Где-то между

Берлин, февраль. Серый рассвет снова приполз к окну, прокрался по паркету, коснулся постельного белья. Город за стеклом дышал холодом — улицы ещё пусты, кофейни ещё не открыты, мир будто замирал на миг перед началом очередного дня.

Touch my body tender

'Cause the feeling makes me weak

Kicking off the covers

I see the ceiling while you're looking down at me

На кухне тикали часы. В комнате пахло постелью, остывшим телом и чем-то несказанным. Илья лежал на спине, уставившись в потолок, чувствуя, как от каждого вздоха у него будто стягивает грудную клетку. Рядом Даня — всё ещё спит, уткнувшись лицом в подушку, с растрёпанными волосами и едва слышным дыханием. Он красивый. Даже сейчас — особенно сейчас. Илья знал, что ему не стоило оставаться на ночь. Знал ещё с того самого вечера, когда Даня тихо сказал «Останься». Не просил. Не умолял. Просто предложил — как будто они делают это всегда. Как будто это не ошибка. Но это была ошибка. Приятная. Обжигающая. Слишком живая. Илья медленно приподнялся на локтях, глядя на него. Всё тело ныло — не от боли, от чего-то другого. От того, что хотелось протянуть руку и снова коснуться. Ключицы. Шеи. Лица. Той части себя, которая теперь казалась чужой.

It was last December

You were layin' on my chest

I still remember

I was scared to take a breath, didn't want you to move your head

Он помнил декабрь. Когда всё началось. Когда Даня впервые остался дольше обычного — якобы потому, что метро закрылось, а на улице была метель. Помнил, как Даня положил голову ему на грудь и не говорил ничего очень долго. Помнил, как боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть этот миг. Сейчас — почти то же самое. Только теперь уже поздно делать вид, что ничего не было. — Ты не спишь? — вдруг услышал он. Даня не открывает глаз. Просто лежит, голос сиплый, будто простывший. — Уже нет — ответил Илья. — Извини. — За что? Он не знал. За всё. За то, что остался. За то, что не ушёл ночью. За то, что надеялся. — Я пойду скоро. Надо домой. Илья приподнялся, откинув одеяло, и сел, спиной к кареглазому. На плечах у русоволосого — тонкие следы ногтей. Даниных ногтей. Он не смотрит. Только говорит: — Ага. Всё как обычно. Илья вдруг понял, что не может пошевелиться. Ни слова. Ни вздоха. Это была их игра — выжить в ней никто не обещал. — Слушай… — начал он. — Мы ведь друзья, да? Мы были... друзьями. Даня усмехнулся, горько, стараясь не смотреть на старшего: — А мы всё ещё ими являемся? После всего? После ночи, когда ты целовал меня так, будто не сможешь остановиться? — Я не знаю, кем мы являемся теперь. Тишина. Плотная, как дым. — Тогда, наверное, уже не друзья — тихо сказал Даня. — Потому что я больше не могу смотреть на тебя и делать вид, что ничего не было. Илья чувствовал, как внутри всё съёживается. Хотел бы сказать, что можно всё вернуть, что всё под контролем. Но он лгал бы — и себе, и ему. — Прости — прошептал он. Даня встал, закрылся в ванной. Дверь не хлопнула, но звук щелчка замка всё равно оказался оглушительным. А Илья остался сидеть на постели, разбитый, и чужой в той квартире, где только что, ещё пару часов назад, чувствовал себя почти живым. Он посмотрел на мятую простыню, на наволочку, впитавшую запах чужой кожи. И впервые за долгое время позволил себе замереть. Не уходить. Не двигаться. Просто быть. Пока снова не станет слишком больно. Прошло, может, десять минут. А может, час. Илья не знал — время перестало иметь вес. Его ладони лежали на коленях, спина склонилась вперёд, волосы падали на глаза. Он сидел на краю кровати, будто боялся дотронуться до того, что осталось позади. До ночи. До Дани. До себя, каким он был пару часов назад — наивным, пульсирующим, желающим. Из ванной не доносилось ни звука. Ни воды. Ни шагов. Он встал. Натянул джемпер. Пропахший тем же запахом, что и подушка. Это был запах слишком близкого человека. Того, кто теперь будто где-то за стеклом. На кухне всё было так, как он помнил. Те же кружки. То же утро, в котором они будто забыли — как говорить. Он поставил чайник. Просто чтобы что-то делать. Руки дрожали. Но он притворялся, что не замечает. Щелчок. Дверь ванной открылась. Даня вышел. В серой футболке, с мокрыми волосами, и с тем взглядом, который невозможно выдержать. В нём не было злости. Не было упрёка. Только то неизбежное, которое приходит, когда кто-то один уже сделал выбор. — Чай будешь? — тихо спросил Илья, не оборачиваясь. — Нет. Ответ лёг между ними, как холодная простыня. Он налил себе. Осторожно, как будто тишина могла разбиться. Отпил глоток. Обжёгся. Не поморщился. — Я не хотел, чтобы всё стало таким. — Таким каким? — Даня подошёл ближе. — Таким, что ты трахаешь меня, а потом не знаешь, как выйти из квартиры? Или таким, что мы делаем вид, будто это просто «случилось»? — Я... — Илья сжал кружку. — Я не умею быть ближе, чем это.

