Сезон дождей

      Не по-летнему холодный дождь лил не прекращаясь которую неделю, превращая некогда ясное небо в серый безжизненный холст. Вода стекала по крышам и перилам, сливаясь порой в целые водопады, но замок в Осаке продолжал стоять, незыблемый и непоколебимый. Сезон дождей ни для кого не был новостью, никто не смел удивляться затянутому тучами небу, размякшей земле, скользкой от воды плитке и почти никто не рисковал жаловаться на погоду. В конце концов, боги не просто так посылают испытания воинам страны восходящего солнца.       Тоётоми Хидеёши никогда не любил дождь, но силился не обращать внимания на такую, пускай и неприятную, мелочь. Война поглотила его практически полностью, заставляя размышлять о своих планах на будущее и о том, как стереть с лица земли каждого, кто выскажется против этих самых планов. Практически — потому что всё же существовало в мире явление, способное вывести его из себя — не слишком сильно, лишь превращая его в более задумчивого и тоскливого, под стать дождю, но никак не вызывая слепую ярость. Его единственная слабость, непреднамеренно, но регулярно порождающая в душе сомнения и провоцирующая разум на недопустимые мысли. Его стратег.       Сегодня Хамбей явился с докладом, как и всегда, не опоздав ни на минуту, словно время для него было идеально рассчитанным ресурсом, очередной возможностью проявить себя. Он никогда не преследовал цели выслужиться — Хидеёши это знал наверняка — и всё же стремился быть превосходным, без изъянов слугой. Тем, кто тщательно обдумывает каждое своё действие. Тем, кто всегда приходит вовремя.       И всё же сегодня его репутация чрезмерно безупречного человека пошатнулась. Хидеёши не смог не заметить, что его стратег явился в не самом благоприятном виде, вопреки его привычной аккуратности. Вместо привычного белого одеяния Хамбей был облачён в доспехи, вероятно, тяжеловатые для его хрупкого (Хидеёши не посмел бы употребить тут слово "слабого") тела, и всё же держался он, как и прежде, стойко, ни на секунду не давая усомниться в своей выносливости. Мокрые волосы предательски липли к лицу, по изгибам плечей и рук крупными каплями стекала вода.       — Ты попал под ливень?       — Да, — короткий ответ, оставленный без излишних эмоций.       — Налить тебе сакэ?       — Нет.       От распаленной жаровни ощущалось едва уловимое тепло, и всё же его не хватало для того, чтобы быстро высушить мокрые вещи стратега. Хамбей докладывал о делах армии спокойным, почти не дрожащим голосом, однако полностью скрыть своё состояние от господина ему не удалось. Хидеёши понимал: его стратегу необходимо согреться. В идеале — забыть на ближайший час о докладах и тактиках, позволив себе просто отдохнуть. Но станет ли этот упрямец слушать? Безусловно, нет. Хидеёши слишком хорошо знал своего вассала и слишком сильно сам на него походил в своём нежелании быть уязвимым — даже перед обычным дождём.       Тоётоми Хидеёши сам порой удивлялся тому, с какой лёгкостью он позволяет себе подобную... заботу. Был ли в мире ещё хотя бы один человек, которому полководец смог бы так же простить порочную слабость? В том ли дело, что Хамбей никогда и не нуждался в прощении и понимании, силясь скрыть от своего господина всё, что касалось его самого, но умело приподнося откровенную правду, когда речь заходила о войне? Стратег никогда ему не лгал, демонстрируя истинную, почти слепую верность и не надеясь на поблажки. Лишь недоговаривал. Или отрицал то, что не хотел признавать. Стремился оставаться в глазах господина идеальным. И сейчас, стоя перед Хидеёши, промокший до нитки и уставший, он с дотошностью, не упуская ни одной важной детали, пересказывал всё, что сумел узнать за день.       — В чём дело, Хамбей? — голос стал грозным — не слишком злым, но достаточно строгим, чтобы скрыть его взволнованность.       Стратег посмотрел на Хидеёши непонимающе, словно прося дополнить вопрос.       — Почему ты попал под дождь?       — Я должен был лично поприветствовать новобранцев и показать им на своём примере, что погода не помеха солдату.       — Похвально. Доспехи, полагаю, ты тоже для новобранцев надел? — на этот раз в голосе полководца послышался едва уловимый смешок, слишком редкий для этого сурового человека.       — Верно.       Дождь за окном барабанил по всем попадающимся поверхностям, сливаясь в одну не прекращающуюся и откровенно действующую на нервы мелодию. Хидеёши предпочёл бы оглохнуть, но не отвлекаться на этот поганый дождь. Не видеть, как холодные капли обволакивают его стратега, оставляя на полу мокрые следы. Не наблюдать за тем, как Хамбей, едва ли не напоминающий натянутую струну, терпеливо выполняет свои обязанности, пока под доспехами к телу неприятно липнет кимоно.       — Доспех тяжёлый, — Хидеёши чуть не выдал своё беспокойство, вовремя придав голосу отстранённости. — При мне тебе не обязательно его носить. Разденься.       — Мне не...       — Разденься, — неожиданная властная нотка заставила стратега вздрогнуть.       Хамбей понял: это не просьба, а приказ. Приказы не обсуждаются и не оспариваются. Оставалось только молча повиноваться.       Первыми Хамбей снял наручи, плавными методичными движениями расстёгивая тонкие ремешки. Оглянувшись, стратег осознал, что в комнате нет стойки для доспехов или любого другого предназначенного для них места, поэтому молча, по-прежнему не задавая лишних вопросов, двинулся в дальний угол, аккуратно складывая наручи на полу. Пусть не мешают передвижениям и не мозолят глаза. Тяжёлые наплечники опустились рядом, отбрасявая на пол дребезжащую тень, а за ними последовала нагрудная пластина. Уже сейчас, избавившись, хоть и нехотя, от этого излишнего груза, Хамбей ощутил долгожданную лёгкость. Развернулся на прямых ногах, поднял взгляд, пристально всматриваясь в лицо Хидеёши. Тот одобрительно кивнул.       — Распорядись, чтобы их высушили и почистили, — Тоётоми указал взглядом в сторону доспехов.       Отчего-то эти слова разлились теплом по телу стратега, однако тут же, противореча неожиданно возникшему приятному чувству, в голове пронеслась мысль: он виноват перед Хидеёши. Виноват в том, что не сумел скрыть свою усталость. Вынудил Хидеёши отдать этот резкий приказ. Это не должно повторяться.       — Могу я продолжить доклад?       Тоётоми отчего-то медлил. Молча наблюдал за тем, как по подбородку Хамбея подобно слезе суетливо скатывается дождевая капля, и отмечая про себя, что готов смотреть на этот точёный подбородок вечно. Такенака стоял перед ним в немом недоумении, которое никак не удавалось подавить, а Хидеёши продолжал свой тихий осмотр, принявшись медленно расхаживать по комнате.       Такой стойкий, уверенный, немного наивный в своём желании создать образ идеального человека. Нет, глупо стремящийся стать оружием, а не человеком. Однажды Хамбей совершит страшную ошибку, если продолжит наслаивать одни рамки на другие, выстраивая из них непреодолимый забор. А Хидеёши он был нужен живым. Сильным, но не бесчеловечным. Пусть роль жестокого, кровожадного и властного тирана из них двоих достанется не стратегу...       Хидеёши пришлось в одно мгновение стать тем властным человеком, которым его привыкли видеть другие.       — Я приказал раздеться, Хамбей, — наконец произнёс он.       Чётко, медленно, с нажимом. Слова подобно острому лезвию взрезали холодный воздух, заставляя стратега, никак не ожидавшего такой реакции от Хидеёши, невольно вздрогнуть. Какая муха его сегодня укусила? Что за дурацкая шутка? Сказать это вслух, конечно, Хамбей не посмел.       Хидеёши сегодня не в духе? Насколько же большая неприятность ему испортила настроение... Обычно Хидеёши не вымещал злость на своём стратеге — доставалось другим подчинённым. Менее... близким. От мысли, что они с Хидеёши сблизились больше, чем просто полководец и его стратег, стало не по себе.       Но приказы не обсуждаются и не оспариваются, так ведь? Хотел ли Хидеёши таким образом наказать вассала за проступок — не ясно только, какой — или просто желал избавиться от неприятного, не достойного его подчинённого мокрого вида кимоно, но Хамбей, набрав в грудь побольше воздуха, принялся спокойно, почти не выдавая волнения, развязывать плотный пояс. Что бы там ни взбрело Хидеёши в голову, он наверняка знал, что делает. Хамбей даже практически поверил в то, что оскорбил господина своим внешним видом. Практически — потому что ранее за Хидеёши не наблюдалось особой щепетильности, чрезмерного внимания к деталям и требовательного отношения к одежде. Вот уж кому было больше всех плевать на то, во что облачено умирающее в его руках тело врага, так это Тоётоми Хидеёши.       