рот, позволяя проникнуть в него чужому языку. Он зарылся пальцами в медные кудри, ловя губами ответные вздохи, смешивая их со своими. Свободная рука самодержца обвила талию, прижимая ещё ближе, давая почувствовать своё возбуждение. Николай отстранился, переходя поцелуями к шее. — Что же вы со мной делаете...− горячий шёпот опалил кожу. — То же, что и вы со мной.− вторил ему граф. Если безумие, называемое любовью, можно разделить с тем, кто вызывает это чувство, то все блага, титулы и привилегии вмиг становятся ничтожны. Какой же радостью было осознавать, что генералу есть с кем окунуться в этот омут. Щелчок застёжки раздался по всей комнате. Романов прекратил свои ласки, отходя на шаг. На раскрытой ладони демонстративно лежал тёмный шнур, тоже из кожи. Это оказалось далеко не плетью. Поводок. Самый настоящий поводок, как для собаки. Назначение новой детали на ошейнике стало предельно ясным. Император решил не только действиями напомнить графу, кому тот принадлежит, но и буквально привязать к себе.   Унизительно. Неправильно. Желанно. Ведомый за поводок, жандарм подошёл к кровати. Николай расстегнул ему брюки, с ходу запуская руку в бельё и оглаживая изнывающую плоть. Генерал прикрыл глаза, концентрируясь на тисках чужого кулака. Государь следил не только за своим внешним видом, но и за руками в частности. Они каким-то образом всегда оставались девственно нежными и гладкими, несмотря на его военную юность, из-за чего прикосновения к налитому кровью органу были донельзя чарующи и мучительны. Большой палец прошёлся по головке, пуская по бёдрам графа мелкую дрожь. Он уже был готов излиться, но царь пережал у основания, любуясь надломленными бровями и приоткрытым ртом Александра. — А теперь,− он припал губами к плечу, оставляя явственный тёмно-красный след на коже.— Встаньте на четвереньки, mon cher comte. Бенкендорф сжал сукно мундира. Не повиноваться он не мог. Даже не так. Ослушаться своего государя никак не хотелось. Простыни чуть охладили разгорячённую кожу, но остудить воспалённую голову они были не в силах. Генерал опять был лишён возможности наблюдать за действиями Николая, из-за чего желание раскаленным металлом текло по венам, сосредотачиваясь внизу живота. Обильно смазанные травяным маслом пальцы коснулись бедра, направляясь в верх, попутно оставляя водянистые разводы на коже, и достигая своей цели. Император вошёл сразу двумя, целуя в район поясницы, словно принося извинения за излишнюю нетерпеливость. Но растягивал он нарочито медленно, изводя жандарма, довольствуясь надрывными стонами. К третьему пальцу присоединилась рука на члене, заставляя задохнуться от переполнявших эмоций. Правитель, видимо, решил замучить его сегодня окончательно. Выведенный на ревность Романов был безжалостен. Мозг отказывался анализировать происходящее, пока пальцы сзади разминали нутро, а длань на плоти не прекращала движений. Твёрдая выпуклость на брюках самодержца упиралась ему в бедро. Он оставался полностью одетым, в противовес обнажённому генералу и это заводило ещё больше. Да, граф должен быть на поводке и ждать, пока Его Императорское Величество соизволит снизойти к нему, погладить своего верного пса по шерсти. В случае же непослушания пряник смениться кнутом. И это превосходно. — Вам нравится, когда ласкают сразу в двух местах, да, Александр?− император склонился над ним, чтобы низкий от желания шёпот обязательно коснулся ушей.— Это я дарю вам такие ощущения, mon précieux. Я и никто другой. Он вновь отстранился, убирая ладонь с плоти. У графа дрожали руки, кончить хотелось как никогда. Но вместо необходимой разрядки самодержец потянул за поводок, заставляя его откинуть голову и поддаться телом назад. Николай заменил пальцы своим членом, входя всё также медленно, наслаждаясь сладостными всхлипами жандарма. — Вы сегодня такой громкий, Александр Христофорович.