🥒Кривоязно🥒

      Дивная тьма.       Ох, какая красивая и спокойная тьма. Покой, приятная тишина, редко прерываемая шуршанием шкур и тканей где-то справа и тихое посапыванием.       Всякий раз, просыпаясь, Кривозуб в первую очередь думал, как же хорошо, что он позаботился и сделал полностью изолированную от всей звуков станции комнату. Он спал чутко и слышать через сон дребезжание двигателя в порядке вещей, но речь скорее не о нем, а о той, что спала рядышком. Ничто ее не беспокоит и ничто не раздражает. Как и положено…       И все же, нарушить покой немного придется, а ему так вообще покинуть этот скромный кусочек абсолютной безопасности и счастья. Аккуратно, дабы не разбудить, яутжа сполз с мягкой подстилки и принял сидячее положение, давая себе несколько минут до того, как он окончательно проснется.       Неожиданно до его копчика кто-то дотронулся. Острыми когтями, но так аккуратно, чтобы Кривозуб лишь на мгновение вздрогнул от неожиданности. Почти сразу оттуда же послышалось тихое и ласковое мурлыкание:       — Кривик~, ты куда?       Яут вздохнул. Не устало, не раздраженно, просто и обыденно, будто каждый раз признаваясь себе в том, что он живет.       — Рабошта, — стрельнув языком в пасти, ответил он несколько неразборчиво. С той стороны подстилки понимающе мурлыкнули, а после послышалось, как кто-то неуклюже переворачивается на другой бок, осторожно потягиваясь. Кривозуб не удержался и потянулся в сторону собеседницы. — Да тольшто ращведать, как дела. Поштом я к тебше вернущ, душа моя.       Он на несколько секунд лег к ней обратно и приобнял со спины, издав кряхтящее урчание. Его руки медленно сползали по ее плечу к локтю и кисти, пока мордой утопал в ее ароматных от масла дредах, вдыхая запах. И вскоре рука опустилась на ее выпуклый живот, плотный и гладкий. Кончиками пальцев он уловил еле заметную пульсацию жизни внутри и заурчал сильнее, словно отвечая и посылая в ответ пульсацию посильнее.       Понадобилось время на то, чтобы привести себя в порядок из сонного лежебоки до солидного и трудолюбивого хозяина станции. Каждый раз приходилось тщательно вычищать то, что осталось от его морды от частых побоев в далеком прошлом его бурной молодости, когда приходилось жертвовать мордой ради спасения целой жизни, а самым лучшим и счастливым было отыскать пакет чистой воды. Верхние клыки у него с рождения росли не так и кончиками упирались друг в друга, образуя своеобразное отверстие. Оттого и прозвали Кривозубом.       Но затем, с возрастом и количеством побоев, у него на нижней челюсти остался один единственный целый клык справа, а жвала расходились в разные стороны: верхний правый всегда выступал чуть вперед, его никак не прижать к морде, да и двигать тоже не особо возможно; верхний левый кончиком смотрел ниже обычного и оттого некоторые считали, что Кривозуб всегда ухмыляется; обе нижние жвалы расходились в противоположные стороны и при достаточно эмоциональном разговоре нередко стукались друг об друга. Когда у кого-то язык заплетается, у Кривозуба — жвала, в то время как язык начал жить собственной жизнью и постоянно выскакивать из пасти, словно пытаясь крикнуть «Хей! Я тут, смотрите, я с белым кончиком, потому что лизнул кислоты!». Глаза к счастью остались целы, хоть что-то на его морде работало исправно, однако приобрел привычку щурить правый, когда о чем-то задумывается. Дреды, не без помощи своих женушек, Кривозуб привык закреплять в необычной форме: заворачивал и закреплял неплотно боковые к задним широкими зубцами, отчего напоминали свисающие лианы.       