Ткань верхнего кимоно плавно заскользила по плечам, идеально прямой спине. Хамбей двигался плавно, размеренно, словно был в этот момент наедине с собой, не прожигаемый чужим непроницаемым взглядом. Закончив с верхним кимоно, не стал спрашивать о необходимости снимать нижнее. Если Хидеёши так сильно смутили неопрятные следы дождя, то снять, конечно, нужно оба слоя. Пояс вместе с одеждой были аккуратно, с почти церемониальной дотошностью сложены ровными стопками и оставлены на полу, поближе к доспехам. Глаза Хамбея уверенно, без суеты и страха устремились на господина.       Даже сейчас холодный. Хидеёши не любил этот недопустимо сдержанный взгляд Хамбея. Хотелось встряхнуть последнего, напомнить о том, что все люди смертны, а все, на ком держится армия Тоётоми, не имеют права на смерть. Хидеёши как никогда жаждал видеть правду и, что куда сложнее, самому её доносить. И способ, кажется, нашёлся.       — Хакама тоже сними.       Изумление, озарившее бледное лицо стратега, было приятным. Хамбей крайне редко позволял себе такие искренние, лишённые расчёта эмоции, чаще используя свою коронную ухмылку, особенно в моменты, когда речь заходила о планах и тактике. Хидеёши с удовольствием наблюдал за тем, как стратег меняется в лице, выражая полное непонимание, затем, словно опомнившись, старается взять себя в руки, в очередной раз вспоминая о долге, преданности и доверии. Пожалуй, именно безоговорочное доверие Хамбея особенно радовало, а чувство абсолютной власти над его действиями добавляло остроты и... желания.       Там, за окном, природа словно сходила с ума, желая затопить всё вокруг. Дождь вторил каждому удару сердца мужчин, внимательно смотрящих друг на друга.       — Хидеёши? — вопрошающий взгляд Хамбея отражал такой богатый спектр самых противоречивых эмомций, что Тоётоми едва заметно улыбнулся.       Стратег выждал мгновение, надеясь на пояснения, однако их не последовало. Лишь молчание, сопровождаемое глухим выдохом. Пути назад не будет. Это явная проверка на стойкость.       В этот раз повторять приказ не пришлось. Хамбей терпеливо нацепил на лицо маску уверенности, принимая вид ни о чём не беспокоящегося человека, повторил про себя: Хидеёши знает, что делает. Либо всего-то сходит с ума. Досадное упущение, но пока ещё поправимое. Пояс на хакама тихо зашелестел, словно не желая поддаваться цепким пальцам, которые почти не дрогнули, развязывая его. Хамбей двигал руками быстро, слишком быстро — не из стремления позлить, не из страха или сомнения, а из-за напускного спокойствия, разливающегося по комнате подобно дождевой воде. Стратег словно искренне хотел сам превратиться в эту воду, приняв вид плавно скользящей по телу капли. В идеале — стать статичным, непоколебимым, как озеро. И всё же он оставался обычным, чувствующим человеком. Вассалом, которому позволялось гораздо больше, чем любому другому воину в армии Тоётоми, но именно в этот момент не имеющим права на ошибку.       — Помедленнее, ты не в казарме.       Хакама аккуратно сложенным квадратом легли рядом с доспехами и остальной одеждой. Под стопкой кимоно уже успела образоваться небольшая лужица. Проклятый дождь. Это всё его заслуга. Хамбей выпрямился, не смея отводить глаза от господина. То, с какой неожиданной, нетипичной для себя нежностью смотрел Тоётоми, то, как он пристально рассматривал лицо своего стратега, не спеша — нет, не решаясь — опустить взгляд, наводило на мысли, что господин всё же в здравом уме и лишь реализовывает какой-то тайный план. В этом простом, казалось бы, нежелании смотреть ниже пряталось столько... уважения. От контраста между властным и, мягко говоря, странным приказом и этой тщательно скрываемой нежностью Хамбей чувствовал, будто сам начинает терять рассудок.       — Теперь ты доволен? — его уста тронула улыбка, слишком нерешительная, стремящаяся вернуть стратегу контроль над ситуацией, но не способная выразить привычную силу.       