Мор всё спишет
14 мая 2025 г., 08:29
«Молитесь же вашему Богу, чтобы он сделал вас подобием камня. Это — счастье, которое он приберегает для себя самого, единственное подлинное счастье. Поступайте, как он, станьте глухой ко всяким призывам, сделайтесь каменной, пока есть время.
Но если вы слишком трусливы, чтобы войти в это царство безмолвия и покоя, тогда милости просим к нам, в наш общий дом».
Альбер Камю, Чума
Март, 1348 год Цветы — по праву самый нежный и чуткий язык любви. Даже если любовь вскормлена в неволе многолетней привычкой. Даже если любовь — это и не любовь вовсе, а лишь выструганный кровью и потом предмет интерьера. Воскресенье. Сегодня годовщина. Весна просыпалась, и пахла она чем-то неуловимым, но в то же время невообразимо тяжёлым. Стоит только принюхаться — тотчас осядет в лёгких толстым слоем топлёного жира. Нехорошо началась весна в этом году. Да и в прошлом тоже — что ни сезон, то новое разочарование. Пришлось перебраться из деревни в город, попытать счастья вдали от дома. Неурожай сгубил тысячи голодных желудков и тёплые родственные отношения, разрушил выстроенную по кирпичикам систему. Народ разбежался врассыпную, как тараканы в поисках крошки хлеба, — кто в город подался, кто в другие поселения. Посевы не всходили из-за дождей. Семейные связи трещали по швам от недостатка солнечного света. Собирая цветы, Беатриче мечтательно мурлыкала себе под нос: «Плескаясь в ледяных волнах, Диана Любовника, следившего за ней, Не так пленила наготою стана, Как я пленен пастушкой был моей». Ладанник. Бледно-розовый оттенок, отдаёт фиолетовым. Цвет какой-то блёклый, нездоровый — в глазах от него, если долго всматриваться, рябит. Распустившийся на коленке кровоподтёк. Преданность. Красивые были песни о любви — одно лишь в ней и оставалось утешенье. О великой любви все тайно размышляли, по ночам хихикая да друг на друга шикая; сочиняли такие складные и замысловатые рифмы, какие Беатриче едва ли могла в полной мере понять с первого раза. Греховно, но так сладко — что ж теперь поделать? Она давно смирилась с тем, что путь в Рай ей был заказан — при том условии, разумеется, если Господь, умеет читать мысли. Главное на Страшный Суд не попасть, а там хоть трава не расти! Гибискус. Ярко-красный, похож на закатное солнце. Оттенок живой, приятный — в нём будто бы кипело бытие во всех его проявлениях: тернистый путь от рождения до первого вкушения сочных ягод и последней встречи со старыми друзьями. Искренность. Мужа своего Беатриче не любила — во всяком случае не любила его такой любовью, о которой пели менестрели в своих заунывных куртуазных баллатах. Муж не любил её тоже, и Биче непременно об этом догадывалась. Он совершенно точно не ходил по борделям (свой супружеский долг жена исполняла выше всяких похвал — давала по требованию вопреки церковным ученьям), изредка дарил розы (словно совершая подвиг, достойный рыцарства) и даже иногда целовал её в губы без особой на то причины. На людях он был с ней резок и груб, а в постели обожал приголубить, когда отвернутся или захрапят сожители. Беатриче знала: так было правильно, так было у всех; негоже приличной девушке из простолюдинов мечтать о сказке, ведь сколь бы волшебной она ни была, это всего лишь сказка. Небылица, что развращает кроткий нрав и обличает грязное женское естество. Магнолия. Благородно-белая, чистая, как утренняя роса. Бархатные листья без единого пятнышка, совсем как дорогущая ткань из которой Биче однажды довелось скроить на заказ перчатки для какой-то счастливой богатой суки. Невинность. Впрочем, какие бы чувства Беатриче ни питала к своему мужу, наверняка можно было сказать одно: она безмерно его уважала. Каждодневно благодарила Бога за то, что такой статный и покладистый мужчина достался именно ей, и молилась за его здоровье по ночам. Биче нравилось говорить с признательностью и даже немножко с гордостью, что фортуна оказалась на её стороне, когда Порко Галлиард согласился пойти под венец с юной синьориной Джиротти, худощавой, длиннорукой, но с хорошим приданым. Чем приглянулась — одному Всевышнему ведомо. Приданое-то в деревне осталось: овцы, куры и утки с выводком, козы, свиньи… Всё былью поросло: негде в городе свиней пасти. Сегодня была годовщина. По счёту уже пятая, юбилей. И несмотря на то, что любовь супругов купили за поголовье скота и ветхий дом на окраине деревушки, Беатриче собирала в подарок букет в знак верности и глубокого чувства, хотя сама не знала какого именно: запуталась. Беатриче была хорошей женой. А веточку кипариса она сорвала просто так — честно-честно — и на всякий случай припрятала за пестрыми бутонами гибискуса. Не потому, что гибели мужу желала, а потому, что на глаза ей кипарис попался очень кстати. Кипарис. Прелестная мягкость болотного цвета, лицо лучезарной Флоренции. Многие ругали его, дескать, пахнет резко и чихать от него охота. А Биче он наоборот очень нравился: несмотря на суеверия, которые она считала до вульгарного старомодными, кипарисы радовали её затуманенный взор так же, как радовала лазурь морского залива и свежий солёный бриз. Смерть.***
Узкие улочки битком набиты людьми, яблоку упасть негде. Сколько народу-то, мама дорогая! — липли друг к другу, жужжали, как надоедливая мошкара. Жаль, что толпу, в отличие от мошек, не разогнать душистой смесью из полыни и розмарина: приправишь им причёску травой, а они и не заметят, дальше по делам отправятся. — Да куда ж ты, старый хрыч, со своими утками прёшься?! — бранился прохожий с мясистым пузом. Важного человека видно издалека. — А ну отошёл! Отошёл, говорю… иначе гуси твои с полпинка на задворки улетят. Пошёл, пошёл! — Свежайший хлеб, ржаной, два флорина за буханку! — Разверзнутся над нами небеса — столько грешников земля не выдержит. Что-то страшное грядёт… — Надо бы ещё к Маргарите зайти, иначе матушка рассердится. Толпа кашляла, харкалась… и вообще звучала весьма дурно. Хрипела, будто глотку ей сдавили тяжёлой рукой, захлёбывалась в смолистом воздухе, как в речке утопая. И цветы уже больше не пахли: они воняли чем-то испорченным и залежавшимся на солнце около суток. Ноги подкосились. — Сеньор, п-прошу прощения… — пролепетала Биче, покорно склонившись перед мужчиной в бледно-жёлтом жиппоне. Приложила ладонь ко рту — как бы только наизнанку не вывернуться от этого вездесущего смрада. — Разрешите проскочить — детки ждут, дома плачут. — Всех ждут, — ответила женщина, что держалась рядом с сеньором. — Не вам одной надобно. А коли сильно спешите — так хоть не мешкайтесь! Вот непутёвая… — Молчать. Получишь, — огрызнулся сеньор на даму. — Проходи. — Благодарю, сеньор, храни вас Господь, — бросила Беатриче вслед, совершенно не обратив внимания на недобрый взгляд, коим одарили её люди. В глазах двоилось. Кирпичики на брусчатке такие одинаковые, серенькие, и много их так… Не кончаются — хоть на бег переходи, всё ширятся и ширятся, расползаются на долгие километры вперёд, из-за них голова на плечах не держится. Кислороду бы!.. Да негоже нос кверху поднимать — позор такой женщине, которая воскресным днём неясно где шляется и смеет голос в толпе подать. А уж если к небу обратится в час вечернего променада… точно пиши пропало. — Прикусил бы ты язык! Знаешь, что в Пизе творится? Слыханное ли дело — вся столица на ушах. Хоть бы миновало, хоть бы… Происки Сатаны. — Больше панику разводят. Платить не хотят, так они всё и позакрывали! Кошмарят нас, как дураков последних, и на эпидемии эти ваши всё пеняют. А ты уши только рад развесить! Остолоп… Мало-помалу тут и до дома осталось рукой подать. Вот бы зачерпнуть воздух ложкой и от души нахлебаться — сил уже не было стоять на ногах. Плохо только, что дышалось сегодня уж очень тяжко. Зато в переулках было тихо: без толкучки и жуткого гомона. Подходя к дому, Беатриче заприметила троицу кумушек, из местных. Докучливые и страшно говорливые — неужто вовсе не боялись впасть в Божью немилость?.. Биче поглубже натянула омюз и, стараясь пройти мимо них как можно более незаметно, уставилась под ноги. — Добрый вечер, соседушка! — Доброго вечера и вам, Хитч, — скромно улыбнулась Беатриче. Коротко