Наведя быстрый марафет, яут заглянул в так называемые «казармы» — большую комнату с несколькими спальными местами. Каждое из них принадлежало одному из семи его сыновей, также работающих на станции, правда возрастом еще совсем юнцы. Сейчас в «казармах» дрыхло трое самых младших из них, двум примерно по двадцать три — двадцать пять циклов, а последнему, Мелкому, только-только стукнуло двадцать. Совсем мальчишки, но это не освобождало их от работы.       — Так, детшки! Подщем! — громко хлопнув в ладоши гаркнул Кривозуб, мгновенно разбудив всех троих. — Вы ошба! Шмените штарших!       Вредина и Плюха странно отсалютовали отцу и, накинув рубахи из шкуры с закрепленной легкой пластиной на груди и спине, Кривозуб еще потом поправил каждому ремень крепления, выбежали из «казарм». Мелкий нехотя поднялся и принялся поскуливать и похныкивать, то прижимая жвалки к мордочке, то растопыривая в дрожи.       — А шо мы шкулим?       — Мне опять чужие отходы нести? — проскулил Мелкий, поджав под себя одну ногу и ковыряясь в пальцах стопы. Кривозуб присел рядом с младшим сынком и похлопал его по светлой желтой головушке, которая выделялась на фоне коричнево-маслянистого оттенка тела. Поправил ему тонкие светлые дреды и огладил мягкий гребень, только проступающий у основания дред крупными шипиками.       — Ну пошему шущие? Там и твои ештьш. А вообше, надо прибраштша в кащармах. Вон шкока мущора! — Кривозуб обвел рукой вокруг себя.       Мелкий глянул на отца влажными темными глазками.       — А потом?       — Поштом ты пойдешь и…       — Отходы? — скулешь стал громче.       — Помоешься. Кашдую шишуйку промоешь, — стрельвнув языком и издав цок от столкновения его с клыкамим, ответил Кривозуб. — Нельща долго не мытша. Будешь как Корошта — шешатша и шешатша, пока шишуя не нащнет опадать. А ешли матш твоя ущнает, шо ты не моешша, тебша убьет и меня щаодно.       Мелкий закивал и остался сидеть на подстилке. Кривозуб поднялся, еще раз почухав самого младшего из всего выводка, да отправился дальше на поиск старших.       Его самый первый сын, которого даже родная мать называла ласково Дурнем, в свои тридцать пять циклов мог сравниться по навыкам с наемными еретиками в два, а то и в три, старше его. Он и грузы разгружал, и корабли чинил, и станцию латал, даже в открытый космос полезть не побоялся, когда один внешний сенсор полетел. Одним словом гордость. И сейчас Кривозуб застал его за делом, без указаний и инструкций. Сваривал повреждения на внутренних пластинах. Рядом валялись замененные части водяного трубопровода, пролегающий за стеной. Не так давно тут была потасовка и погоня, ловкий бросок копья устроил небольшой потоп.       — Дурень! — позвал Кривозуб, стреляя вертким языком. Молодой яутжонок вздрогнул и чуть не выронил из рук сварочный аппарат. — Опятш прогулял швои шащы шна? Когда пошледний ращ моршгалы шмыкал?       — Полторы суток назад, — пробурчал Дурень. — Па, я не хочу спать. Тут еще чинить и чинить.       — Дархаан, — более сурово со хрипловатым и прерывистым стрекотом произнес Кривозуб настоящее имя своего первенца, отчего у того заметно мурашки пошли по спине. — Мошг штранный механищм. Одно время ты бодр и шилен, а потом Пшах и ты уше щашнул ш горелшкой в руках и шишигаешь кохшу на палщах. Поэштому надо шпать щетка по графику. Марш! И Шухлого найди, шш шобой на боковую. Матш ущнает, ващ прибьет и меня щаодно.       Дурень с досадой вздохнул и еле слышно выругался. Он выкручил горелку, собрал весь хлам и поднялся. На секунду он застыл, ощутив, вернее всего, легкое головокружение. Кривозуб поспешил его поймать, ибо яутженка в какой-то момент чуть повело в сторону. Пришлось вести его из коридора, а там уже хоть где падай — не будет так больно. Так и уковылял мальчишка на ватных от усталости ногах.       