− император качнул бёдрами, резко толкаясь до основания. Ошейник сдавливал горло, мешая притоку кислорода. Пряди волос рассыпались по взмокшему лбу, мешая и так помутневшим глазам нормально разглядеть что-либо. Тело горело огнём. Бенкендорфу казалось, будто он находится сейчас на одном из кругов Ада в плену у самого Дьявола. Искуситель вбивался в него глубокими толчками, натягивая поводок сильнее, заставляя глотать остатки раскалённого воздуха. Царь опять накрыл его член ладонью, в такт толчкам проводя по чувствительной коже, и это окончательно довело графа. Волна оргазма накрыла с головой. Мышцы непроизвольно сжались вокруг правителя, заставляя того мычать от приятной узости. Чуть ли не со вскриком Бенкендорф излился в руку императора, попадая себе на живот. Силы вмиг покинули тело и Николай, почувствовав это, отпустил поводок, позволяя генералу опуститься на руки, при это чересчур соблазнительно прогибаясь в пояснице. Пальцы впились в ягодицы, продолжая прерванные толчки. Боль смешивалась с былым экстазом, вырывая в такт движениям тихие стоны. Самодержец прерывисто дышал, он тоже был на грани. Действо, развернувшееся сегодня по его инициативе, для него самого оказалось наказанием. Вид графа на коленях уже был достоин того, чтобы хорошенько пройтись по его телу губами, а потом взять это самое любимое тело прямо на полу. Громкие возгласы Бенкендорфа при долгой растяжке заставляли член в брюках дёргаться, желая оставить фарс в сторону и проникнуть в тугое нутро без каких-либо прелюдий. Но игра несомненно стоила свеч. Взгляд скользнул по изувеченной спине, а потом встретился с тёмными глазами жандарма, слегка приподнявшегося на локтях. На устах покоилась усмешка, в радужках промелькнул весёлый блеск. — Николай,− хриплым, сорвавшимся голосом начал он,— Я ваш. Целиком и полностью принадлежу только вам. И никому больше. Жандарм улыбнулся ещё шире, радуясь произведённому своими словами эффекту. Зрачки затопили тёмно-карие радужки, на щеках появился густой румянец. Пальцы сильнее сдавили кожу, притягивая ещё ближе, чтобы и сантиметра не осталось между ними. Толчки стали в разы быстрее. Император налёг на него, прижимаясь жёстким мундиром к ещё помнящей порку спине. Зубы оставили укус на загривке, входя глубоко и резко. — Коля,− сквозь стоны произнёс генерал.— Я только твой, Коля. Романов чуть ли не зарычал ему в шею, последний раз входя настолько глубоко, насколько можно, и изливаясь внутрь.

***

Бенкендорф сидел на кровати, пока царь, уже лишь в одной рубашке, смывал с него их семя заранее подготовленными полотенцами. Ошейник и поводок неприкаянные лежали на самом краю, грозясь упасть на ковёр. Кончики длинных пальцев пересчитали позвонки, почти не касаясь кожи. — Болит?− спросил император, бросая ткань на пол. Граф был слишком измотан для того, чтобы уловить суть вопроса, потому решил не отвечать вовсе. Николай привлёк его к себе в объятья, стараясь не задевать спину. Голова генерала обессиленно уткнулась ему в плечо. — Ты выжал из меня все соки. Я не понимаю теперь, проклинать мне Василия Андреевича или восхвалять. — Молчи лучше, Саша.− жандарм прыснул от смеха, поглаживая стройные бёдра не в попытке возбудить, а скорее просто из желания коснуться. — А то что? — А то ходить к утру станет трудновато, Ваше Высокопревосходительство. Без помощи отсюда не выйдете точно. В отличие от царя, руки графа были не такими ухоженными. Шероховатые ладони надавили на покрытые мелкими веснушками плечи, опрокидывая их обладателя на атласные простыни. Чёрный кожаный ошейник и его составляющая не удержались, падая на пол. С азартом в глазах Александр Христофорович оседлал императора. Романов хотел было начать язвить по поводу второго раунда и возраста подчинённого, но ему на губы опустился палец, пресекающий поток слов на корню. — Я согласен хоть всю ночь говорить о Жуковском, если из этой спальни ты вынесешь меня на руках.− Николай вобрал в рот мягкую подушечку, проходясь по ней языком, а затем зажимая между зубов. Провокацию оценили, подтверждение было получено. Бенкендорф расплылся в улыбке, вынимая палец из рта государя и склоняясь к его губам, оставляя на них чувственный поцелуй.