кивнула в знак приветствия. — Джина, Флавия… Простите, очень спешу. — Подите-ка к нам, есть разговор. Да не переживайте вы так, мы надолго не задержим! — Да чтоб вы все провалились… Господи, спаси мою душу грешную, — процедила Биче шёпотом и подошла ближе. — Что-то важное? Как ваше здоровье? Как мужья, дети? Из всех соседок Флавия оказалась самой плодовитой: к своим двадцати годам растила шестерых! Старшенький уже почти взрослый был — пятилетний паренёк с очаровательной улыбкой. А вот с мужем не повезло: поговаривали, что в дом он принёс какую-то заразу блудного толка и поросли у обоих на срамных местах фурункулы. Джина, к своему несчастью, никак не могла разродиться. Первый её ребёнок умер ещё в младенчестве: не доносила. Второй родился мёртвым. Щупленькая она была девушка, худенькая, даже худее Биче. Немудрено — зеленушки и того пожевать удаётся редко, иной раз и баланду на полнедели приходится растягивать. Беатриче было очень жаль Джину. «Бедняжка, — думала она. — Уйдёт от неё муж, и что же она тогда будет делать? Одна-одинёшенька, никому не нужная — на кого останется?..» А вот Хитч повезло больше всех остальных: она смогла из черни в знать вырваться. Подобное многие опасались даже вообразить, не говоря уж о том, чтобы испробовать на практике. Соблазнила большого в их землях торговца; заколдовала! — экая невидаль — и поселилась по соседству. Муж привёз её то ли из каких-то захолустий, то ли из-за бугра. Видать, из Англии. Или из Франкии — имя-то для уха непривычное. — Здоровьице что-то подводит, — схватилась за виски Джина. — Хоть бы не хворь эта иностранная… Как сами? — Потихонечку. Цветов насобирала. Сегодня у нас с мужем праздник. — С ума взбесилась — за цветами убежала, а сыночка на мужика оставила! Кто ж так делает?! — Я на часик всего, — виновато потупилась Биче. — Хотела комнату немного украсить. — Да Бог с ней, с этой комнатой! — замахала руками Флавия. — Новость слыхали? — Какую? — Вы, соседушка, почаще бы на площадь выходили, — ехидно усмехнулась Хитч, махнув белоснежным рукавом новенького киртла. Биче завидовала. Она завидовала тому, с какой простотой Хитч надевала свои пёстрые сюрко, щеголяла в них по улице подобно алой розе в цветнике, не боясь дурного словца за спиной. Надо заметить, наряды у неё повторялись редко: синий, фиолетовый, красный… не сосчитать. Ядовита под стать Еве, а лицом вся из себя пресвятая Мария — блаженная и умиротворённая, с открытым взглядом исподлобья. Одним словом, гадина. — А то ведь так и войну проспите, и эпидемию, и вообще все важные новости… — Предпочитаю заниматься хозяйством, а не глашатая с утра до вечера слушать. — У женщины всегда должны быть ушки на макушке. Ну, мало ли что… — Хворь к нам какая-то с севера надвигается. То ли оспа очередная, то ли лепра — кто его разберёт. — Чума, Джина! Чу-ма, — повторила Флавия по слогам. Уж кому как не ей разбираться в болячках всяческого толка. — Зараза нещадная: по всему миру со скоростью ветра несётся. Смертность почти… стопроцентная. О как! Намедни Орвието скосила: жил себе город, а нынче и нету его — всех живых хворь сожрала! Может, нас, конечно, и пронесёт… но бережёного, как говорится, Бог бережёт. — Много ты в этом смыслишь. — Жизнь больно дорога — нам на тот свет пока не положено! — Флавия важно подбоченилась и стала похожа на пузатый зелёный куст. Седьмой был на подходе. — Советовали в ближайшее время пореже из дома выходить. А ещё почаще молиться, вот так! — Средство верное. — Ерунда, — отмахнулась Джина. — Ишь чего удумали: людей на цепь посадить, как скотину какую! А на работу как? А за продуктами? Тряпками питаться будем? На ленточки разрезать и варить, пока на лоскутки не развалятся? — Ежели лишние тряпки в доме завалялись, так лучше пущай муж сходит на рынок да продаст их. Чего добру пропадать? — А я, всё-таки, думаю, что это не чума никакая. Понапридумывают тоже… Очередная вспышка какой-нибудь холеры, точно вам говорю! — Глупости, — заключила Беатриче и поднялась на крыльцо. Соседки взглянули на неё с укором. — Дом держать в порядке. Детей и мужа сытыми и одетыми. Остальное Бог даст. — До свидания, соседушка! — сказала Хитч ей вслед. Биче крепко зажмурилась — лишь бы не ляпнуть чего-нибудь нехорошего. Господь не дремлет. И у стен есть уши. — Пускай у вас в доме всегда будет порядок. «Лярва». — И вам не хворать. С порога запахло чем-то тёплым, даже слегка подгоревшим. Повеяло духотой: в носу запекло горьким перцем, которым явно пытались перебить пресность вчерашней похлёбки. Биче закашлялась. Вместе с запахом одежды, замоченной в первосортной моче (три дня на подоконнике томилась!) дивный аромат заиграл новыми красками: для полноты картины не хватало только букет посреди комнаты поставить. — Вернулась, не прошло и года… — Заходи скорей, скоро ужинать будем. Все на месте: Джино, его жена Лоретта и дочь Луция, подмастерье Марко, вдова Федерика, Порко и малыш Карлос. Марко без продыха трудился на тканях, стремился выбиться в мастера — дом для него был лишь перевалочным пунктом на пути к лучшей жизни. Марко посапывал на тюфяке, скрестив руки на груди. С ним редко можно было перекинуться хотя бы парой слов, а уж тем более завязать долгую беседу. — Старую простынку постирали, запеленала в новую, грею ужин, — отчеканила Федерика. — Лоретта и Луция сегодня на вещах. Ты давай тоже не лодырничай: подмести надо, накрыть на стол. Карлос без сиськи уже битый час лежит, скоро с голоду опухнет. — Да, сейчас только… — Это ещё что? — Порко с подозрением посмотрел на цветы. — Признавайся, чьё добро? — Ты чего? Это я нам на годовщину принесла. Ну, мне Федерика сказала, что такие символические букеты обычно на свадьбу собирают… а я решила вот, значит, в баночку его поставить. Чтобы глаз радовал и от всех напастей защищал. — Давай сюда, — грубо выхватил из рук. — Сам поставлю, а ты пока делами занимайся. — Всё правильно! Работай, не зевай. Биче Федерику очень любила, притом любила даже слишком, невзирая на её строгий нрав. Федерика была похожа на необтёсанный камень с жёсткими рёбрами: юдоль тихой скорби, закалённая страданиями и лишениями. Старшая хозяйка по дому, наставница, вторая мать. Федерика была первой из нынешних жильцов. Жила она здесь лет пять так уж точно: многих повидала, многих проводила. Этакая хозяйка маленького королевства на «Виколо ди Камилья» — порою к ней прислушивались даже мужчины… конечно, ни в коем случае того не признавая. Не так давно она заслужила место в цеху, работала на сукне (каждая вторая женщина работала если не на шёлке, то на сукне), хлопотала по хозяйству и переживала непростые времена. После гибели мужа не отчаялась: перебралась в город, закрепилась на производстве. Она часто поучала их — Беатриче и Лоретту, — но поучала всегда без злобы, а от чистого сердца, искренне желая помочь. — Что ты, красавец мой? Залежался? С Карлосом Биче несказанно повезло — розовощёкий, здоровенький, крепкий!.. Милостивый Господь сжалился над несчастной и сотворил чудо: сделал пустобрюхую синьорину Галлиард мамой. «Мамой» — ласково отозвалось в душе, полилось по сердцу душистым мёдом. Для Флавии обыденность, а для Беатриче — едва ли сбыточная мечта. — Мой маленький, мой золотой… Скучал без матушки? — Что ты с ним сюсюкаешься, как с убогим? — бранился на неё Джино из другого конца комнаты. Развалился на соломе, бил баклуши. — Мужчина растёт, а не баба! — Полно, полно вам. Берегу я его, как зеницу ока. Хороший человек вырастет… А глазки-то как блестят!.. Ну разве можно его не хвалить? Когда спустя несколько месяцев после венчания у Беатриче закончилась дурная кровь, она вздохнула с облегчением. Долго не могла забеременеть: думала, мол, сглазили. Живот округлялся, становился больше, больше… а затем просто лопнул. Сдулся, как мыльный пузырь. Воспоминания жгли пожаром сердце. Она помнила так, будто это было вчера, что помогала отцу вспахивать землю, а потом внизу всё скрутилось в бараний рог и потекло по ногам. Кровь была тёплая, очень густая, запеклась в сапогах. Так тянуло у придатков, что Биче едва ли концы не отбросила. Тошнило до колик под языком. В тумане