Псина и проза

***

      Не люблю поэтов. Каждую свою мысль им всем будто так и хотелось обрамить чернилами, а меня едва ли хватало на пару строчек откровений, прежде чем густой комок в горле защемит так остро, что подступит дрожь в пальцы и внутри головы начнёт сдавливать. Не меньше пугало и то, что все шариковые ручки в доме испишутся от моей графомании до того, как я пойму, чего вообще хочу. Поэты находили свои слова, и они облегали форму. Я не мог: на языке горчило. Я хватался за любое слово, которое находил, но только связки незаметно дёргались — рот не издавал ни звука.              

***

      Почему они верят во всё подряд, почему задают такие тупые вопросы, почему именно этот слух разлетелся настолько быстро? Почему, почему, почему? Почему, блять, я?              

***

      Джулия привела меня на кладбище. Потянула за руку и начала вытирать об мой рукав свои слёзы, говоря, как сильно она скучает по Нине и как сильно ненавидит того, кто сделал это. Я не знал, что ответить, и нёс откровенный бред, лишь бы она заткнулась хоть на секунду.       Поначалу меня всего трясло и тошнило; я впопыхах собирал цветы, которые, по её мнению, понравились бы Нине, и думал, как мне уйти. Я был уверен, что мне стыдно. Я чувствовал: вина клубилась у меня в желудке и билась об меня с каждым словом, которым я пытался поддержать её. Мне померещилось, когда подносил даже не перевязанный какой-нибудь ленточкой букет, что мои ногти начали крошиться на стелу.       Ужасным осознанием стало то, что я, казалось, стыдился не того, что убил Нину по своей воле, а того, что не винил себя в этом. Почему-то я запомнил это как детскую забаву, за которую меня привычно отругают. Я знал, что так нельзя и заставлял себя вспоминать все события снова и снова, чтобы мне стало плохо, но часто не мог соскрести и капельки скорби и наказывал себя за это безразличие ещё больше.       Если бы я только знал, что всё обернётся так, я бы никогда не ответил на её чувства. Никогда не стал бы ходить за ней попятам в попытках меньше проводить время с тобой в обмен на непрекращающиеся напоминания того, что я сделал.              

***

      Больше, чем лирическую писанину, я ненавижу только Энди. Себя наивного, такого бесхребетного, детского и… Не-знаю-Не-знаю-Не-знаю какого. Просто не хочу им больше быть. Не хочу быть похожим на себя прошлого. Жалкого, идеального для тебя, готового упиться очередной твоей шуткой, пытаясь растасовать беспринципные слова в намёк. И всё же мне страшно стать другим. Я не знаю, что мне делать, если я не твой. Я думаю о том, как тебя бросить, как жить без тебя, куда идти и что делать. И чем больше думаю, тем сильнее чувствую твои руки у себя на шее, сдавливающие посильнее всякого ошейника. Твои тонкие пальцы гладят мои кисти, ведя их, куда тебе угодно; пластом твоё присутствие налегает на тело, и я могу только осунуться. Ты всегда говоришь так правильно, что я начинаю верить.       Видно, мне и в жизни нечего делать, если я не могу быть с тобой всегда рядом, оберегать тебя от всего и помогать тебе, как в детстве. Невольно двигая губами, повторяя в мыслях твой случайный бред, который я запомнил в обрывистых фразах, я нащупывал свои рёбра и дёр их до колотой боли, когда ты уходила в душ. По ночам ты трогала меня и смеялась с моей «упёртости», но у меня просто есть мораль; в такие моменты мне хотелось зашить тебе губы, слепить из этих мягких складок неразборную кашу иглой, взяться за них скобами степлера; а иногда — потянуть пряжку ремня на джинсах.              

***

      Каждый раз, когда ты снова говоришь мне, что никто не примет меня таким, какой я есть, что только ты будешь рядом, костяшки на моих руках сушатся и чешутся: я сильно хочу тебя ударить. Но есть ли смысл возражать тебе, если ты права?              