Второго сынка, также самого старшего, но уже от другой женушки, старый яут нашел в зоне отдыха. Хотя сперва Кривозуб обратил внимание на лужи зеленой светящей крови, брызги на столиках, стенах и даже пару капель на потолке, затем лежащее обезглавленное тело и необычайную пустоту всей зоны. Чирик, названный так из-за того, что, по словам его матери, тот слишком громко «чирикал» в детстве, упрашивая его покормить, стоял над телом и думал, как труп утилизировать.       — Это шо такое? — спокойно прострекотал Кривозуб, будто ситуация была обычным делом. На самом деле внутри у него бурлил гнев, ведь какая-то мразь посмела убить в зоне отдыха, а по правилам пребывания на станции «Предел» это запрещено. В коридорах, в ангаре, даже в кладовых и санузлах — пожалуйста, но не в зоне отдыха. Это как минимум свинство по отношению к остальным…       — Мокруха… — буркнул Чирик.       — Да вищу, шо мокруха…       — Нет, па. Это Мокруха. Пришиб какого-то гнилого и свинтил, — яутжонок показал в сторону ангара, куда кровавый след продолжал идти. Тут до Кривозуба дошло, на что он многозначительно охнул.       — Щаконник, щнашит, — безрадостно прорычал старик, скривив из без того кривую рожу в недовольстве. — Ща я к тебше Вредину и Плюхшу пошлю шш телешкой. Шкинитше в отходы.       Не сказать, что одна из самых дальних станций в изведанных секторах, которую многие прозвали «Предел», ведь дальше нее так называемая «темная завеса», пользовалась популярностью. Посещают ее не просто так, чаще всего выискивая убежище подальше от всех. Не важно — гнилая кровь, еретики, воины чести, арбитры, ученые, беглые самки и рабы — яут давал всем право остаться, перевести дух, переждать или зализать раны. И порой еще кое-какие услуги оказывал…       Прошло половину цикла с последнего Сезона, все, кто от него «скрывался», разлетелись по своим делам, так что заполненность станции минимальная. Когда прибывает арбитр и устраивает казнь прямо в зоне отдыха, как не ожидать, что остатки разлетятся от греха подальше. Этого Кривозубу не надо…       Арбитр, которого средь еретиков и гнилых ехидно прозвали Мокрухой (как раз из-за такого грязного подхода в устранении целей, чтобы вокруг было кучу ошметков и крови), сидел и очищал броню у открытого трапа своего корабля. Рядом в ангаре ни одного корабля, парочка у самой дали, хотя еще недавно тут стоял один транспортник и маленький челнок. Спугнул…       Заметив приближающегося Кривозуба, Мокруха отложил элементы нагрудной брони, что в данный момент очищал, в сторону и поднялся. Его ярко-зеленая, почти что однородная, кожа с каким-то жабьи отблеском, легко скрывала оставшиеся пятна крови.       — Йалаан, ты не ашушел уштраиватш бардак в щоне отдыхша? — прорычал Кривозуб, сложив руки на груди.       — Не понял, — буркнул тот, напрягшись. — Я охотился на эту мразь.       — Мне вшо равно, шо ты делал. Щона отдыхша — щона неприкошновенная. Правила я лищно кашшому щаконнику ращаняю, тебше в том щишле, — чуть более спокойно прорычал Кривозуб, стреляя языком как змея. — В нарушение правил: либо платишь штрафш, либо путш на штанщию закрыт. Ты об этом щнаешь.       — Цель не вылезала из зоны отдыха около двух суток. Он там спал, он там ел, там же и гадил. Я должен был его сутками караулить, только потому, что в этой зоне нельзя убивать? Как будто этот кусок дерьма и сам не знал, как обстоят дела, — Мокруха отвечал также спокойно, но с каждым разом его рычания становились более агрессивными. Казалось, еще немного, и он взорвется. Кривозуб чуял, что ходит по тонкому лезвию, но продолжал настаивать.       — Мог бы и попрошить помощи, я бы его выманил под лошшным предшлогом. Канеш не ща прошто так, — яут встал в расслабленную позу, принявшись выковыривать что-то из-под когтей, словно его этот разговор утомил.       