доковыляла до койки. Мать спасти удалось, а ребёнка похоронили на заднем дворе. Долгие месяцы скорби пронеслись полчищем саранчи, свербели жгучими укусами безнадёги. Дни смешались в один беспробудный ночной кошмар, размазались толстым слоем грязи по полотну — прошёл целый год… Или не год. Больше или меньше — значения не имеет. — Корми скорей и давай за стол. — Лоретта занималась приготовлениями к обеду. Сервировка — последний штрих. — Полы потом подметёшь. — А когда потом мести?.. — Биче взяла Карлоса и отошла в дальний угол комнаты. Приспустила лиф платья. — Все дремать лягут. Мешать буду. — Ничего, будет время. Метёлкой быстрее работай. После смерти первенца Беатриче часто ходила на службы. Исповедовалась, причащалась, общалась с Богом в соборе и перед лицом всех святых молилась о том, чтобы скверна покинула её тело, чтобы Отец Всемогущий ниспослал им великую радость: отправил на землю новую душу, осчастливил родителей. На помощь Бога она уповать перестала, совсем отчаялась, но после беременности уверовала снова, будто второе дыхание у неё открылось. А на душе стало так спокойно, словно не было в жизни Биче иных хлопот, кроме как поглаживать живот да выбирать будущее имя для малыша. К имени, кстати говоря, Беатриче отнеслась с недюжинной ответственностью — как корабль назовёшь, так он и поплывёт! Карлос — свободный человек. Первый из Галлиардов и Джиротти ребёнок, родившийся в городе. Свободный от оброков и вспахивания барских угодий до изнеможения. Свободный от участи его бабушек и дедушек, которые дальше соседнего двора белого света не видали. Свободный. Он вошёл в этот мир с лёгкостью, присущей быстрокрылой птице, и эту лёгкость он передал своей новоиспечённой матушке, а затем и отцу, и так эта энергия была сильна, что Биче в первые дни никак не могла заземлиться. Она могла лишь дарить безвозмездную заботу, холить и лелеять ненаглядного сынишку, а главное петь о своей любви, всем видом кричать о ней прохожим «по секрету», ах, что только может быть прекрасней? Я — мать. Я — смиренница, получившая награду за долгое молчанье. Я — покорная раба Божья и верная его последовательница. Я — продолжение матери Христовой, заусенец на левой руке Пресвятой Богородицы. Я — хорошая жена, от которой не избавятся ввиду её ненадобности! Я — настоящая женщина, я… — Ужин! Затрещали блюдца и тарелки. По полпорции на харю — дефицит. Помещение заволокло серой дымкой, из котла валил пар. Со дна котла Лоретта выгребала остатки, которые даже едой было сложно обозвать. Варево не первой свежести: обветренное и окисленное; если засунуть туда нос, то вонь в ноздрях ещё полминуты стоит. А если это месиво попробовать немного поготовить на огне, то терпимо — кислости в ней ощущается меньше… осточертело, однако. Да и с животами мучиться надоело. — Одно и то же, одно и то же… Какая-то бурда непонятная, — сетовал Порко. — В деревне и то лучше питались. Где ж те времена?.. Стандартно пару раз в неделю на завтрак, обед и ужин была похлёбка, и то лишь с некоторой периодичностью: каждый порядочный мирянин знал, что чревоугодие является большим грехом, а большая ложка похлёбки — это уже половина суточной нормы. Она сильно отличалась от деревенской и варилась из всего, что попадалось под руку: из круп, бобов и зерна, а по консистенции скорее напоминала густую кашу и застывала в посуде смоченной в воде известью. Безвкусная, бесцветная клейкая масса. Уж лучше травы с улицы наесться. — Ничего, — успокаивала его Биче. — Вот как поднимемся на ноги, так станет полегче… — Уже год почти, — заметила Лоретта. Черпала похлёбку тремя пальцами. Как-то странно она трапезничала: привычно было целой ладонью пользоваться. — Городской воздух делает свободным. Постарайтесь продержаться ещё чуть-чуть, и тогда точно приживётесь. Ради Карлоса. Мы с маленькой Луцией рискнули уйти. — Угу-м. И ни ражу не пофалели, — добавил Джино. По реденькой бородке его струилась харчоба — наедался от пуза, совершенно того не стесняясь. — Если б вернулся назад, то повторил бы. Луция была скромной девочкой трёх лет: уронив взгляд в тарелку, она набирала еду пальчиком, шаркая ногой. Белокурая, кудрявая — вылитая Лоретта. От Джино ей достался крючковатый нос и глубоко посаженные карие глаза. Луции нравилось бродить тенью по дому, тихонько и никому не мешая; она помогала по хозяйству и часто придумывала понятные только ей забавы. К примеру, она очень любила прятаться под подоконником, украдкой выглядывая из окна, и пересчитывать скрипучие половые доски. Биче не могла дождаться, когда Карлос подрастёт и станет таким же, как Луция, любопытным ребёнком на пороге зрелости и скорейшего становления полноценным членом общества. Приятно наблюдать за тем, как растут чужие дети, не говоря уже о своих собственных. — Тяжко, — быстро пробормотал Марко, набив рот. Рожа помятая, как свежевыстиранное бельё, веки от плохого сна опухшие… Жалко парня. Накинулся на свою порцию, как волк с голодухи — истинный ценитель, в отличие от всех присутствующих. Остальные только морду воротили — церковь бы одобрила. — Я фот перебрался, а толку? Работа в два ража тяфелей. — Так портным быть — это ж тебе не земли пахать, — сказал Порко без особого участия. — Уверен, что в городе хуже? — Я имел ф фиду совшем не это. Ждесь я горбащусь, как проклятый, штоб меня маштером вжяли… — Марко сглотнул, прочистил горло. — А там на всё готовенькое уже родился: пахай хоть целыми сутками — занятие нехитрое. Тут понравиться надо, мастерство отточить… Того гляди через пару лет мастером и стану. — Над чем вы сейчас работаете? — спросила Федерика. — Над брюками. Хочу их немного осовременить. Сделать, так скажем, посвободней. Все в удивлении разинули рты. — А что такого? Удобно ведь — ничего не жмёт, не натирает! Кто знает, авось станут носить такое… когда-нибудь. — Вот именно, что когда-нибудь. Завязывай ты с этой чепухой, — посоветовал ему Джино. — Сшей-ка им лучше на экзамен… дублет. Я видел, такие сейчас носят. Спросу всяко больше будет, чем на «широкие штаны». Тю, это ж надо такое удумать! — Эх, да ничего вы не понимаете!.. Дублеты ведь почти каждый дурак смогёт. А это искусство. Новаторство! — Ну вот и ты смоги. Дублеты тоже не у всех получаются. Пробуй, набивай руку. А про брюки забудь — ни к чему оно тебе. Я ж сам когда-то был такой же. Но ничего, скоро подкоплю на взнос, и будет нам счастье… Марко не стал слушать дальше: смочил рот забродившим пивом, плюхнулся обратно на соломенный тюфяк и был таков. Сон после еды — самое оно. — Вот ведь… подмастерьишко! Коль бы не бранился — уже давно б попал в цех к самому Черутти! Дурен молодняк: не опытом, так спесью возьмём. Крестьянской! Ха! — усмехнулся Джино. — Ничего, такие в городах надолго не задерживаются. — Кончайте уж, Джино, — устало мотнул головой Порко. — Давайте-ка лучше подремаем: сон всему голова. — И то верно! А он мне нравится, — улыбнулся Джино, обнажив крепкие, как у зверька, зубы. Допил пиво залпом. — Далеко пойдёт, в отличие от некоторых всезнающих щеглов. Это знать надо… законы и правила. Чего ж ты, малютка, так смотришь на меня косо? Запоминай. Запоминай, сказал! Биче посмотрела на Луцию: Луция сильно боялась забулдыжного папашу. Карлос мирно посапывал в колыбельке, и материнское сердце при взгляде на него затревожилось ещё пуще.***