***

      Я ложился к ней в кровать, и она хваталась за мою рубашку, прижимаясь лицом и размазывая свой легкий макияж. Я ненавидел, когда мою одежду хоть как-либо пачкали. Мать ругала за это больше всего, будто это настоящая трагедия. Но в момент, когда я снова чувствовал осевший на неё знакомый шлейф, — по всей видимости, она ненароком приобняла тебя, пока вы гуляли вместе после школы, — я терпел и только сильнее сжимал её пряди волос, говоря, как она мне нравится.       Я ненавидел касаться её огрубелой кожи в области плеч, прямо в том месте, где она резалась. Мерзко становилось. Но стоило ей раздвинуть ноги, когда её волосы были завязаны в низкий хвост, похожий на твой, черты её лица сразу сменялись более точёными, и я забывал про все ваши различия, чувствуя прилившую к моему члену кровь. Пока я хотел не тебя, а кого-то другого, это было нормально. Я был хорошим человеком.              

***

      Это не я должен бегать за тобой. Это ты никуда не уйдёшь от меня. Никто не будет терпеть тебя так, как я. Никто не простит тебе всё, что простил тебе я.              

***

      Все снова смотрели на меня одного. Девочки из параллели шептались о чём-то, и я мог поклясться, что разобрал своё имя в их разговорах. Когда я шёл по коридору, ноги стали дрожать и теряться. Мне казалось, что вот-вот кто-нибудь нарочно врежется мне в плечо, чтобы притянуть за воротник с угрозами. Честно, лучше бы уж было так. Это куда лучше, чем смотреть на то, как все отходят на несколько метров от меня, улыбаясь и посмеиваясь, будто я действительно что-то сделал. Будто это не пустой слух.       Я хотел набить ебало тому мудаку, которого ты отшила на днях, но он сказал, что это ты была той, кто начал распространять слухи. И самое ужасное, что я даже не смог разозлиться на тебя.       Один очень «остроумный» урод сказал, что раз я так сильно «хочу трахнуть свою сестру», то не против сделать это и со всей своей семьёй. Я не понимаю, что с ними не так.       В одном он прав: я хочу тебя. Но никак не всех.              

***

      Тебе бы не понравились мои мысли. Мне и самому они не нравятся.       Я ловлю себя на том, что хочу, чтобы ты увидела все эти записи. Пошла за мной и поняла, что во мне есть что-то, помимо твоей детской игрушки.       Иногда задаюсь вопросом, любишь ли ты меня вообще? Назовёшь ли хоть одну причину, по которой держишь меня рядом?              

***

      Мать снова намекала на то, что я слишком странно отношусь к тебе. Она сама заставила меня всегда быть с тобой, а теперь делает вид, будто я не могу иметь тебя. Будто это она была всегда рядом. Будто это она сделала хоть что-то, а не скинула всю ответственность на меня. Будто ты, блять, её проблема, а не моя.              

***

      Ты везде: в каждой ссадине и ранке на моих локтях после падения с велосипеда; в каждой строчке литературной повести, хотя совсем не похожа ни на какую героиню; в каждом гудке стационарного телефона, несмотря на то что звонишь не ты; в каждой любовной записке из моего школьного шкафчика; в каждой девушке, которую я водил на свидание; в каждой кружке кофе, который я не допил и жалел. Тебя слишком много, и я, очевидно, схожу с ума, когда вижу тебя даже в темном пятнышке на коже.              

***

      Джулия весь день ебала мне мозг своей голосовой почтой. Спрашивала, точно ли это не ты, почему я ничего не сделаю. Конечно, я знаю, что это ты. Но не могу же я ей прямо сказать, что ещё один день без твоих истерик мне важнее, чем её самочувствие. Месяц наших с ней отношений спустя я признался себе, что не смогу её полюбить. Видимо, никогда. Я и начал встречаться с ней только потому, что мне нужно было избавиться от слухов. Впрочем, я даже не хотел слушать: ни её претензии сейчас или её саму, ни то, что ты ей там прокричала в трубку. По крайней мере, я был в этом уверен, прежде чем она начала так жалко смотреть на меня своими большими глазами, что я все же согласился.       Ты так красиво говорила, такие родные слова использовала, и я начал смущаться. Я совсем забыл, что Джулия стояла сзади и ждала моей реакции. Я вслушивался в твой убогий и злой смех, в пожелания смерти моей девушке, в самые подробные описания того, как сильно ты хочешь меня и как сильно хочу тебя я, и мне нравилось.              

***

      Я не смог доказать тебе, что ты — мой приоритет. Но по случайности доказал это всем остальным.              