Неожиданно у его шеи с одной стороны оказалась арбиторская рука, а с другой — острое лезвие наручного меча. Мокруха своим рывком заставил Кривозуба сделал несколько шагов назад от неожиданности, но без испуга. Арбитр грозно взрычал, расставив жвала в стороны. Его зрачки на желтушных глазах сузились до крохотной точки.       — Единственные правила, которые я соблюдаю — это Священные правила! — шипел он, напирая на Кривозуба, отчего тот продолжил пятиться. — Ты слишком нагл для того, кто их не соблюдает. Скажи спасибо, что я еще не прикончил тебя, потому что пока остаешься полезным. Но если продолжишь делать мне мозги, эту станцию займет кто-то более покладистый. Ясно выражаюсь?       — Я шш штарый. Так шашто по голове били, шо плохо шлышу. Мошш повторить? — прищурив один глаз, хрипло ответил Кривозуб. Арбитр резко толкнул его вперед и еще одним рывком повалил яута на пол. Тот глухо грохнулся, не успев осознав, что произошло. Лезвия теперь маячили у него перед глазами.       — Штраф платить не буду и убью, если окажусь в черном списке. Теперь понятно? — взрычал Мокруха, нависнув над стариком и больно надавив ногой на плечо. Кривозуб оскалился от боли.       — Вполне, — выговорил он, стрельнув языком. Арбитр отпустил его и, не отворачиваясь, вернулся к своему занятию. Кривозуб поднялся, вобрав побольше воздуха от ощущения, что при падении весь воздух из легких моментально вылетел.       Ситуация не сказать, что приятная, однако происходит не в первый раз. Обычно, арбитры ему попадались «нормальные», но если встречались много о себе возомнившие, то с ними решал быстро: либо находил со стороны гнилой крови, кто бы его устранил и более не мозолил глаза, либо сообщал другим «нужным» арбитрам, которые бы пояснили наглому товарищу что и как, либо, в крайних случаях, решал своими руками. Пытаться вразумить через других, почему-то, гордость не позволяла в данный момент. После таких выходок проще собрать работничков, да отмудохать толпой, чтобы знал, куда полез. Так уже происходило, правда на первых порах. Один-два раза разбили морду и оставили не с чем за вредность, никто больше не возникал. Возможно, настала пора повторить такой метод еще раз.       Первым делом он подал сигнал всем наемным у себя еретикам собираться в ангаре и готовиться быстро, почти по отработанной схеме, обезвредить наглеца и пустить по кругу мордобоя. Сам же направился в покои, чтобы достать свою дубинку, как раз на подобные случаи. Она и кость сломает, если нужно, и синяк на все тело оставит.       Путь к личной оружейной шел через покои. Топот Кривозуба заставил его отдыхающую жену заворочаться и недовольно заворчать:       — Ну что такое… что случилось? — фырчала она.       — Нищешо шерьещного, швет ощей моих, — Кривозуб приостановился на полпути, воркуя. Самка приподнялась, поглядев на мужа светящимися желтыми, прямо как у Мокрухи, глазами. Ей и говорить ничего не нужно было, чтобы Кривозуб сразу принялся ей все рассказывать. — Один арбитр пришиб гнилого в щоне отдыхша. Я пошел ращобратша, он клинок к шее приштавил, пригрощил, шо порешает, ешли буду требовать компеншашии или щакрою ход на штаншию. Вот такой урод.       На секунду глаза самки загорелись пламенем двух солнц. Казалось, в комнате стало теплее, почти невыносимо душно от исходящего жара. Затем этот огонь исчез, а Кривозуб, проморгавшись, обнаружил, что самки более нет на ложе. Ветром она пронеслась мимо него, оставив лишь напоминание о себе в виде запаха. Не мягкого и яркого, какой он в ней любил, а резкий, вгрызающийся в рецепторы до дрожи. Это… плохой запах…       Самка метнулась в сторону оружейной и также быстро из нее выскочила. Не прошло и минуты, пока Кривозуб осознавал, что произошло. Еще с минуту его мозг обрабатывал взаимосвязь событий, а как дошло до вывода, колючки на всем его теле встали колом. Он схватил дубинку и побежал следом за самкой.       