Никто не придёт

      Есть такая очень старая традиция: на выпуске кадет стоит по стойке «смирно» до тех пор, пока его не коснётся кто-то из его семьи. Брат, сестра, родители, дети — не важно. Кто-то из близких. Может быть, жена или муж, если они есть... И если твои близкие опаздывают, ты вынужден стоять и смотреть, как другие, один за другим, «оживают» и плачут от счастья в объятьях родных. На выпуске из Училища, из Академии, после масштабных вручений наград...       

К нему никто не придёт.

      Джим стоит на своём выпускном из Звёздной Академии уже третий час. Никто не придёт, он знает. На его лице ни единой эмоции, а голубые глаза спокойно смотрят вперёд. Официальная часть длится восемь часов. Если никто не приходит — ты стоишь и ждёшь всё это время. Раньше курсанта могли «оживить» наставники, если была необходимость, но эту привилегию убрали. Прошло три, осталось пять. Уже меньше.       Мимо, за своей младшей сестрой, пробегает один из его однокурсников... Джим рад за них всех. У них всех есть семья, есть те, к кому они могут вернуться, если провалятся в жизни. Их кто-то ждёт дома. И он правда рад, только жаль, что ему нельзя улыбаться: по уставу не положено.       Почувствовав на себе особенно пристальный взгляд, Джим понимает, что наставники вернулись на полигон. Это, должно быть, профессор Спок... Полувулканец, который постоянно третировал его, особенно за то, как часто нарушал он правила Академии. И вот сейчас их взгляды встречаются, и Джиму кажется, что он видит в карих глазах напротив уважение.       — Ваша стойкость впечатляет, лейтенант Кирк. Я поздравляю вас с выпуском. И соболезную.       Джим ничего не отвечает — ему нельзя. Он лишь моргает, подтверждая, что услышал слова одного из своих профессоров. Не двигается. Даже ритм дыхания не меняется. Ему осталось не так много времени стоять... Не первый раз уже. Но услышать слова сочувствия было приятно.       

Никто никогда не приходил к нему.

      На правах сына Героя Федерации Джим всегда учился в военных учреждениях. Садик, на выпуске из которого он стоял и плакал целых два часа, потому что мама так и не пришла... Зато пришёл старший брат, и оставшийся час Джим провёл с ним. Его брат всегда повторял за матерью, для которой он был лишь воспоминанием о смерти мужа... Но в тот день пришёл. И Джим был самым счастливым. И сам, через весь город, приехал к брату на выпуск из среднего звена Училища, потому что мама была в командировке, а отчим ехать не хотел...       На выпуске из начального звена военного Училища не появляется никто. Несмотря на то, как он любил брата, тот не появляется. И Джим не плачет почти до самого конца... Лишь когда до окончания мероприятия, а длилось оно уже пять часов, оставалось меньше десяти минут, он начал всхлипывать. Потому что понял. Никого не будет. Никто его не коснётся. Не оживит.       На выпуск брата из старшего звена Джим не пошёл. Даже несмотря на то, что матери не было на планете. Пусть старший почувствует себя в его шкуре, постоит на плацу до самого конца.       В следующий раз Джим оказывается стоять в одиночестве на собственном награждении... Издевательские медали для тех, кто выжил на «Тарсусе». Благо, мероприятие, чтобы пощадить их, длилось всего час... Других выживших ничтожно мало, но у них есть даже дальние родственники, которые приехали на награждение прямо вместе с ними... Джим не получает даже сообщения. Но ему уже не больно. Он стоит на сцене, не двигаясь и почти не дыша, едва не шатаясь от порывов ветра... И когда час заканчивается, буквально падает на землю от усталости. Но в больничное крыло добирается сам. Ему помощь не нужна.       Через полгода он стоит на плацу на выпуске из среднего звена Училища. Его всё ещё шатает, если ветер становится слишком сильным, но он стоит. Вместо блеска в глазах отчаянное ледяное смирение. И все восемь часов он стоит ровно, стараясь лишний раз даже не моргать — потеряет сознание, и снова в больнице запрут... А туда он не хочет точно. Належался уже. Но стоит он не один. Некоторые лишились родителей на недавних звёздных стычках, и на плацу есть другие кадеты, родственники которых не успели прилететь... Ему не легче. Ему больно за них. За тех, кто впервые остаётся стоять.       Во время учёбы в старшем звене Джим надевает на себя маску: он становится ярким и весёлым, душой компании! И поэтому, когда на его выпускной никто не приходит, многие другие кадеты остаются рядом с ним. Их всех оживили, но они приходили к нему и вставали вокруг него, стоять до самого конца мероприятия... И ему становилось легче. Он не стоял один. После выпускного он проставляется в баре и решает не идти в Академию.       