***

      Когда я закрывал глаза, веки не тяжелели — они дёргались и не хотели идти вниз. На потолке выводились всякие узоры, напоминающие клешни. Они преподносили мне исцарапанную в мелкие ямочки крышку деревянного (или металлического) короба с кровавыми подтёками. Я начинал чувствовать противный запах шелкопряда, тянущийся ко мне. Звон колоколов, как дёготь, сгущался и смолился, напоминая мне своим ритмом голос Нины. Тыльная сторона ладони пекла и отсыхала; омертвевшие клетки шелушились роем. Я подносил ту ладонь ко рту и дышал в неё, пока пальцами не почувствую впитавшийся влажный след. Привкус грунтовой грязи шершавил мой язык вместе с подступившей тошнотой. Виски набухали и краснели.       Я никогда прежде не чувствовал себя таким беззащитным, таким хрупким и маленьким. Я свернулся калачиком, как ёжик, и ждал, когда что-то изменится. В горле першило.       Понемногу меня начало отпускать, и я прищурился: в нашей комнате даже не было окон, но приглушённый свет бился через маленькую щель между порогом и дверью. Мне хватало этого, чтобы разглядеть тебя в ночнушке, укутанную в одеяло. Я долго мнил и мялся: комкал кусочек наволочки рукой, ворочался, тёрся лицом о подушку, вытирая пот со лба, и широко оттопыривал глаза, вздыхая с гортанным стоном. Но все же заснули мы тогда в одной кровати. С тобой было нестрашно, спокойно. Все горные хребты оборачивались надежной гладью; тяжелый стук стрелки на часах отдавался с тобой не эхом в ушах, а клювом маленькой синички о зёрнышко.              

***

      С годами я забывал всё, что меня брало ниже скул. Кошмары, если их так можно назвать, со временем начали покидать меня. Даже позже, ведь ты вела себя так невозмутимо и спокойно, что тесак перестал напоминать мне о чём-то большем, чем о разделке мяса к ужину.              

***

      В детстве я злился и противился, когда меня заставляли проводить с тобой всё свободное время, но сейчас я понимаю: мне станет боязно, если я когда-нибудь перестану.              

***

      Наши с тобой полутораместные кровати так несовместимы, будто если соединишь их, то вмиг появится лишнее третье место. Потому мы всегда спали раздельно. Пока я не сжимал перьевую подушку с мягенькой улыбкой на лице, которую ты не видела в темноте, и не мостился рядом с тобой на одной из таких кроватей, когда родители уже глубоко спали. Меня становилось меньше вдвойне, и так нас было поровну.       Ты ложилась на мою грудь, когда моя рука раскрывалась для тебя, и пальцы могли немного закрутить редкие пряди твоих чёрных волос. Я замирал и не мог позволить себе двинуться, пока ты не прижмёшься ко мне крепко, запрокинув левую ногу между моих двух и рукой обвив шею; пока не будет чувствоваться твоя вздымающаяся грудь. Я хотел, я мечтал, чтобы это никогда не заканчивалось. Особенно в душные летние ночи, когда на тебе была только футболка и нижнее бельё.       Как мне казалось, кровать изгибалась и моментами становилась невесомой, когда ты лежала на мне такой жаркой и тесной. Я сжимал зубы и надеялся, что ты не заметишь, как я хочу тебя. Руки тучнели, а передо мной, как назло, всё всплывали те унизительные сны, после которых я часто просился с «кошмарами» поспать с тобой. Те сны, во время которых я сдавленно звал тебя. Те сны, после которых я хотел задушить себя по пробуждении. Те сны, которые я бы ни за что не выбрал смотреть. Те сны, после которых мастурбация ощущалась казнью, которую я переживу. Те сны, которые были моим сценарием последнего дня перед концом света.              

***

      Ты обвиняешь меня во всём, что с нами происходит. Говоришь, что я сам выбрал убить их, что сам слушаюсь тебя. Ты можешь думать, как тебе угодно. Но это ты меня сделала таким, это ты меня испортила. Только из-за тебя я стал таким неправильным. Только ты виновата во всей этой хуйне. Сколько раз я искал утешение в твоих словах? Сколько раз ты говорила то, что я хотел услышать, и всё равно забывала про все наши обещания, словно это ничего не значило?       Я делаю это только потому, что ты меня просишь. Кто я без служения тебе? Разве у меня есть выбор? Разве могу я сказать тебе «нет», когда знаю, что ты тут же уйдешь от меня?              