Темнело. Город растворялся в сумерках, тускнел красками и постепенно замолкал. В тавернах и борделях зажигали сальные свечи, готовились к приёму гостей. В жилых домах, напротив, свечи гасили: всего за каких-то полчаса в окнах свернулась вся дневная суета и начались приготовления ко сну. Как ловкая смена декораций на сцене. Беатриче устроилась поудобнее на подушке: натруженная спина мешала расслабиться. Судя по всему, не только ей одной. — Чего ворочаешься? — Спина побаливает. Всё хорошо, ты спи. Надо отдохнуть перед работой. Сон у Порко был чуткий и весьма беспокойный: чуть что моментально вскакивал с места и озирался по сторонам. Всегда был настороже, словно ожидая чего-то нехорошего. Этот недуг у него появился с тех пор, как он в мальчишестве испугался выбравшегося из стойла поросёнка, когда ночевал в сарае. Заикаться не стал, а вот бдительность его подпрыгнула до самых небес, да так оттуда спуститься и забыла. — Карлос крепенький слишком. Кормить его — это целая история. Ты за меня не волнуйся, я как-нибудь усесться поудобней попробую. — Себя не жалеешь, так хоть сына нашего пожалей. Даже не смей отказываться. — Порко подложил ей под поясницу свою подушку, предварительно взбив. — Не поможет. К доктуру надо. Наверное. — Я не спрашивал. Можно ли было в нём сомневаться? Отзывчивый, внимательный… Ещё как можно. Лоретта говорила, что Джино тоже заботливым был до поры до времени. Федерика говорила, что все они такие: не о матери, дескать, заботятся, а о том, как ребёнок без неё будет. Как он сам с этой ответственностью сдюжит. Оно, может, и правильно: гордыней и себялюбием дорожку в Рай не проторить. А райской жизни на земле, если честно, всё равно хочется, как от мыслей этих не отмахивайся… хотя бы кусочек её. Материальное — оно ведь от Лукавого. Стало быть, в груди её Лукавый поселился. — Спасибо, что терпишь меня. И за заботу. Тебе понравился букет? — Хороший. Но в следующий раз лучше за Карлосом смотри. Мне не нравится, что ты гуляешь вечером по улице одна — кто-то может не то подумать. — Я поняла. — Биче на полминутки замолкла. — Ты сильно изменился после похорон брата. — Не хочу об этом. Это из-за малыша. А Марсель… просто не вовремя. Никто не ожидал, что он уйдёт так скоро — конь, бык! — за семерых трудился. Ну разве могло такое с ним произойти?.. Марсель отравился спорыньёй всего спустя месяц после того, как Биче потеряла дитя. Он зачах быстро, как листья по осени: потух буквально за день. Был человек, добрый, работящий — и не стало человека. Семье Марселя повезло отделаться лёгким испугом, но весь хлеб они на всякий случай выбросили. По сей день его не берут. — Не знаю я, за что нам всем такое наказанье?.. Почему кому-то на земле суждено остаться на подольше, а кого-то забирают рано? От чего это зависит? — От того, насколько сильно ты Богу там, наверху, нужен, — буркнул Порко, явно недовольный своим ответом. — Или здесь. Беатриче задумалась. Значило ли это, что Господу зачем-то понадобилось забрать нерождённую душу их первенца обратно в свои владения? Вывод сам напрашивался на ум: Богу неизвестно сострадание. Неизвестна пощада и жалость к убогому подобию его, к человеку. Ведь за что-то же он обрёк их на эти невыносимые муки? Ведь за что-то же Галлиардам следовало расплатиться?.. — Разве не слишком ли это жестокий урок для тех, кому не повезло задержаться на земле подольше? — Может быть. Но я бы на твоём месте об этом не думал. — Почему же? — Червяки в голове заведутся, вот почему. Не нашего ума дело. Федерика на пару с Джино храпели во всё горло, да и вообще спали ужасно шумно: сопели, кряхтели и ворочались. Поскольку Галлиарды поселились в этом доме позже всех, то и место им досталось соответствующее: они разместились у холодной стены. Сквозняк в том углу пробирал до самых косточек. Очень темно. И громко. И отчего-то страшно. — Как считаешь, существует вообще этот мор, про который все говорят? — Я вообще никак не считаю. У меня семья, а до мора мне дела нет. Порко слегка коснулся руки Биче. Она с изумлением почувствовала, как щёки её наливаются румянцем. Редкий и оттого особенный жест. Краткое безмолвное «спасибо» — вот только за что? В действительности ли Порко был ей благодарен или всего лишь играл в заботу? Вероятно. Церковь гласила: «С женщинами нужно быть строже». Чтобы пойти против этого правила, нужно быть либо отъявленным хитрецом, либо законченным глупцом. Всё худо, везде просак. — Я рада, что мы есть друг у друга. — Я тоже, — прошептал Порко настолько тихо, что Беатриче сама едва сумела его расслышать. — Спать всего полчаса осталось. Беатриче жалела — порой даже слишком жалела — о том, что ей пришлось отвергнуть того милого поэта, уроженца дивной Флоренции, которая так успела ей полюбиться. Сама судьба проложила ей путь в этот город спустя долгие годы разлуки. Приволокла за ручку, как несмышлёную малютку. Пара мимолётных встреч, почти замужняя женщина, греховные помыслы… Ах, как же только звали этого невероятно талантливого человека, что подарил ей веру в чудеса?.. Имя отпечаталось на подкорке жирной кляксой в напоминание о чудовищной ошибке, а фамилию Биче забыла напрочь — вот незадача. Такую интересную фамилию Беатриче услышала впервые. Фамилия гордая, фамилия настоящего творца и будущего укротителя глаголов всемирного масштаба. Он был скромен и хорош собой, но главное — красив душой. Биче хотелось бы забыть о нём, как самое прекрасное, к чему она едва ли могла прикоснуться без страха запятнать. Испортить — и своё, и чужое. Но при этом забыть она боялась так же, как боялась огня. — Хороших снов. — И тебе, Биче. Буди меня, если вдруг что. Как бы то ни было, теперь уже поздно. Жалеть, печалиться, мечтать… Беатриче была счастлива. Была счастлива. Она была счастлива иметь семью и выйти за неплохого мужа. Она была счастлива молиться Богу о том, чтобы жизнь её не пошла под откос окончательно. Она была счастлива рядом с Порко Галлиардом.***
Следующий день начался без происшествий: обитатели ночлежки рассосались по городу, заняв свои законные места у станков и за прилавками. Увы, продолжаться сей беззаботности суждено было недолго. — М-хм, а цветочки-то вянут… Биче потирала подбородок в долгом размышлении. Но как такое возможно? Магнолия уныло смотрела бутоном вниз, лепестки гибискуса высохли и слегка подвернулись у краёв, а ладанник так вообще терять их стал. — Это всё… миазмы проклятые! — заключила Беатриче. — Воздух плохой, воду мне отравляет! Зато веточка кипариса была живее всех живых: стоит себе в банке, не шелохнётся. Благоухает так, будто весь цветочный сок украла и присвоила себе, того гляди до самого потолка разрастётся. — Да хоть в пиво вас ставь… Что ж вы так? Что ж вы меня подводите? Вчера красивыми стояли. Что думаешь, Карлос? Расстроится папа? — Беатриче легонько качнула его колыбель. Карлос взглянул на неё с толикой осмысленности в медовых глазах. А возможно даже и не с толикой, а с целой горсткой. — Папе, наверное, всё равно. Вряд ли он сильно огорчится. Переживёт. В дверь постучали. Не слишком громко, но так, чтобы можно было услышать и притом сердца не лишиться от испуга. Интеллигентный, значится, человек. — Странно. А мы с тобою никого не ждём… Подойдя к двери, Беатриче аккуратно спросила: — Кто? — Врач. Пришёл с санитарным осмотром. — А мы никакого врача не звали, сеньор! Полагаю, это какая-то ошибка? — Обход. Дело чрезвычайной важности, синьорина, так что советую поторопиться — мне ещё полсотни домов надо успеть обойти. Отворив дверь, Биче обнаружила на пороге мужчину. Приятной наружности, в мантии, с сумкой на спине. — Да, похожи. — Что похожи? — На врача. — Я бы удивился, если бы вы сделали обратный вывод. Господин Йегер к вашим услугам. — А почему господин? — Ну, на родине у нас сеньоров нет, а здесь я оставаться не планирую: скоро уезжаю домой. Так что я всё-таки настаиваю на том, чтобы во время моего пребывания в этой дивной стране меня называли господином. — А-а, понятно… — протянула Биче. — Да, я слышу ваш акцент. Грубоватый, но очаровательный. У вас очень недурно получается изъясняться. Скажите, господин Йегер, а к чему такая принципиальность? — Вы не против, если я зайду? — Ой, конечно! Конечно не против, чувствуйте себя как дома! — Беатриче отошла в сторону, освобождая проход. — Квасу? — Спасибо за гостеприимство, синьорина, но вынужден отказаться. Много дел. Так вот, о чём это я?.. Да, точно. — Господин Йегер прошёлся до середины комнаты, положил на стол книгу. — Я всего лишь человек, который гордится своим происхождением. Всё что у меня есть — идентичность, профессию и знания — я получил благодаря тому, что родился и вырос в Германии. Не поймите превратно, мне очень нравится Тоскана, ваш язык, ваша культура… Но мне бы хотелось сохранить в том, что меня окружает, кусочек чего-то родного, знакомого. Вы меня понимаете? «Чудной какой-то», — подумала Беатриче и тут же сказала: — Да, понимаю. — Рад слышать, — кротко