Там, где кончается бал

Дворцовые залы сверкали. Тысячи свечей, вставленных в хрустальные люстры, заливали пространство тёплым, дрожащим светом, отражаясь в позолоченных рамах и полированном паркете. Воздух был густ от запаха воска, дорогих духов и нагретого вина. Пётр стоял у высокого окна, сжимая в руке бокал. Венгерское вино, тёмное, как кровь, оставляло на стекле тягучие следы. Он не пил, лишь вращал бокал, наблюдая, как жидкость медленно стекает по стенкам. Вокруг кипел бал. Дамы в тяжёлых парчовых платьях, расшитых серебряными нитями, кружились в танце. Их юбки шуршали, словно осенние листья. Кавалеры в узких, вышитых камзолах склонялись в изысканных поклонах. Шпоры их ботфортов позвякивали при каждом шаге. Скрипки выводили витиеватые пассажи, смешиваясь со смехом, шёпотом, звоном бокалов. Всё было как всегда: роскошно, шумно, правильно. И всё же Пётр ощущал себя чужим. Он видел, как придворные украдкой бросают на него взгляды: почтительные, робкие, выжидающие. Никто не смел подойти без призыва. Даже те, кто называли себя его друзьями, держались на почтительном расстоянии, словно боясь нарушить невидимую черту. Екатерина была где-то в толпе: он мельком видел её чёрные, как смоль, локоны, слышал её звонкий смех, но она была занята беседой с каким-то шведским посланником, и Пётр не стал её окликать. Он поставил недопитый бокал на подоконник и отвернулся от зала. За окном лежала ночь: чёрная, бескрайняя, молчаливая. Где-то в темноте мерцали огни Петербурга, только начинающего жить, — его города, его творения. Но сейчас даже это не согревало. Пётр глубоко вздохнул, чувствуя, как тяжесть в груди сжимается тугим узлом. На дальнем конце балкона, прислонившись к мраморной колонне, стоял Александр Меншиков. Его золотистый кафтан слегка шевелился на ветру, а лицо, освещённое луной, казалось почти нереальным: острые скулы, тёмные глаза, лёгкая улыбка. Пётр замер. Он не звал его сегодня, не приказывал явиться. И всё же Меншиков был здесь. — Вы чего тут стоите, а? — Пётр хрипло рассмеялся, подходя ближе. Меншиков обернулся, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, знакомое. — А вы чего изволили сбежать с собственного бала, ваше величество? — Надоело. — Значит, не я один такой. Коротко улыбнувшись, Пётр за один шаг сократил расстояние между ними до считанных миллиметров. — Тебе тоже не по себе? — спросил Пётр тише. Меншиков усмехнулся. — Да что там… Все эти церемонии, эти взгляды… Иногда кажется, будто только мы с вами и есть настоящие среди всей этой мишуры. Пётр чувствовал, как бешено бьётся сердце в его груди, готовое вот-вот выпрыгнуть. Тишина. Только их дыхание, учащённое, неровное. Пётр вдруг почувствовал, как кровь ударила в виски. Всё это время он искал «кого-то», и вот он здесь, рядом. — Сашка, — прошептал он. И всё. Они больше не нуждались в словах. Пётр уверенно развернулся и, проронив тихое: «За мной», направился прочь с балкона. Он не оглядывался, но знал — Меншиков следует за ним. Дверь в царские покои захлопнулась. Едва переступив порог спальни, Пётр схватил Александра за воротник и прижал к стене. Их губы слились в жгучем поцелуе — грубом, отчаянном, полном летящего навстречу безумия. Пётр впился пальцами в плечи Меншикова, чувствуя, как тот дрожит. Губы Меншикова были тёплыми, чуть влажными от вина, и когда он попытался отстраниться — хотя бы на мгновение, чтобы перевести дыхание, — царь впился пальцами в его волосы, не отпуская. — Ты думал, я позволю тебе убежать? — прошептал он прямо в его губы, и в голосе его звучало что-то дикое, почти хищное. Меншиков ответил не словами, а действием — резко притянул Петра к себе, так что их тела слились в один горячий силуэт. Пётр почувствовал, как под тонкой парчой кафтана дрожит чужое сердце — часто, неровно, в такт его собственному. Он рванул застёжки, ткань разошлась под его пальцами, обнажив бледную кожу, испещрённую старыми шрамами — памятью о войнах, походах, бессонных ночах. Он провёл ладонью по ним, ощущая, как Меншиков вздрагивает. — Боишься? — Пётр усмехнулся, прижимая его к стене. — Нет, — Александр выдохнул, и в его глазах вспыхнул вызов. — Но вы… Ваше Величество… — Заткнись. Пётр прикусил его шею, и Меншиков резко вдохнул, пальцами впиваясь в его плечи. Брюки безжалостно полетели на пол. В комнате было жарко, и, не желая томить, император избавился от своей одежды так же легко, как пару секунд назад избавился от одежды своего партнера. — Ты прекрасен, — прошептал Пётр, проводя ладонью по животу Меншикова, чувствуя, как под пальцами вздымается и опадает пресс. Его рука опускалась ниже, обводя кости таза и слегка давя на них. Но терпение лопнуло. С рычанием Пётр подхватил Меншикова на руки и бросил на широкую кровать. Перья в матрасе взметнулись облаком, когда Александр отпрянул к изголовью, но царь был уже тут как тут — его мощное тело нависло над князем, загораживая лунный свет. – Я покажу тебе, каково это – принадлежать императору, – прошептал Пётр, прежде чем вновь приникнуть к его губам. Их тела слились в едином порыве – грубом, неистовом, лишённом всякой придворной чопорности. Звон кроватных пружин заглушался лишь прерывистым дыханием и глухими стонами, вырывавшимися из сжатых губ. Пётр кусал плечо Меншикова, чтобы заглушить собственный крик, когда волны наслаждения накрывали его с головой. Обессилев, они рухнули на кровать, дыша, как загнанные лошади. Пётр не отпускал Меншикова, прижимая его к себе, чувствуя, как бьётся его сердце. – Теперь ты точно мой, – прошептал он, целуя искусанные губы Александра.