Хидеёши снова промолчал. Его дыхание сбилось, что Хамбей не смог не заметить.       — Я сделал что-то не так? Каким будет следующий приказ?       — Никаких приказов, — полководец прикрыл глаза, гоня прочь недостойные мысли, но, осознав, что не справляется с этой задачей, хмуро попросил: — Позволь тебя коснуться.       Хамбей заулыбался, на этот раз открыто и честно. Он, кажется, наконец сумел понять, что случилось с поведением Хидеёши. Сделав шаг навстречу, сокращая между ними дистанцию, произнёс:       — Ты волен делать, что захочешь, — выждал паузу, не отводя взгляда от глаз полководца, затем, словно нарочно, желая подразнить, добавил ласковым тихим голосом: — Господин.       В эту игру в подчинение теперь играли двое.       Дождь вторил каждой произнесённой фразе, каждому осторожному жесту и тягучей тишине комнаты. Рука Хидеёши аккуратно легла на плечо стратега, опустилась к предплечию, оглаживая рельеф, плавно перешла на спину.       — Лопатки напряжены, — зачем-то вслух подметил Хидеёши.       Его слова прозвучали так, словно это был укор. Хамбей невольно напрягся ещё больше, стремясь придать себе уверенный, лишённый всякой растерянности вид. Стратег армии Тоётоми должен быть превосходным. Стоять ровно в любой ситуации, даже сейчас.       — Ты дрожишь.       — Прости, я не могу это взять под контроль, — признался Хамбей. — Холодно.       — Лжец. Дело не в холоде.       Рука Хидеёши продолжила внезапную проверку, прошлась вдоль прямого позвоночника, растирая по спине остатки дождевых капель. Если бы Хамбей мог перестать дышать насовсем — в этот момент он бы сделал именно это. Большая тёплая рука переместилась на грудь, ложась аккурат в том месте, где загнанно колотилось сердце.       — Тебе страшно?       — Нет.       Разумеется, с чего бы лучшему уму армии Тоётоми бояться того, кто должен внушать ужас лишь другим? И всё-таки сегодня Хидеёши вёл себя как-то иначе. Не то чтобы за Хамбеем числились какие-то проступки, но будь даже так, раньше Хидеёши позволял ему куда больше, не делая акцента на своей власти. Силу он показывал другим. Превосходил, подавлял, захватывал. Но наедине с Хамбеем становился сдержаннее и терпимее.       — Живот тоже напряжён, — голос полководца звучал натянуто недовольно.       О том, какие ещё части тела находятся в напряжении, Хамбей решил не рассказывать, с облегчением замечая, что глаза Хидеёши всё ещё держаться на уровне его лица.       — Тебе не кажется, что это не имеет смысла? На мне нет ранений, чтобы устраивать такой тщательный осмотр. Да и ты... не лекарь.       — Перед лекарем... — задумчиво протянул Хидеёши, — ...Ты часто стоишь вот так?       — Лишь когда здоровье подводит.       Сейчас же его подводило дыхание. Сердце билось под ладонью Хидеёши, бесцеремонно, предательски выдавая, насколько Хамбей взбудоражен.       — У всего этого один смысл. Я хочу, чтобы ты понял: при мне тебе не нужно бояться своей уязвимости.       Касания ощущались всё горячее. Больше не было необходимости в словах, особенно после того, как Хидеёши подошёл вплотную, оставляя на мягкой коже следы своего дыхания. Больше не было необходимости сдерживаться, испытание на стойкость всё равно не прошли они оба. Дождь смыл все маски и сомнения, заставляя мужчин остаться безоружными, беззащитными друг перед другом. Рухнула стена, так старательно выстраиваемая пытливым умом стратега. Доспехи оказались бесполезной безделушкой.       Небо, затянутое тучами, смеялось над ними, орошая землю всё более густыми и частыми каплями. Летом дожди в этих местах не прекращались неделями, даже месяцами, словно желая превратить замок в Осаке в бесконечно глубокое море, и в момент, когда два уставших тела сумели друг друга настигнуть, растекаясь по полу тихими стонами, Хидеёши подумал, что всё-таки смог полюбить этот затяжной сезон дождей.       На следующий день Хамбею была доставлена записка, в которой крупным размашистым почерком говорилось: "Стратегу Такенаке Хамбею явиться ко мне в пять часов с докладом об укреплениях на восточной границе", а чуть ниже, выполненная более торопливыми иероглифами, располагалась приписка:       "Без доспехов".