улыбнулся доктор. — Тогда начнём осмотр. Подскажите, как вы себя чувствуете последние несколько дней? Возможно, вас что-то беспокоит? — Да нет, вроде бы ничего. — Как ваше общее состояние? Усталость, вялость, слабость? Или вы в таком же бодром расположении духа, как и всегда? — Спина побаливает. Ворочалась сегодня всю ночь. В целом сильно устаю. Я думаю, что это из-за кормления — малышу второй месяц. — Угу-угу. Вполне вероятно. Так, а что насчёт тошноты? Температура, жар, ломота? Не замечали за собой? — Нет. По-моему нет, такого что-то не припомню. Скажите, господин Йегер, а что случилось? Неужели это то самое?.. — Не шевелитесь, пожалуйста. И помолчите минутку. Та-а-ак… — Доктор взял Беатриче за лицо и начал осмотр. — Кожа бледноватая, белки чистые, — бормотал он себе под нос. — Температура в норме, угу. Покажите язык. Язык с беловатым налётом, шея… Уплотнений не обнаружено. На подмышках… тоже порядок. С малышом здесь живёте? — Нет, есть ещё люди. Снимаем комнату вместе. — Кто ещё с вами проживает? — Мой муж, семейная пара с дочкой, вдова и молодой подмастерье. — Все работают? — Да. — Хоть с повторным осмотром приходи. Ох, как же всё это не вовремя… Вечером надо было, вечером. — Это что-то серьёзное? — заволновалась Беатриче. — Со мной всё в порядке, доктор? М-мне болеть нельзя, у меня сынишка! — Подозрение на нарушенный баланс гуморов. Для восстановления больше двигайтесь, распаривайте кожу, принимайте имбирь, чеснок и горчицу. Если не поможет, то лечитесь кровопусканием, небось к тому моменту и пригодится. Не беспокойтесь, это не страшно: у каждого второго пациента гуморы в дисбалансе, все живы-здоровы. — Да, хорошо… — Доктор говорил так быстро, что Биче за его мыслью не поспевала. — А, господин Йегер! Что это за срочный осмотр такой? У нас никто к доктуру не обращался, причём уже очень давно. — Одна из ваших соседок вчера обратилась. — Господин Йегер открыл книгу, пробежался по ней глазами и так же скоро захлопнул. Убрал в сумку. — У её мужа появились довольно необычные симптомы — на своей практике я такое, с позволения сказать, «чудо» вижу впервые. Почернел весь, бубонами покрылся. И кожа сухая, как кусок пергамента. — Мамочки! — прикрыла рот Биче. — Что же теперь с нами будет?.. Что делать, господин? Есть ли от этой напасти какое-то спасенье? — Пока толком ничего не известно. Нужно ждать. Я бы порекомендовал вам найти менее скученное жильё и при первых же симптомах обращаться к врачу. Или хотя бы к лекарю. Озноб, головокружение, тошнота, уплотнения на теле, температура — всё сюда. Mens sana in corpore sano. Если не поможет — молитесь. — Ага, хорошо… А, и что за соседка? Чей муж заболел? — Врачебная тайна. К вам зашли с осмотром, поскольку она утверждала, что недавно вступала с вами в контакт, да и живёте вы совсем близко. Пока неясно, каким образом передаётся этот недуг, поэтому будьте бдительны: она могла вас заразить. Извините, с радостью побеседовал бы с вами ещё и рассказал, что знаю, но долг зовёт. Всех врачей от мала до велика обязали целый город обойти, представляете? Каждому по району — работы на неделю! — Тогда не смею вас задерживать, господин. — Благодарю за понимание. Не болейте. — Да, и вы тоже. То есть, хорошего дня. До свиданья, доктор… Закрыв дверь за господином Йегером, Беатриче плюхнулась грузным мешком на стул. Аккуратно, словно боясь касаться вещей, разгладила полотенце, лежавшее на обеденном столе — складочки, складочки… Ей было страшно пошевелиться. Вздохнуть. Лишний раз моргнуть. Тело онемело, сделалось неподвижной мироточивой статуей. Пахнýло уродством слепого бытия; в голове закопошился муравьиный рой. — Боже, — разлепила губы Беатриче, — что с нами будет? Зачем же это всё? Зачем же вот так?.. Разве ж это правильно?.. Карлос хотел кушать, закричал из колыбельки. Кричал долго. Кричал, кричал, пока наконец не докричался. Биче положила руку на изголовье кроватки. Маленький, беззащитный, совсем ещё кроха. И Биче в панике одёрнула руку. И подула на неё. И вытерла о подол замызганного сюрко. И горько-горько заплакала.***
— Отче наш, Иже еси на небесах. Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое… — Биче, успокойся, — скомандовал Джино. — Врачи просто панику разводят, не разобравшись. Нет, наверняка это очень серьёзно и важно… но к чему так убиваться? Жизнь-то продолжается. Не сработало. Не работает решительно ничего. Джино устало вздохнул, перевёл дух… а затем окончательно сорвался. — Биче, Карлос надрывается, мамку просит, подъём! Нету сил уже это бормотание слушать. Нету! Спать сегодня будем, али как? Весь день до возвращения соседей Беатриче молилась, сидя у дальней стенки. Коленями упёрлась в пол — изнывали жутко, покрылись синяками. Она упорно игнорировала просьбы мужа заняться малышом, подняться, привести себя в порядок… Предвестник Апокалипсиса, все знаки совпадают. К знакам все они оказались слепы и глухи, потому теперь остаётся лишь молить Бога о прощении. — Оставьте её в покое, — замотала головой Федерика. — Бедная девочка. Лучше её сейчас не трогать. Кормилицу подыскать, что ли, если она не перестанет?.. — Никаких не надо нам кормилиц! Что вы на неё так смотрите? Никакая она не душевнобольная, всё с ней в порядке! Сейчас. Сейчас она оправится. Да, Биче? — Порко сел перед ней на колени, потряс её за плечо. — Да, Биче? Беатриче. Сын орёт на весь дом, некогда нюни распускать! Ты слышишь меня?! — Ибо Твое есть Царство и сила, и слава. — Ты меня слышишь? — Отца, и Сына, и Святого Духа… — Ты меня слышишь?.. «Прости грешную мою душу, за всё прости, но не забирай так скоро, не мучай тело». Шлёп. Подставить вторую щёку. Шлёп. На секунду отрезвило. Захотелось впиться когтями ему в глаза. Как жаль, что этого никогда не случится. — Хватит уже, — нахмурился Марко. — Хоть всё лицо ей расквась — она не понимает. Пущай молится сколько влезет, если так угодно. Поскулит малость и перестанет. — А если нет? — Нам бы с неё п-пример взять, — закивала Лоретта в смятении. — В церковь сходить поскорей. Помяните моё слово, завтра народу набежит тьма. — Могу себе представить. — Федерика делила кусок ячменного хлеба на семь равных частей. Делился непросто — залежалый. — К нам когда с осмотром пришли, все как одна заявили: «С рассветом на исповедь». Вот так вот. Думаю, на работу многие опоздают. А может и не пойдут вовсе. Люди в растерянности. — Ну, — кашлянул Джино, — с этим придётся как-нибудь смириться. Бежать некуда, да и незачем: здесь только на удачу надеяться. Что хворь не зацепила. И впредь не зацепит. В комнате воцарилось гнетущее молчание. Было слышно, как за стенкой кого-то оплакивали: душераздирающе и навзрыд, как при самой сильной боли, которую только можно себе вообразить. Чужая смерть, однако, ломает костную опору похлеще всяких орудий для пыток. — И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим… — А что ещё нам остаётся? Чёртов город, — цокнул Порко. — Крепость, мать твою…***
