Сокровенное

Диме с детства говорили — учись играть на гитаре. Мол, и во дворе друзьям Цоя сыграешь, и на празднике Пугачёву споёшь, и у костра что-нибудь лиричное задвинешь. Вот только была проблема: гитара ему совершенно не нравилась. Дубин весьма искренне хотел научиться играть на музыкальном инструменте, ему был интересен мир нот и музыки, но к злополучной гитаре душа не лежала никогда. Она была душевной, приятной, позитивной, простой — в общем-то, какой угодно, но не такой, на какой ему действительно хотелось бы сыграть. Зато Диме всегда нравилась скрипка. Такая пронзительная, такая разная, такая эмоциональная и впечатляющая. Со всех скрипичных концертов он всегда выходил в счастливых слезах, а когда взял инструмент в руки сам, радовался как никогда прежде. Да, сначала скрипка парню не давалась — и нотная грамота оказалась сложнее, чем он думал, и цены на инструмент кусались, да и тех, с кем её можно было бы обсудить всё никак не находилось. Все завывали Цоя во дворах большими компаниями, а он одиноко отыгрывал для себя Танец рыцарей. Одиночество не кусалось почти, болело только под сердцем где-то глупо. Ведь на скрипке с друзьями не поиграешь. Скрипка никому кроме него оказалась не нужна... Едва ли его это заставило бросить. Напротив, он занимался лишь усерднее — партия за партией, мелодия за мелодией, тысячи листов нот и сотни часов отыгрышей. Дима играл красиво, с душой, однако никогда не так, как чувствовал на самом деле — не видел в этом смысла. Проблема была в том, что даже закончив школу и университет, работая в полиции и общаясь с самыми разными людьми, он так и не нашёл того, кто смог бы его игру по достоинству оценить. Друзья пытались, но по лицам их было видно, что не зевают они только из вежливости и уважения. Родителей доставать скрипкой уже казалось не очень правильным — он и без того этим занимался аж до самого выпуска из школы. И вот выходило так, что даже спустя столь большое количество лет играл Дубин исключительно для себя. Но это всё до того момента, когда в их участке появляется Хольт. Хольт, с динамиков телефона которого случайно зазвучала не выключенная им после наушников скрипка.* Хольт, который с искренним удовольствием поддерживает разговоры о классической музыке, да и не только о ней. Хольт, который готов слушать Диму сколь угодно долго не перебивая и дополняя. Хольт, который первый предлагает встретиться где-нибудь вне стен полицейского участка. Хольт, с которым у них всё вспыхивает внезапно, но так просто и чувственно, будто за сотню лет, а не за полгода. Хольт, рядом с которым всё вдруг обретает смысл. В один из дней Дима зовёт его в гости, в свою простую, но уютную квартиру в обычной панельке. А по итогу свидание получается на свежем воздухе. Потому что Дубин, поддаваясь внезапному порыву отправляет Августа ждать его во двор, на лавочку. А сам достаёт из шкафа собственноручно разрисованный футляр. О правильности затеи Дима даже не задумывается — порыв на то и порыв, он обдумыванию не подлежит. Он претворяется в жизнь сначала, а только затем уже подлежит думам. Хольт, как потерянный воронёнок, послушно ждёт его на лавочке, осматривая местный экстерьер, не блещущий изысками. Когда видит у Димы в руках скрипку, то замирает на мгновение. А когда парень начинает играть, то окончательно пропадает. Потому что Дима играет ему не в первый раз на скрипке в целом, но в первый раз это своё, авторское. Мелодия льётся, мелодия завораживает, мелодия не оставляет и секунды на раздумья. Дима всегда играет Августу так, как чувствует, играет искренне, от души, от сердца, потому что понимает, ощущает всем естеством, что рядом с ним человек, способный это увидеть, услышать, оценить; он — сердце, что бьётся в ритме, схожем с его собственным. Вот и сейчас он играет надрывно там, где чувствует грусть, он срывает ноты там, где композиция выражает его отчаяние, он смешивает ноты в одно монотонное целое там, где из него льётся годами ввинчиное в душу одиночество. А в конце композиции не может закончить — его до непривычного ужаса тянет импровизировать. И Дима себе в удовольствии не отказывает. Когда Хольт смотрит на него с таким восторгом, с такой бесконечной чуткостью и глубинным пониманием в глазах, ноты под его обычно грубыми, мозолистыми руками выстраиваются будто сами собой. Только теперь из них строится кусок в мажоре, составляя собою переполняющее его сердце чувство на струнах скрипки, и Дима ничего не может и не хочет с этим поделать.