Он устал стоять в одиночестве.

      Он не хотел идти в Академию, потому что знал, что никто его не встретит после неё. И он зависал в барах, веселился, пил и дрался... Всё, чтобы не чувствовать себя одиноким. Вот только одиночество никуда не уходило: пробиралось ледяными нитями под кожу и сковывало его... И вот, вечером, в своём пустом доме, он стоит перед зеркалом — и он снова стоит один...       — Тебе стоит подумать о своём будущем. Стоит ли растрачивать свой потенциал на драки в барах?       Голос Адмирала звучит в его ушах, когда он смотрит на своё отражение. Выдержит ли он это снова? Снова в одиночестве стоять на ветру, под взглядами других?.. Он не знает. Но садится на шаттл, который летит в Академию. Ему не привыкать, ведь правда? Значит, и ещё раз он точно выдержит. А там, может быть, найдётся и та, — или тот, — кто будет оживлять его на награждениях на правах супруга.       И вот, круг замкнулся. Он стоит на полигоне перед Академией, в красной форме кадета командного направления. Вокруг него радуются его однокурсники. Где-то на другом поле празднуют выпускной научные сотрудники... А он стоит и надеется, что Леонард не решит навестить его, чтобы проверить. Потому что удержать слёзы будет безумно сложно, а плакать нельзя ещё четыре часа.       

Он не пришёл, но он ждал.

      Войдя в свою комнату, Джим без сил падает на кровать... А из ванной выходит Леонард. Они живут вместе с той самой встречи в шаттле и по очереди втягивают друг друга в неприятности... Они давно стали друг другу куда ближе, чем должны были стать настолько противоположные люди. Сейчас МакКой садится на край его кровати и зарывается пальцами в его волосы.       — Сильно устал?       — Не больше обычного. Я привык. Расскажи лучше ты... Тебя оживили?       — Да. Через пять часов. Представляешь, оказывается, Джоанна уговаривала Мириам поехать несколько месяцев! И в последний момент всё чуть не сорвалось! Я даже не думал уже, что кто-то приедет, и тут этот маленький комочек счастья влетел в меня! Представляешь?       Джим тихо смеётся и кивает, сжимая его ладонь. Он очень рад за Лео, а ещё он просто безумно устал... Устал настолько, что в груди не осталось места грусти. Заметив это, МакКой наливает ему стакан виски и гонит в душ, а оттуда — сразу в кровать. И ложится вместе с ним. Крепко прижимает к своей груди, укутав в одеяло, и даёт почувствовать себя нужным...       Тогда Джим плачет. Рыдает, как маленький мальчик, уткнувшись в грудь единственного близкого человека и обнимая его... У него больше нет сил притворяться. Нет. Он слишком сильно устал от всего этого. Он устал быть никому не нужным. Почему?! Разве он виноват, что родился в день смерти отца?! За что его так ненавидеть?! А Леонард качает его в своих руках, гладит по волосам и спине и успокаивает. Целует в висок, словно маленького.       

Впервые ему не приходится стоять ни минуты.

      Очередное награждение. Джим победил Ромуланцев, и все члены экипажа были приставлены к награде... Краем глаза он видит, как десятилетняя Джоанна почти сразу влетает в объятья своего отца, и сердце Джима замирает. Он едва сдерживает счастливую улыбку, видя, как МакКой идёт к нему. И вот, они с Джоанной его обнимают, и он смеётся сквозь слёзы, крепко обнимая их в ответ.       На пальце в Леонарда блестит новенькое золотое кольцо, такое же, как у самого Джима. Они поженились почти сразу после того, как их назначили на один корабль... Просто служебный роман, это одно, но роман с капитаном... Это плохо отразилось бы на репутации Лео, и со свадьбой они поторопились нарочно, ведь брак — это совсем другое.       — Джим! А ты рад, что мы с папой сегодня тут?       — Очень рад, конфетка моя, — смеётся Кирк, всхлипывая и утирая слёзы с глаз, снова крепко её обнимая и целуя в макушку, — Ты даже не представляешь, насколько... Я очень, очень сильно люблю вас обоих, карамелька...       — И мы тебя тоже любим, Джим, — улыбается Леонард, ласково трепя его по волосам.       Джим берёт Джоанну на руки, и они втроём идут в небольшое кафе на плацу. Джим оборачивается через плечо... На плацу в одиночестве остаётся стоять коммандер Спок. Надолго ли?.. Вот через толпу, с трудом и поддержкой мужа, проходит Аманда, и Кирк выдыхает. Значит, не надолго. Это хорошо. Ему не хотелось бы, чтобы Спок чувствовал это жуткое одиночество.       

Он всегда приходит первым.