Работники станции подходили к ангару, как он и приказал, но по их выражениям морд яут понимал, что они видели самку и тоже не сразу поняли, что на самом деле увидели. А следом раздался оглушительная гневная тирада ругательств, на который уже бежали не только работники и Кривозуб, но и обыватели станции и сыновья яута.       Перед всеми вырисовывалась такая картина:       Даже в сравнении с другими самцами эту самку можно назвать по истине крупной и высокой, а Кривозуб нисколько не комплексовал, что та выше его на полголовы и, будь его двое, спокойно обхватила руками и скрепила пальцы. Необычная красно-лососевого цвета кожа с белыми и серыми прожилками, словно жилистое мясо, земляного оттенка дреды, на которых красовались серебряные кольца и цепочки. Широкие бедра и мощные плечи скрывали темные тяжелые доспехи, широкую грудь защищал нагрудник. Маску она не взяла, поэтому все могли видеть на лбу шрам в виде знака клана «Черного Лезвия» — одного из самых крупных и мощных кланов среди Воинов чести, возглавляемый Старейшиной, известным по кличке «Линчеватель». На нижней жвале, слева, красовались еще несколько старых шрамов, образующих слова «Не боящаяся ни боли, ни смерти». И в целом, если бы не ее окрас, обилие рубцов на ее теле были бы куда заметнее.       В целом ее вполне могли принять за самца, если бы не маленький нюанс. Ее живот, еще некогда поджарый и крепкий подобно металлической толстой пластине, сейчас имел выпирающую почти сферическую форму из-за беременности.       Возможно, именно вид разъяренной беременной самки, да еще и в доспехах и с копьем наперевес, напугали Мокруху настолько, что он залез на крышу своего корабля и, вцепившись когтями в обшивку, наблюдал за приближением угрозы.       — Я тебя насажу на копье и проверну несколько раз, долбоящер! — гневно и очень громко рычала самка. Никто не решался подойти близко, только Кривозуб незаметно приблизился, но пока не останавливал женушку. Та потрясывала копьем и била себе по нагруднику кулаком, расставив жвала в стороны. — А ну спускайся!       — Успокойся! — только и мог выкрикнуть арбитр. — Откуда ты вылезла?!       — Из твоих кошмаров, к’жит! Спускайся, не то я сама к тебе полезу и там же и запихаю копье в твою узкую самцовую задницу!       — Госпожа, я не хочу вам вредить, — выставив руку вперед в попытках успокоить самку, мямлил Мокруха.       — ЕЩЕ БЫ ТЫ ПОПРОБОВАЛ! — взорвалась самка, взрыча до дребезжания стенок ангара. Арбитр вжал голову в плечи.       — Кривозуб, СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ! — яут наконец увидел, что глава станции стоит рядом с женой.       — Не смею, — почти одними только жвала произнес довольный Кривозуб, сложив руки на груди.       — ТЫ МОЕМУ КРИВИКУ УГРОЖАЛ, А?! ПРАВИЛА СОБЛЮДАТЬ НЕ ХОЧЕШЬ, А?! — продолжала орать самка, приближаясь к кораблю. Она в гневе потрясывала длинными дредами и сгорбилась.       — Я ничего не нарушал! Я на службе! Я… — арбитр запнулся, подобрав ноги и забравшись подальше на середину корабля.       Самка предприняла попытку залезть на корабль, но из-за живота она не могла даже нормально прыгнуть. И оттого разгоралась сильнее, начав бить кулаком по кораблю. Вибрация от удара отдавалась по всему судну, как арбиторскому, так по станции. Кривозуб ощущал толчки у себя под ногами.       — КРИВОЗУБ! ДА СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ! — почти что жалобно взрычал Мокруха. По ангару начали раздаваться смешки, а то и откровенный ржач, ибо ситуация начинала приобретать комичный характер.       — А шо я шделаю? Шам не хош по-хорошему, будет по плошхому!       