Не дождавшись наступления рассвета, Беатриче со всех ног помчалась в церковь. Всю ночь не смыкала глаз и ни в коем случае не подходила к Карлосу, чтобы не занести заразу в его люльку. Когда небо окрасилось в сизый, а солнце так и не появилось на горизонте, Беатриче поняла, что день обещает быть пасмурным. Форма под стать содержанию: всей шкурой чувствовалось приближение чего-то гадкого, да такого, что из тысячи переживёт несколько сотен или даже десятков. Вслед за Биче и до неё перед входом в церковь выстроилась внушительных размеров толпа. Толпа тоже знала: что-то близится. Толпа была тише воды ниже травы. — Городским советом было решено ограничить передвижения по городу в связи с опасностью развития эпидемиологической ситуации! — объявил глашатай во всеуслышание. Толпа не шелохнулась. Глашатай прокашлялся и повторил: — Городским советом было решено ограничить передвижения по городу в связи с опасностью развития эпидемиологической ситуации! Церковь сегодня не принимает, из дома разрешается выходить только в случае крайней необходимости: на работу или в аптеку. Толпа мигом загудела. — Да как вы посмели?! — А кто ещё нас спасёт?! — Сколько больных?! Сколько больных, я к вам обращаюсь?! — Моим детям воздухом дышать надо! — Моим тоже! Ишь чего удумали! «Наверняка оно всё к лучшему, — думала Беатриче по пути домой. — Перед Господом все равны. Все поровну незащищённые, всем остаётся надеяться только на себя. Раз уж я на службу не попала, то хорошо, что остальные не попали тоже. А вот нечего было так беспечно себя вести! И поделом нам всем. Кто заслужил, тот и помре. Я заслужила?..» На крыльце соседнего дома стоял кто-то в тёмном одеянии. Беатриче сперва даже не обратила внимания: она слушала пение птиц, что пробудились ото сна и уже вовсю голосили один и тот же звонкий мотив, который приелся до безобразия. Птицы щебетали где-то над головой. Они смотрели свысока, как маленькие всезнающие ангелочки — или даже Божки. Петляли вдоль облаков, как Господни пальцы, глаза или уши. Забавно, но птицы всегда были рядом, когда что-то происходило. Уж не совпадение ли? — Доброе утро, Беатриче. Хитч. Подведенные красным веки и всё тот же невыносимо раздражающий щенячий взгляд с едва различимой дьявольской искрой. Вся в чёрном, как уголь. — Доброе утро, Хитч. У вас… что-то случилось? — Тино унесли на кладбище. Фьють-фьють. Странно, что на их месте были не вороны. Ещё страннее было то, что мерзопакостная Хитч казалась по-настоящему разбитой. Биче придавило этой несмелой мыслью, как каменной плитою поверх гроба. — Примите мои соболезнования, Хитч. Я слышала, что Антонино многое сделал для города. Жаль, что Флоренция потеряла одного из своих, если можно так выразиться, родителей. Это большое горе. — Да, вы правы. К несчастью, Тони было не суждено выкарабкаться. Я сразу это поняла, как только в наш дом пришла беда. — Так значит… это от вас пошла зараза? Вы позвали врача? Хитч не ответила. — Что ж… — Биче потопталась на месте. — Надеюсь, вас чума обойдёт десятой дорогой. — Нет, вам, должно быть, это только понравится, — усмехнулась Хитч. — Говорите одно, а думаете совсем другое. — О чём это вы? — Бросьте, у вас же всё на лице написано. Биче хотелось иметь с собою зеркало или хотя бы наткнуться на какую-то отражающую поверхность, чтобы проверить это утверждение. Она бы и рада всё отрицать: «Выводы без доказательств! Возмутительно!». Рада бы, но притворяться надоело. Мор всё спишет. — Позвольте откланяться. А мужа вашего и правда очень жаль. — Thou art the foulest woman that ever I saw in my life, Беатриче, — процедила Хитч сквозь зубы. — В это верится с большой охотой. — Простите, что? — До встречи. Берегите себя. А вы будете — я в этом нисколечко не сомневаюсь. Едва не споткнувшись по пути, Биче резво направилась в сторону дома. Она старалась не смотреть назад. Вообще. Было стыдно, и даже спина мурашками покрылась. Беатриче суетливо пронеслась мимо чужих дверей подобно загнанной в угол оленихе и нажала на ручку. Открывать или не открывать — дилемма… Сердце подсказывало, что домой возвращаться не следует. Хоть там и муж. Хоть там и сын. Беатриче сделала неуверенный шаг внутрь. С порога запахло смертью — чужой ли, собственной?.. Затхлая сладость с нотками чего-то пряного. Цветочного. — Федерика? — робко позвала Беатриче. — Ты здесь? Ей не хотелось идти в комнату. Ноги сами её понесли. — А почему вы не на работе? Вы… Вы, наверное, вернулись, да? О… Обратно вас развернули на входе — особый приказ! У одного глаза мутные, с ещё бóльшими синяками, чем обычно, а второй загибался от болей и много пил — рядом стояло два кувшина. Глядя на эту картину, Биче могла лишь глупо улыбаться и стоять столбом. — Плохо нам стало, вот что, — буркнул Марко. — Не выходили сегодня никуда. — Неужели настолько плохо, что вы подняться не можете? Ответа не потребовалось. — Джино с семьёй ушли. — Порко с неохотой оторвался от ободка кувшина. Ничего не помогало: издалека было заметно, как потрескались его некогда пухлые, красные — ныне уже бледные — губы. До кровавых ниточек в уголках. — Новое жильё искать. Похватали что могли и сбежали от греха подальше. Только вот куда они там уходить собрались — непонятно. Карантин вроде как объявили. Да и смысл? — А Федерика орешек крепкий. На работе сейчас, представляешь? Отважная, однако, женщина. Пообещала помочь. Вот только что она сделает?.. Беатриче сложила руки на груди и облокотилась на шаткий подоконник. Никак не могла взять в толк три вещи: почему, за что и для чего. Больше походило на зашедшую слишком далеко дурную фантазию. — Что будем делать, Порко? Порко пожал плечами. Иного Биче и не ждала. — Принеси ещё пива. Или кваса. Хоть… — быстро облизнул губы он. — Хоть воды из лужи дай напиться. Беатриче двигалась вдоль стены, как будто играя с чумою в прятки, но воздух с больными она уже поделила — из лёгких его не вытолкнуть. Казалось, что с минуты на минуту чумные точно озвереют. Сорвутся с цепи. Загрызут, заразят! — Последние запасы. — Биче наливала дрожащими руками квас и промахивалась. Трижды плеснула мимо кружки, испачкала подол. — А потом надо будет покупать или брать у кого-то, или… — До этого «потом» ещё дожить бы. Тащи сюда. Беатриче села рядом с мужем на расстоянии вытянутой руки. Она наблюдала за тем, как он с жадностью осушил здоровенную кружку всего за пару-тройку глотков. — Как себя чувствуешь? — Издеваешься? — А ты, Марко? — Лучше не бывает. Жалею. Что годы свои растратил на обречённые попытки выбиться в люди. — Ну зачем ты так говоришь? Станешь мастером, получишь своё место… — Нет, не стану. Чую, как хворь эта к горлу подкатывает. Глотать мешает как будто. То ли чудится мне это?.. — У меня то же самое, — сказал Порко. — Не чудится, и правда какая-то ерунда. — Отдыхайте. Зовите, если вдруг что. Беатриче устроилась в противоположном углу комнаты. Прямо на голом полу, лицом к больным. Периодически дремала с перерывом на молитвы и молилась с перерывом на пятиминутную дремоту. В гробовой тишине порою раздавались хриплые вздохи, кашель и стоны. В доме становилось до одури тяжело дышать: запотевали окна; хотелось стянуть с себя всю одежду — она сдавливала грудь, находиться в ней было чересчур тесно. Тело стало похожим на сдобу: пышную, раздутую. Руки-ноги отекли. Карлос звал маму, но уже почти не кричал. Скорее, лениво повякивал. Биче не решалась к нему подойти, потому что не знала, что увидит в колыбельке. Пока малыш подаёт признаки жизни, то можно считать, что всё хорошо — совсем как прежде… Почти как прежде. — Биче, — шёпотом подозвал её Порко. Марко сопел, прикрыв ладонью рот. Разрывался, бедолага, от мучительного кашля. — Биче! Поди сюда. Вечерело сегодня рано. Удушливый воздух становился всё плотнее. От Федерики ни слуху ни духу. — Что такое? — Скажи, ты ведь на самом деле не хочешь здесь находиться, верно? Я бы тоже не хотел, честно. Но без тебя было б совсем худо — наверное, ещё утречком ласты бы склеил, ха-ха… — Выберемся. — Сама-то в это веришь? Убогий и беспомощный Порко Галлиард непременно вызывал сочувствие. Куда меньше сочувствия он вызывал в привычном для него амплуа главы семейства — пусть даже если у него рука по локоть отвалится. Беатриче не могла не признать того, что в подобном состоянии он был довольно мил. И то ли хотелось раздавить его ноготком, как клопа, то ли стиснуть в жарких объятиях, невзирая на болезнь. Ему определённо не нравилось то, что Беатриче оказалась единственным дееспособным человеком в этой комнате. Ему не нравилось то, что ситуация была под контролем никчёмной бабы. Биче знала: она действительно никчёмная. Считала ли она себя виноватой из-за этого? Ни в коем разе. Посадил на цепь — пожинай плоды. — Федерика не вернётся. — Почему ты так считаешь? — Уже поздно. Либо ей тоже поплохело, либо она передумала возвращаться. — Ждёшь спасенья? — Не-е-ет… Я просто хочу, чтобы ты о Карлосе позаботилась. Ему худо — я слышу. — Я пока что боюсь к нему подходить. Но я вас не брошу, — настоятельно заверяла его Биче. — Помогу тебе. Сделаю так, чтобы ты выкарабкался, только продержись ещё немного. — Спасибо. — Порко улыбнулся уголками губ, и внутри у Беатриче что-то на мгновенье всколыхнулось. — Ты знаешь, я никогда в тебе не сомневался. Я… кхм, на самом деле, очень рад, что судьба