      Когда Джоанна, решившая пойти в военную медицину, выпускается из Военного Училища, сначала из среднего, а потом и из старшего звена, Джим всегда проходит на плац первым. Сразу следом за ним идёт Боунс. Даже когда у них важные миссии — Джим делает всё возможное, чтобы на выпускной оказаться на Земле, и это безумно трогает каждого, даже если те не знакомы с историей жизни Звёздного Капитана.       — Отец, Джим! — едва её обнимают, Джоанна широко улыбается, повисая на широких плечах своего второго отца, — Вы снова прилетели! Как далеко вы были?       — Не настолько далеко, чтобы не прилететь на выпускной нашей конфетки, — смеётся Джим в ответ, кружа её на руках и тепло щуря сияющие глаза. Ради её улыбки и того, чтобы она никогда не стояла на плацу одна, он готов получить любой выговор от кого угодно.       Джим просто уносит свою приёмную дочку на руках в сторону ближайшей же зоны отдыха, а Леонард идёт за ними и смеётся, что у него «опять украли дочь», на что тут же получает крепкие объятья от них обоих. Многие кадеты смотрят на них как на эталон семьи: настоящая Звёздная династия!.. Особенно учитывая родословную капитана Кирка.       Джоанна смеётся, сидя на коленях у своего отца и поправляя ордена на золотой форме Джима. Ей всегда так нравилось смотреть на своих отцов!.. Они были вместе, словно Солнце и Луна... И рядом с Солнцем-Джимом даже её отец начинал сиять ласковой улыбкой и нежностью, такими, какими никогда не сиял рядом с Мириам. Да и она сама давно не общалась с матерью... Оно и к лучшему.       

Однажды он опаздывает. Почти.

      Он опаздывает. Бежит со всех ног... И не на плац, а к краю сползающего вниз обрыва, размытого из-за сильных недавних дождей на этой планете. В последнюю секунду, едва не сорвавшись вместе с потерявшим сознание Боунсом, он удирает с опасного участка почвы, падая на землю и тяжело дыша. Их шаттл разбился при приземлении на планету, и МакКоя откинуло в сторону... Джим еле успел.       Он никогда не боялся опоздать так сильно, как сегодня. Сердце колотится в груди, а ледяные пальцы крепко цепляются за форму его главного корабельного врача, когда он пытается убедиться, что тот дышит... Дышит. Боже, как он этому рад!..       — Скотти! Переместите нас обратно на корабль! Шаттлу капец, и нам с Лео он тоже чуть не пришёл.       Лучи транспортера поднимают их наверх, и команда медиков тут же забирает бессознательного Леонарда в медотсек... Капитан приходит туда через несколько часов, дописав все отчёты. Становится понятно, что всё это время ходил он со сломанной ключицей!.. Но он как будто бы продолжает этого не замечать.       — Как он? Нет, вы не поняли, никакого лечения, пока мне не доложат о состоянии моего мужа и по совместительству главного корабельного медика! Это приказ капитана! — глаза Джима горят, на этот раз от беспокойства и беспомощности. Медики не смеют ему отказать.       — Капитан, доктор МакКой, он... Он в тяжёлом состоянии. Он дышит, но у него тяжёлый перелом шейного и грудного отделов позвоночника, а также несколько повреждений внутренних органов. Мы восстановили его органы и срастили позвонки, но он в группе высокого риска, из-за его возраста... К тому же, в процессе скольжения по оползню травмы позвоночника усилились. Мы не знаем, придёт ли он в себя, и будет ли способен двигаться. В любом случае, с карьерой в медицине он точно завершает...       Джим садится на кушетку, а в голове у него звонят колокола. Его Боунс, тот человек, который своими руками буквально с того света его доставал... Теперь может не очнуться. А даже если очнётся, то никогда больше не сможет спасать жизни, а ведь именно это — то, что позволяло Леонарду не сходить с ума в условиях их космических странствий.       Почему на тот обрыв выбросило не его?.. От его паралича, даже полного, ничего почти не изменилось бы, но Лео... Почему именно его Лео, с этими волшебными руками, с лукавой улыбкой?.. Когда медсестра вправляет аккуратно его перелом, он даже не морщится. Вся боль сконцентрировалась в душе, в одном простом вопросе, который бил его, словно кувалдой: почему?       

Опоздав однажды, можно упустить что-то куда более важное, чем время.