***

      Оставить того снайпера лежать среди кустов было бы слишком опасно. Я еле уговорил тебя найти ближайшую речку, чтобы сбросить туда труп. Пошли осматривать ближайшие места. Наматывали круги вокруг леса, понемногу пробираясь вглубь. Заросшая узенькая тропинка вела прямиком к опушке. Я думал о всём том, что произошло после того, как мы выбрались наружу.       Ты позвала меня, нагнулась и подобрала камень с земли, у которого был острый продолговатый конец. Поднесла его к дереву и на коре оттиском вынесла: «Здесь были Грейвсы». Так по-детски глупо. Я засмеялся.       А потом отчитал тебя.              

***

      Я вернусь к тебе, даже если не к спеху, даже если не зовёшь. Неужели я буду с тобой следующие шестьдесят лет?              

***

      Стоило мне услышать хлёсткие плески воды после того, как ты ушла принимать душ, я сразу ущипнул свои колени пальцами сквозь ткань джинс. И так постоянно, из раза в раз. Каждый раз вспоминаю то, что по глупости увидел, когда решился подсмотреть за тобой. Белые нитки в разорванной части штанин продолжали растягиваться от моих пальцев. Не выдержал: подошёл ближе к межкомнатной двери и замолк. Почему-то в такие моменты у меня складывалось ощущение, что я могу слышать, как ты разводишь руки, как дышишь, как напеваешь себе что-то под нос. Стало нервозно — пришлось закусить зубами фалангу пальца. Я ещё какое-то время помешкался, поджал губы и сглотнул слюну; прижался лицом вплотную к замочной скважине и сморгнул пару раз.       К моему счастью, мы зарабатывали не так много, чтобы установить стеклянные перегородки, которые бы немедленно запотели, так что всё было видно чётко и ясно. Я принялся огибать твое тело взглядом и лишь сильнее сжал кулак от напряжения.       Какая же ты красивая.       Тебя было видно лишь со спины, но даже так я мог точно сказать, как нежно ты касалась своей кожи, какой гладкой она была и как ярко блестела на свету, несмотря на то что лампочка уже затухала. Вся невесомость, а вместе с тем и непослушность твоих локонов пропали, но нагота и откровенность влажных волос привлекали меня не меньше. Ты заправила передние пряди вперёд, и твои волосы аккуратно спустились на узенькие плечи, обнажая видные мышцы спины. Я не мог оторваться и перестать смотреть ни на миг, хоть и до ужаса пугался мысли, что родители не вовремя зайдут в коридор. Ты наклонялась ниже, а я всё сильнее подмечал контрастные изгибы твоих линий. Я не могу поверить, что у тебя действительно все рёбра на месте, когда смотрю на настолько тонкую талию. Особенно в сравнении с покатыми бёдрами, лишёнными изъянов. Тебе даже не нужно наклоняться, чтобы были видны твои позвонки, что в области шеи, что на спине. Тебе даже не нужно касаться меня, как приходилось это делать Джулии, чтобы возбудить меня.       В этот момент я понял: в том, что мы одна семья, всё же есть некоторые плюсы. Я всегда буду похож на тебя, и ничто не сможет нас разлучить.              Всё же нездоровая худоба изначально запомнилась мне как главная черта твоего тела. Когда одноклассники после занятий звали меня в гости, то нередко прокручивали по домашнему телевизору купленные в переулке порно-диски. Большую часть времени мне это казалось тупым и избито-бессмысленным занятием, но, наверное, только потому, что всем актрисам недоставало твоих подтянутых форм, которые многие бы расценили плоскими. В конце концов, больше всего им недоставало и твоего лица.              Я не осмелился смотреть дальше и вернулся обратно в комнату, но уже занятый совершенно другим.              