связала меня именно с тобой. Вряд ли я мог бы стать ещё счастливее с кем-то другим. — Это ты где такого понахватался? Законом не писано. — Плевать мне уже что писано. Говорю как есть. Перед лицом смерти даже Бог не страшен. И тут у Беатриче что-то на место встало — поломанная деталь пришла в движенье. По щеке побежала слеза. Несвоевременность осознания терзала душу хлеще принятия скорой кончины. Подведение итогов, сумма принятых решений… бестолковые метания между Сциллой и Харибдой. Её настигло совершенно мерзкое чувство глубокой неправоты и нарушенного равновесия, в первую очередь сердечного. Порко Галлиард собственной персоной пошатнул это равновесие одной лишь фразой. Не поэт и не творец, и даже не прелестный человек, готовый читать ей стихи днями напролёт, а человек с приставкой «просто». Просто муж. Просто отец её горячо любимого первенца, так похожего на папу. Порко Галлиард. Может, не первая любовь. А может и не любовь вовсе — это ещё нужно проверить. — Я уже и забыла, что ты можешь быть таким… — Каким? — Славным. — Биче вытерла слезу рукавом. — Пообещай, пожалуйста, что не оставишь нас. Сможешь? Я молюсь за твоё благополучие сутками. Сутками! Почему же не помогает? Почему?.. — Успокаивайся, Биче. — Он слабо коснулся её щеки. Беатриче дёрнулась с непривычки. — Значит, так надо. Не спорь с судьбой. — К вам заходил доктор? Немедленно нужен доктор, я знаю одного очень хорошего человека, который поможет. Должен! Возможно у него получится поставить вас на ноги и… И… С шеи Порко на неё покосился громадный глаз. Шишка. Похожа на ушиб, заросший густым мхом. Только не зелёным, а чёрным. Весь поникший, малокровный… Сухостой. Гнилой, отслужиший своё тюк с соломой. — Повернись-ка… Тонкая чёрная паутинка расползлась по скуле. Живой, но заживо гниющий. Грудь болезненно заиндевела; после стремительного таяния льда вновь наступило похолодание. Беатриче осторожно убрала руку Порко со своей щеки. — Что-то не так? — прохрипел Порко. — Всё так! Всё так. Я позову господина Йегера, ладно? Я только… Сейчас, только вспомнить бы, где он остановился. Беатриче поднялась на ноги, схватившись за спинку стула. Вдох. Выдох. — Не беда, позову другого! Или попрошу кого-нибудь найти господина Йегера. Он поможет, он поможет… Попятившись к выходу, Биче присмотрелась к люльке. Чёрное. Чёрный пальчик сосал, на детские ладошки будто кожаные перчатки натянули. Выдох, выдох, выдох. «Это сажа… просто сажа, просто ведь сажа!» Беатриче и сама не заметила, как вывалилась на улицу. Прокатилась по невысокой лестнице, задела головою порожек. Вдох, вдох, вдох. Саднило и жарило у висков. Мутному взору Биче предстала её величество чума во всей своей красе. На улицах царил беспорядок. Сумятица, предсмертная агония отчаявшегося города. Город кровоточил, сочился сукровицей и плакал. Особенно отчётливо это стало заметно тогда, когда Беатриче легла на землю, замерев, и узрела всё вверх тормашками. Земля дрожала. Земля ломалась пополам и очень злилась. На хмуром небе тем временем разразилась полномасштабная война с луками и стрелами. С неба капало. Разверзлось, родимое. Вдох. Выдох. — Это всё потому, что мы не успели заслужить прощения Господнего! Разгневали нашего Спасителя… глупые малодушные твари! — сокрушался худосочный мужик. Бил себя хлыстом по гнойникам, изгоняя скверну. — Получай! Скверна расплескалась по дороге мелким узором в крапинку. Попала на подбородок. «Господи, услышь нас, Господи. В чём мы перед тобою провинились?..» — Получай! «Если нужно умереть, то дай мне умереть поскорее». — Получай! «И сыну моему тоже. И мужу. И друзьям. Пускай до родителей только зараза не доберётся, я очень тебя прошу, помоги…» — Получай! «Ты знаешь, Господи, как здесь тяжело?..» — Получай, получай, получай! «Взгляни на меня, послушную рабу твою. Услышь напоследок. Приюти меня и мою семью в своих владеньях, не дай остаться обездоленными здесь, в этом страшном мире. Тут тесно нам стало, Господи… К доктору надо бы, к доктору…» Остатками былого сознания Биче ощутила, как душа её отходит в мир иной. Как обволакивает её первородным теплом и с макушки до пят окутывает непередаваемым спокойствием. Она купалась в околоплодных водах, ныряла в облака и одновременно плыла по небу подобно самой шустрой на свете птице. Поддаться. Мягко объять, окунуться, сжаться в комочек… Шлёп. Дух из подреберья вышибло. Спёрло дыханье. Резкий вдох — с полпинка вышвырнуло обратно. Внутри зияла несовместимая с жизнью пустота. Беатриче захлопала ресницами. Попробовала подняться на локтях — всё тщетно. Что-то намертво примостило. Биче потужилась. Повернулась и так, и этак…. Собравшись с силами, вынырнула-таки, смогла. Захрустели колени. Обернулась безродной дворняжкой, просящей милостыню. Попыталась встать, да ноги не держали. Чья-то худая почерневшая рука и спутанный волос цвета воронова крыла. Весь в крови, в ссадинах, в слизи. Это же он, он её вытащил, он упал сверху… Если даже таких Господь принимает, то чем она хуже, чем же хуже она?! Что-то в подмышках скрутило — тягостно касаться. Побеждает чума-лиходейка. Биче вырвало. Ей за день и маковой росинки не досталось, потому рвать было нечем. Желчь обожгла горло, смешалась с вязкой слюною, потекла из носу струйкой. — Забери меня, Боже, забери, забери меня, забери… — тараторила себе под нос Беатриче. Силилась встать с колен, но всякий раз падала ниц в лужу — столько воды уже набежать успело. — Мама, постой, мама! Подожди, подожди меня! Не уходи! Мама, прошу, я не поспеваю за тобой! Дождь тарабанил по голове, как молот по наковальне. Кап-кап-кап. — Знаете, синьор Моретти, вы всегда были мне симпатичны. Признаюсь, я влюблена в вас до беспамятства, ха-ха! Давайте же разделим последние дни вместе — мы ведь всё равно не жильцы! И ваша жена, и мой муж… Вдох, вдох, вдох, вдох. Живот сдавило в спазме. Беатриче прерывисто дышала и жевала горькие сопли. Ещё и дождь этот проклятый… Закричать бы во весь голос — да не хватит мощи. — Да, я крал! Крал, воровал неприлично, нарушал заветы Божьи, но за что ты так со мной?! Я же раскаялся! Я же на исповеди эти ходил… на исповеди эти чёртовы ни свет ни заря!.. Вдох. Подъём, мучительно долгий подъём. Зашатало. Беатриче прислонилась к стене, делала по шажочку, будто заново училась ходить. Шаг. Ещё один… Теперь на «Виколо ди Камилья» в живых останется лишь кипарис. — Простите меня, простите, — всхлипывала Беатриче. — Я не могу вернуться, я не могу, я не могу, я не могу смотреть, как вы… Крохотный шаг. Шаг побольше. — Каждому мародёру положена своя верёвка на виселице! Всех, кто осмелится преступить закон, ждёт наказание! Бродившие по улице фигуры вначале двоились, затем потихоньку слились воедино и стали чётче. Чётче стали и размытые пятна крови вдоль главной улицы, и небрежно прикрытые простынями и мантиями тела. В подворотнях шуршали крысы, спереди и сзади шумели люди — переговаривались, визжали и рыдали от боли, хмельные смеялись до упаду, галдели в панике, — на обочинах дорог трещали костры. И ускользало призрачной дымкой осязаемое, проваливаясь в небытие. Всё близкое казалось таким далеким, а далёкое — таким близким… Передвигаться можно было только на ощупь, чтобы не дай Боже снова не распластаться по брусчатке — иначе растопчут, задавят. — Синьорина, помогите… — Седовласый доходяга схватил Беатриче за руки. Просипел рыбой на суше: глаза круглые, губами причмокивает, хапает ртом воздух — но безуспешно. — Умоляю, помогите! — Чем же я вам помогу?.. — Биче не на шутку перепугалась. Отбивалась от него как могла, но дядька попался настырный: судорожно цеплялся за её ладони своими сухими, сморщенными пальцами. — Уйди от меня, уйди прочь! Беатриче легонько пихнула его локтём, и несчастный закашлялся. Руки в крови замарал, петлял взглядом по её лицу: сверху вниз, снизу вверх, а затем всякую ориентацию потерял. Плёлся за ней не спеша хромой лошадью, харкал кровью, толкал прохожих — те от него шарахались и толкали в ответ. Так он в толпе и остался. Наводнило. Затопило. — Всякому, кто спрячет чумных мертвецов у себя дома, полагается казнь на гильотине! Всех, кто осмелится