      Леонарда переводят в больницу на одной из баз Федерации, и Джим выдаёт увольнительную всему экипажу до тех пор, пока их главный врач не сможет ступить обратно на борт. Он буквально живёт в больничной палате, и увести его оттуда удаётся только чудом вырвавшейся со службы Джоанне. Девушка сама едва не плачет, но уводит своего второго отца из палаты, чтобы тот хоть немного отдохнул.       И Джим опаздывает во второй раз в жизни. Опаздывает к тому моменту, когда приборы жизнеобеспечения начинают издавать оглушительный писк, выдавая ровные линии... И когда врачи суетятся вокруг снова пытающегося покинуть этот мир Леонарда, Кирк, у которого сработала тревожная кнопка, стоит в коридоре, держась за стену... Они с Лео уже не молоды, и он знает, что это может случиться. Но он стоит и молится, молится всем богам, чтобы его Лео остался с ним ещё хоть ненадолго...       На приборах снова появляется биение сердца, и Джим без сил опускается на лавочку перед палатой, беззвучно плача... Сердце снова выдаёт невиданные кульбиты, а он сидит и молится. И просит прощения. За то, что тогда, на планете, чуть не опоздал... За то, что не оказался на том обрыве вместо мужа.       — Пап... Пойдём, пожалуйста... Тебе надо поспать в нормальной кровати...       — Нет, карамелька, прости. Ты же видишь, без меня он не сможет... Я не могу его оставить, — его улыбка спокойная и насквозь пропитанная болью и грустью. Он снова садится на кресло возле больничной койки, нежно сжимая ладонь своего мужа, — Как бы то ни было, а я ему нужен. А он нужен мне. А ты иди спи, конфетка, мы с ним никуда не денемся.       Джоанна качает головой и приносит второе кресло. Ну уж нет. Одних она их не оставит. Значит, будет тоже ночевать здесь... Им, военным, не привыкать спать в разных условиях. И Джим снова улыбается ей, а после переводит глаза на своего мужа. Ему самому уже за пятьдесят, Лео — почти шестьдесят. Им бы скоро на пенсию, а они на шаттлах вместо этого разбиваются...       

Иногда можно опоздать даже проснуться.

      Джоанна просыпается от писка приборов... Сердце отца снова остановилось! И она вскакивает на ноги, чтобы отойти и не мешать врачам, когда замечает то, из-за чего сразу же подаёт им сигнал остановиться. Не надо спасать. Не теперь, не его... Никого из них.       Джим почти лежит на больничной кровати. Его голова находится на груди Леонарда, их руки крепко соединены между собой, а на лицах у обоих мягкие улыбки... Словно Леонард на какое-то время очнулся. Очнулся, улыбнулся ему, сжал его руку и снова уснул, чтобы не проснуться уже никогда. И Джим тоже уснул вместе с ним. Провожая его в последний путь, решил не возвращаться и уйти вместе с ним.       — Доктор МакКой, что вы?.. Мы же можем!..       — Нет-нет, не надо, прошу... — голос Джоанны дрожит от слёз, но она улыбается, услышав это обращение к себе. Прямо как к её отцу, — Они ушли. Они захотели уйти. Отец проснулся, и они, должно быть, поняли что-то, что не смогли бы нам объяснить. Иначе папа разбудил бы меня. Я знаю, что они выбрали этот путь... И я... Я...       Голос девушки сорвался, и она, всхлипнув, закрыла лицо руками, отчаянно зарыдав. Папа знал, что не стоит её будить — она будет плакать только сильнее... А отец не смог бы без медицины, без своих золотых рук... Но в груди настолько больно, что всхлипы с каждым разом становятся всё громче, пока она не кричит от боли на всё отделение...       

Никто больше не придёт.

      Джоанна стоит над могилой родителей, одной на двоих, больше суток. Не двигаясь ни на сантиметр. Она хочет понять, каково было её папе, самому лучшему человеку, вот так стоять под порывами ветра и не иметь возможности двигаться... Её они никогда не заставляли ждать. Она всегда была той, кого оживляли первой.       И вот, её первое награждение... Её корабль, под командованием капитана Спока, выиграл небольшую локальную войну. На её грудь прикалывают орден, а она вдруг понимает, что задыхается. Не может вдохнуть вообще, будто грудь залили раскалённым железом.       Потому что ко всему экипажу идут родные и близкие, а она стоит, вытянувшись по стойке «смирно», и не смеет даже моргнуть лишний раз. Сегодня к ней некому прийти. Некому первыми зайти на плац с улыбками и словами о том, как они гордятся «своей карамелькой». Некому обнять её и увести отдыхать и обниматься.       И она задыхается. Не проронив ни слезинки, она стоит все восемь часов, а потом падает на траву и рыдает в голос, уткнувшись лбом в землю. Никто не придёт. Она больше не карамелька, не конфетка — лишь доктор МакКой, которой теперь придётся искать, как жить в этом мире... И искать того, кто однажды сможет снова превратить её в карамельку. Ведь папа же нашёл отца... Значит, наверное, не всё потеряно?..