В какой-то момент самка отбежала от корабля так, чтобы видеть яута, и приготовилась метнуть копье. Арбитр откровенно запаниковал, начав бросаться то вправо, то вплево. Искал взглядом какой-нибудь выход, но понимал, что если он спуститься, до него доберется и самка и остальные.       — Ты ешо мошш ишправить шитуашию! Штрафш! И шверху ща бешпокойштво моей драшшайшей шонушки.       Самка выстраивала траекторию полета копья и уже приготовилась бросать.       — ЛАДНО! — взрычал арбитр, подняв лапы. — ХОРОШО! Я ВОЗМЕЩУ!       Кривозуб несколько раз хлопнул в ладоши, а после, подключив системы оповещения к своему мини-компьютеру, попросил всех разойтись, а работников вернутся на свои места. По ангару прошелся финальный смех, затем все начали понемногу расходится. Арбитр не слезал с корабля до тех пор, пока самка не опустила копье. Она тяжело дышала, вздымая грудь и держа открытым рот. Ее взгляд оставался на притихщем яуте.       Кривозуб осторожно подошел сбоку и провел пальцем по ее верхней жвалке. Она тут же удивленно, словно очнувшись от наваждения, обернулась к нему.       — Ящвошка моя ненагшлядная, — замурчал яут. — Уше вшо щаконшилось.       Самка заморгала, выпрямившись и полностью развернувшись к мужу.       — Пойдем в покои, — стрельнув языком и мягко взяв жену за руку, ворковал Кривозуб. Стоило немного потянуть на себя, как самка устало навалилась на яута и замурчала.       — Я хорошо справилась? — зачем-то спросила она неуверенно.       — Лушше некуда, моя крашавища. Ты — гроща, будорашшушая мое маленькое шердешко. Щаконнику придетша штиратш швою набедренную повящку, наштолько он тебша ишпугалша.       — Это хорошо, — вздохнула Язва и принялась трепать верхнюю жвалу Кривозуба, воркуя в ответ. — Никто не смеет угрожать моему Кривику~.       — Шо я долшен моей прекрашной даме и матшери моих детшей ща такую помош? — яут приостановился, заглядывая самке в глаза. Она громко заурчала и сощурилась, прижимаясь к самцу сильнее.       — Все, что я хочу сейчас, это улечься на шкуры и услышать, как ты мурчишь, мой дорогой~.       Образ грозной воительницы, коей являлась та, что все звали Язвой, улетучился. И с каждым снятым доспехом все больше открывался образ нежной девы с легкой походкой и покачивающимися бедрами. Рядом с ней Кривозуб напрочь забывал все, что происходило на станции. Все не так важно, когда рядом такой редкий и прекрасный цветок.       Если бы не этот упругий животик, этот золотой ларец новой жизни… он бы вкусил ее красоту полностью и с огромным удовольствием утопал в ее вздохах и стонах. Ну… это далекие фантазии. Хотя кое-что он все же мог сделать.       Как только самка улеглась на шкуры и потянулась, яут прилег сбоку, слегка нависнув над ней. Он соприкоснулся с ней лбами, выражая свою любовь и глубокую привязанность. Чтобы он, отступник, смог завоевать сердце суровой воительницы, дочери Старейшины и взращенной другим в боли и гневе… порой он сам не верит, что прошло столько лет, с тех пор, как они увиделись впервые. Неприступная крепость и опасность от каждого вздоха, что на деле крепкая броня, за которой прячется все такая же нежная, любящая и заботливая самка, ищущая безопасности в мужских объятьях.       Кривозуб громко заурчал, принявшись покрывать самку поцелуями, едва касаясь раздвоенным языком ее кожи. Жвала, шею, плечи, грудь. Особое внимание он уделил животику, огладив его и потеревшись жвалами. Самка хихикнула, приложив руки поверх ладоней самца на животе, а затем пальцами разминая перепонки мужа.       Так они и продолжали нежиться, пока не уснули. Кривозубу еще пару часов сна не помешает, ибо скоро вновь вставать и возвращаться к станции, ее проблемам и проблемам ее обитателей…