преступить закон, ждёт наказание! Биче старалась не вглядываться в лица встречных людей. Все были как один безобразные: восставшие покойники с синюшной кожей и нездоровыми пятнами на шее и выше неё. Самым неприятным было то, что глядя на них она вспоминала покинутого ей Порко, и оттого дышать становилось ещё тяжелей. Куда практичнее было глядеть себе под ноги. Беатриче выучила этот жестокий урок на примере женщины, которая ушибла ногу о свернувшийся калачиком детский трупик. Заверещала так, что в ушах потом звенело с минуту. Там она и осталась вопить, пока голос не сорвала. — Прощу грехи за лекарства любого толка! Пиявки, травы, мази — всё сгодится! Во рту развивалась новая жизнь. В носу тоже: вонь чумного поветрия каталась колючим металлическим шариком под языком, благоухала уличной пылью и грязью с немытых ног. Беатриче чувствовала всем телом, как в ней что-то меняется, собирается по кусочкам как пёстрая смальта, из которой получаются дивные библейские сюжеты и лики героев. — Люди добрые, спасите, ради Христа! С ребёнком одни, идти некуда! Плохой воздух касался её губ. Касался ногтей, бровей, слизистых, заполонил её всю — она знала это. Знала и желала напоследок помыться, чтобы умереть чистой. Бациллы гуляют по её телу и чувствуют себя вполне неплохо, как у себя дома: спариваются, плодятся, множатся… Они распускались личинками на её коже, жрали заживо. Кусали. Царапали. Забирались под шкуру. По волосам бродит целое полчище невидимых тараканов. Внутри собралась уже целая армия. — Поступил приказ никого не впускать и никого не выпускать. Разворачивайтесь, дальше никому идти не положено. — Ах ты ишак клятый! Да чтоб тебя туда, в самый котёл заразы бросить!.. Биче молча ждала. Она смиренно шла за толпой, словно не имела собственной воли. Впрочем, в толпе чумных подобной роскошью обладали немногие. Все запросто покорились стихии и стали послушными овечками, готовыми пойти даже на убой — так, будто сие у них было заведено с самого рождения. Вот только ради чего? Ради спасения, которое обязательно закончится провалом, или ради мимолётной надежды на успех? Отчаянный галдёж обезумевших перебивал мысли. Кхе-кхе. Немощное. Кхе-кхе. Разрывая потроха на шмотки. Кхе-кхе. Хлопья кровавой пены. — Я повторяю ещё раз: поступил приказ!.. — А я скажу тебе, что ты — посланник Сатаны! Держим, братцы! Держим их, бегите! Кто-то бросился наутёк, кто-то остался на месте. Времени на раздумья не было. Биче ринулась тоже. Куда и зачем — потом придумает. — Ловите их! Ловите же! Боже правый, да что ж за народец такой?! За спиной раздался протяжный вой. Затем крики. Завязалась потасовка: зачинщика мятежа пырнули копьём, остальные подоспели на помощь… Смотреть времени не было, не было! Те, кто успел прорваться, притаились где-то в тени или умчались далеко-далеко вперёд. Беатриче завернула на левую из трёх тропинок, упала в кусты. Сердце колотилось, бýхало, едва не встало. Бам-бам-бам — палкой по железным прутьям. Биче обернулась и вмиг обомлела. Охваченная моровым очагом Флоренция горела ярким пламенем: жалкие микробы жгли язвы на её страждущем теле; жгли всё, что было дорого Беатриче, всё, что она так горячо любила… Город, в котором началась её жизнь. Город, в котором победила смерть. Да век бы не видать эту Флоренцию и остаться в деревне, лишь бы всё закончилось не так. Не так, как сейчас, по-другому! «Посмотри, мне кажется, у него носик такой же, как у тебя! Вылитый папка, ну вылитый! Чего улыбаешься? Погоди, маленький, то ли ещё будет! Вот поживут здесь мама с папой ещё несколько годиков, накопим чего-нибудь к твоей свадьбе… Жизнь-то налаживается!..» Запах травы наполнил грудь, звёзды застлали печальный взор. Только звёзды замылились что-то: в глаза попали мириады соринок непрожитых жизней — чьих-то чужих, не её. И звёзды падали на лицо сияющими камушками; струились, заплаканные, в горючую бездну самообмана и тоски по несуществующим временам. И больно. И горько. И страшно. До уныния. Бороться уж не было сил. Хотелось прилечь отдохнуть. «Прости меня, Господи…»***
В саду было тихо. Деревья в цвету, почти плодоносят. Если злой март забрал людей, то пусть хоть растениями откупается. Бог дал — Бог взял: золотое правило, которое обычно работает вовсе не так, как хотелось бы. Интересно, почему? Видать, Господь не сторонник равноценного обмена, вот тебе и объяснение. Дом Саши был на отшибе Тосканской деревушки. Почти горожанка — до Флоренции часа три-четыре на своих двоих! Саша втайне мечтала повидать столицу, ну или хотя бы окрестности родной Тосканы. В деревне, однако, ей тоже было хорошо: здесь тихо, все свои, знакомые и родные. — Саша, не ешь томаты, последний раз предупреждаю! — Да! Я чуть-чуть! Отец всегда говорил, что предупреждает последний раз, но разбор полётов ни разу не устраивал, даже несмотря на то, что с урожаем были проблемы. Он знал, что излишки так или иначе достанутся Саше, как минимум половина — а больше положенного она никогда не требовала. Ещё бы, ведь Саша трудилась на совесть: чаще братьев и сестёр копалась в огороде и обрабатывала землю! Оплата, в общем-то, смешная, но жаловаться она не смела. Кормят — и то хорошо. — Саша? — Ну фто такое, матушка? Щас уберу! — Тьфу на тебя! Кто вон там идёт?! Видишь? — Где? — Саша завертелась по сторонам. — А-а, ну-ка, ну-ка… — сложила ладонь козырьком, чтобы солнце не слепило. Пригляделась повнимательнее. — Замарашка какая-то. — Что она тут делает? Откуда пришла? — А мне почём знать?! — Саша! — гаркнул отец. — Ладно, спрошу. Сейчас спрошу! Саша бодро зашагала ей на встречу. Странно, но чем ближе подходила незнакомка, тем больше она кого-то напоминала… Может, кто-то из соседских родственников? — Да ну! — Саша остановилась, вытаращилась на «замарашку». — Биче! Ты, что ли?! Биче махнула ей рукой и улыбнулась. Очень печально — так улыбаются только на похоронах, когда о почившем всякое вспоминают. — Правда, что ли, ты?! Хо-хо, вот это встреча! Так какими судьбами?! По деревне не скучаешь? А чего грустная такая?! Хочешь на кухню сбегаем, поболтаем? — Нет, спасибо, — прошептала Беатриче — еле-еле душа в теле. — Я домой иду. Меня родители ждут. — Пешком, что ли, шла? — Саша усмехнулась, чтобы разрядить обстановку. — Как там муженёк-то твой? Как город, как сын? Порядок? — Их больше нет. Я осталась одна и вернулась. Саша непонимающе склонила голову вбок. Ну точно что-то плохое стряслось. Беатриче и без семьи? Планировала ведь остаться хотя бы на год. Ещё и хвасталась всем до переезда, мол, никакой больше работы на хозяина, никаких грядок… А теперь вот в несвежем сюрко щеголяет и с растрёпанными волосами. Да что волосы — лицо, лицо чумазое! И пальцы ещё в чём-то… — Так, а вот это мне уже не нравится, — замотала головой Саша. — Ты как себя чувствуешь? Нужна помощь? — Нет, — пробормотала осипшим голосом Биче. — Ты позови родителей, ладно? Моих. Я чуть-чуть тут постою, хорошо?.. Мне… просто… — О Боже! Беатриче долго пыталась откашляться с хрипом и свистом, задыхаясь на каждом новом выдохе. Кх-х-х, кх-х-х. Горло у неё бурлило и пузырилось, как закипевшая вода. Беатриче сложила подол вдвое и выплюнула в него густую слизь, которая растеклась по ткани бордовой кляксой. С подбородка тонкой ниточкой стекала кровь. — Прости, не хочу портить вашу почву. К нам там чума пришла… — блаженно улыбнулась она красным ртом — спелая клубника с желтоватыми зёрнышками. — Попроси их выйти ко мне на минуточку, угу? Я ковыляла к вам, чтобы, чтобы, чтоб… увидеться. Больше никого у меня нет, ни-ко-го… Тепло. Светло. Белым-бело, как в матушкином брюхе. «Скажи, Боже, в чём я была не права? Я ведь правда нужна хоть кому-то?..» «Да, дитя моё, ты мне очень нужна. И тебя я к себе забираю».
Примечания:
Дорогой читатель, благодарю за прочтение! Если вам есть что сказать — оставьте, пожалуйста, отзыв (достаточно даже простого «спасибо», мне будет очень приятно 🥰)
Также предлагаю заглянуть ко мне в профиль: у меня есть и другие, не менее интересные работы в рамках фандома «Атаки Титанов» :)
Ну и, конечно, подписывайтесь на мой телеграм-канал, чтобы не потеряться: https://t.me/rinakell66