***

      Вчера ночевал у Джулии. Как обычно. Мне нужно было сходить в магазин, но на улице случайно встретился с тобой. Я ведь соскучился. Я так хотел узнать, как у тебя дела. Хотя нужные слова вертелись у меня на языке, они так и не сорвались с губ. Я только спросил, как у тебя дела, а ты разозлилась и ничего не ответила. Мы перестали общаться, как раньше. Точнее сказать, мы перестали общаться вообще. Ты не рассказываешь мне больше, как там колледж, как общение с однокурсниками, как сама. Больше не говоришь, куда уходишь и где работаешь. Мне не хватает наших шуток и тех приключений, которым мы всегда придумывали глупые оглавления в детстве. Не хватает тебя. И это я кричал тебе оставить меня в покое, убеждал, что рано или поздно нам придётся жить своими жизнями.       В тот момент, когда я вспоминал об этом, Джулия прижалась к моей руке (мы тогда лежали на кровати), и я представил тебя. Господи, могу поклясться, что не касался тебя больше года.              

***

      Никогда не любил творчество — я больше по языкам и всему лингвистическому. Но мне показалось милым то, как ты, взяв ручку в тугие четыре пальца, — а не обхватив её тремя, — коряво выводила каждую букву, надеясь, что почерк станет хоть малость разборчивее.       Твои старания не изменили его ни на йоту.       Я сидя сомкнул ноги и положил на них свой дневник так, чтобы ты не могла увидеть, что я делаю; погладил подушечками пальцев стержень карандаша и провёл несколько линий, очерчивая овал. Мне всегда нравился процесс рисования. Результат выходил так себе, но было что-то особенное в этих мелких движениях кисти, когда одна полоска точила другую, выводя совершенно новый элемент. Я пытался сохранить все пропорции лица, правильно отобразить твой вздёрнутый нос и морщинку около него, выступившую от недовольной гримасы. Затем ещё. И ещё. И ещё.       По итогу стёр.       Ребро моей ладони покрылось слоем грифеля. На бумагу прилипли маленькие катышки ластика. А рисунка всё не было.       Почему у меня никогда не получается выразить то, что я хочу? Неужели у меня нет других талантов, кроме учёбы? Настолько бездарный, что могу только книги читать? Ни написать чего дельного, ни нарисовать что-то, ни заговорить на другом языке? Почему могут все, но не я?       Я боюсь вырасти и увидеть, что целыми днями буду смотреть телевизор, ничего не учить и питаться остатками своих уже несколько сотен раз перемолотых мыслей, как мой отец. Я боюсь перестать что-то делать, боюсь не думать. Иногда я хочу просто исчезнуть, чтобы не быть обязанным ни перед кем. Чтобы больше никогда не чувствовать долг. Не брать ответственность за то, за что не ручался. Не быть полезным. Не быть нормальным или правильным. Я устал притворяться тем, кем никогда не был. Я хочу найти своё место, но даже не знаю, где должен быть.              

***

      …Я коснулся твоего подбородка рукой и притянул ближе к себе. Твоя оторванная голова заканчивалась на шее, мясо которой было обрамлено рваными лоскутами кожицы. Я обхватил восковые щёки и стал обнимать тебя, прижимать так, как никогда бы прежде себе не позволил. Губами я нежил твой лоб, испугавшись, что ты сломаешься так же быстро, как хрусталь; опустил одну руку и в касание нашёл твою (хоть остальное тело, лишённое конечностей, и было отделено от головы, оно лежало на красном ковре подле); перебирал не до конца сжатые пальцы, точно пытался понять, не дышишь ли ты на ладан ненароком, не жива ли ещё.       Я никогда не поверил бы в то, что какая-то смерть разлучит нас так легко. Это, верно, всё шутка, ведь мы с тобой всегда были и будем бессмертными. Разве может что-то забрать нас у друг друга? Я хотел спросить у души, которая металась из одного края в другой, видит ли она то же, что и я, хотел попросить ущипнуть, но она в мгновение убежала, оставив меня одного, замершего перед твоим почившимся телом.              Я открыл глаза ещё раз и передо мной не было ни клеток с плюшевыми зайцами, ни могилы, которую я всю раскопал, ни ступенек, ни большого ковра на них. Передо мной была только спящая ты, облокотившаяся на руль машины. Моя рука всё это время сжимала светящуюся безделушку, которую тебе дал демон, и я дотоль был рад, что ты вся целая, на месте со всеми органами и частями тела, что напрочь забыл про то, что это могло оказаться видением.              

***

      Я стал таким же жалким, когда посвятил всего себя тебе, как и все поэты. И даже эту строчку выкроил, как второй том романа в стихах, который сожгу.