How can we go back to being friends

When we just shared a bed?

— А я устал быть ближе к тебе, чем ты к себе. Тишина. Тяжёлая, колючая. Слишком настоящая. — Знаешь — сказал Даня, подойдя к окну. — Когда ты уезжаешь, здесь будто ничего не меняется. Воздух тот же. Мебель та же. Только пусто. Он повернулся. Глаза немного красные. Но он не плакал. Не сейчас. — А я меняюсь. Каждый раз. Немного. Но достаточно, чтобы потом не узнать себя. Илья хотел сказать «Я останусь». Хотел сказать «Давай попробуем». Но в горле было только — Прости. Даня выдохнул. Протянул руку, не касаясь — просто показал «дверь открыта.» — Уходи, Илья. Пока мы ещё не ненавидим друг друга. И он ушёл.

How can you look at me and pretend

I'm someone you've never met?

Без слов, без взгляда назад. На улице воздух был сухой и серый. Берлин жил своей обычной жизнью, пока внутри него что-то разрушалось — медленно, по кускам. Он не знал, вернется ли туда. Но знал: постель больше не будет просто постелью. И Даня — не будет просто другом. Теперь между ними было что-то. Что точно нельзя было назвать дружбой. Он ушёл. Но прошёл только один квартал. Холод впился в пальцы, ветер гнал прошлую ночь по улицам, как будто хотел выдуть её из него. Но она не уходила.  Она осталась в запахе джемпера, в ранах на его спине, в том, как Даня смотрел — до конца, без слов, но с таким отчаянным «останься» во взгляде, что Илье стало физически больно. Он остановился. Люди вокруг шли быстро, закутавшись в шарфы. А он стоял, как выброшенный на берег. Он не знал, что именно изменилось. Может, усталость. Может, то, как Даня оставался слишком спокойным — как будто уже прощался, уже смирился. А может, просто стало ясно: дальше будет либо правда, либо пустота.

You've sold, I'm holding on too tight

While you let go, this is casual

Он развернулся. *** Даня стоял у плиты, наливал себе воду из чайника. Он не ждал. Не надеялся. Даже не думал.  Просто двигался по инерции — как делают все, когда больно, но слишком тихо, чтобы кричать. Щелчок замка. Остановка сердца. Он медленно обернулся. Илья стоял в дверях. В том же джемпере. Волосы растрёпаны, глаза — как у того, кто всю ночь бежал от себя и наконец устал.Но внешний вид будто пробежал целый марафон. — Я не умею — тихо сказал он,пытаясь параллельно отдышаться — Быть с кем-то. Быть настоящим. Я пугаюсь, когда становится слишком важно. Пауза. Один вдох. — Но больше всего пугаюсь жизни без тебя. Даня стоял молча. Не шевелился. Только губы дрогнули, еле заметно. — Я не хочу снова уходить — добавил тот. — Я хочу... остаться. Если ты ещё хочешь. И тут Даня шагнул. Один, второй — быстро, резко. Обнял его. Головой уткнулся в плечо. Обвивая шею руками. —Дурак — прошептал он. — Я с декабря тебя жду. Они стояли так, в этом объятии, пока вода в чайнике не остыла. Пока утро не стало светлее. Пока Берлин не начал просыпаться по-настоящему.