dissolve (in my greedy mouth)

Чёрный, как бездна, как сама Тьма, дым двигается по коже мягким облаком, на самой границе ощутимого и эфимерного прикосновения, скользит под одежду, оставляя ощущение наготы и беззащитности тела. Тилл держит в уме свое согласие, но не может сбросить с себя противную, гадкую, панически стучащую по всему телу громким пульсом опасность вторжения. Как будто он слишком открыт, как будто он лежит на холодном медицинском столе, а не на кровати, и чувствует, как стальные скальпели и зажимы льдом жгут его внутренности. Как будто нет в нем ни одного сантиметра кожи, принадлежащего только ему. Ему тревожно. Он поднимает сухие веки, до этого с силой сжатые, и смотрит над собой, потому что только чувствовать все это ещё ужаснее. Потому что зрение возвращает хоть каплю контроля. Визуально очерчивает границу своего тела для себя же. За закрытыми глазами кажется, будто дым просачивается в его ткани, в его мышцы и кости, будто в самих клетках циркулирует это прохладно-влажное, как от пара, касание. И становится страшно потеряться и расствориться, перестать быть единым, своим собственным, цельным Я. Тилл смотрит над собой и видит, как дымка переменяется, формируя чужое лицо. Начиная с губ, замерших в странной смеси насмешливости и ласки, и заканчивая черными глазами с неестественным красным отблеском. Они наполнены интересом, игрой, и если бы не улыбка, Тилл мог бы подумать, что это глаза ребёнка, потому что в них одних собралось все наивное, непосредственное любопытство нового в этом мире существа. Не человека. — Прекрати это все. — Тилл слышит себя сухим и хриплым на шепоте, и хочет машинально отвести взгляд или закрыть лицо руками, потому что где-то в нотках сжатого напряжением голоса бэквокалом звучит жалобно-сдавшийся скулёж. И он видит просто по чуть дернувшейся щеке, что демон это заметил. Тилл частым дыханием раздувает в себе злость, как угли, чтобы не сбежать, чтобы не струсить, не дать коленкам позорно задрожать, и кривит лицо, закрывая под бронёй агрессии колючие от смущения щеки. Иван ещё ничего не сделал, но один его взгляд, одновременно ленивый и цепкий до каждой детали, оставляет на коже отпечатки. Жадный до каждого лишнего вздоха, до каждой дрожи ресниц. Некомфортно включённый в жизнедеятельность организма по имени Тилл. — Прекратить? Я думал, ты хотел этого. — Его голос множится, когда он в этой форме, как будто куча колонок транслирует его речь с секундной задержкой, достаточно короткой, чтобы разобрать слова, но и достаточно длинной, чтобы некомфортно ежиться от обволакивающего ощущения его всестороннего, вездесущего присутствия. — Ты был одинок, растерян, взведен из-за отсутствия результата, ты сам пришёл к такому способу снятия стресса. Он подчеркивает "такому" специально сыгранными чисто для ушей Тилла нотами насмешки. И это бесит фальшью. — Блин, нет, ты же понял, о чем я! — Тилл дерганным всплеском рук смахивает часть чёрного кокона, сглатывая нервный пульс, как застрявшую в горле таблетку, — Давай как-то человечнее, я не могу... так. Он ненавидит сдаваться. Даже себе. — О, ты об этом, — Иван округляет звуки в нежном удивлении и скалит кривой клык на очень кричащее выражение лица Тилла КОНЕЧНО Я БЛЯТЬ ОБ ЭТОМ, — Думал, так тебе будет проще расслабиться. Как в камере сенсорной депривации. Жаль. Тилл не понимает его запутанную природу, но кажется где-то в задержках одного из множества голосов он слышит искреннее грустное разочарование спнутого со двора щенка. И чувствует в себе резонирующий отзвук трепета, лёгкий, иррационально виноватый и... тёплый. Как после бесконечных неудач впервые правильно зажатый аккорд. Тилл не успевает поймать свой собственный дрожащий вдох, когда чувствует контрастно горячее прикосновение на себе. Мягкое, новое, острое и будоражащее реальностью касание к нежной коже на внутренней стороне бедра. Иван слушается и обретает форму. Массу. Плоть. И начинает он с рук, ощутимых и настоящих, ласковых к его страху, заботливых к его телу. Жар расходится дальше, как круги по воде, волнами странного, плотного трепета и собирается мурлычащим комком где-то в животе. — Так лучше? — Иван спрашивает глубоким голосом, на этот раз только одним, как будто беспокойно, как будто честно взволнованно, как будто "скажи мне, как ты хочешь, и я сделаю все". Демон окончательно принимает человеческий облик, и БПМ сердца сходит с ума. Иван, которого можно увидеть, потрогать, нависает над ним живой и дышащий, настоящий, и только этот факт привязывает Тилла в моменте "здесь и сейчас" крепким, метафоричным канатом. Ему рвёт мозг, что между ними только несколько сантиметров воздуха, что Иван может быть еще ближе, что он, кажется, тяжёлый, что его улыбка уже не кажется такой хитрой. Что это все происходит на самом деле. Он не может открыть рот для ответа, потому что вместо слов "да, конечно, так лучше" в глотке теснится откровение звуков, которые стыдно выпустить. Конечно, он видел Ивана человеком, но не так. Не в полутьме комнаты, не на его, Тилла, смятой постели, не на его простынях. Он вдруг одержимо цепляется за странную, непривычную мысль, что у него же есть какой-то свой запах, и Иван должен его чувствовать. В груди фальшивыми переборами белых и чёрных клавиш бежит нервозность и затаенно-приятное замирание всех его внутренностей перед этим новым, встряхивающим его, как мокрую тряпку, опытом. Ему невыносимо стыдно и заводяще колко-сладко, потому что все это телесное, чувственно-живое, близкое открывает каждую его дрожь, каждый вздох, каждый звук. Бросает в лихорадочную открытость и уязвимую доступность. Он думает, что демон тоже должен как-то пахнуть, и, со скрипом проходя ступень испуга, разрешает себе захотеть узнать — как. Иван, все еще смотрящий прямо в глаза, наклоняется ближе, мягко сминая подушку в сантиметре от головы Тилла, как кошачьей лапой. Тилл слышит шорох постельного белья, в тишине комнаты почти оглушающий, а спустя секунду чувствует щекой чужую щеку и вибрацию низкого, бархатного голоса, которая кульбитом слетает вниз, простреливая нервом пах. — С таким ароматом, — слова осторожно, бережно крадутся внутрь, — мне хочется попробовать тебя на вкус. Визг электрической гитары по живому мясу — так это ощущается. Тиллу закрадывается подозрение, что демон может читать его мысли, или все гораздо проще и это Тилл просто с непривычки и врожденной честности не может больше закрыться от него. Не тогда, когда раздвинутыми ногами обнимает его бедра и чувствует по нарастающей, как формируется желание почувствовать вес другого тела на себе. А потом Тилла всё-таки догоняет одно осознание, которое ошпаривает его лицо и грудь оскорбленным стыдом и нервной и неуместной, как радуга в бензине, примесью приятного удивления и очень тонкого, дымно-лёгкого, еще не оформившегося притяжения. Потому что Иван ждёт. Не берет то, что уже разрешили, гладит осторожно и успокаивающе, почти с жалостью, с чутким вниманием к опасениям и границам, и позволяет себе быть на расстоянии воздуха вокруг Тилла, гудящего от его видимых эмоций. Демон соблазняет его пониманием, и это больно жжёт самолюбие. — Так пробуй уже. — Тилл тянет смелую руку к затылку Ивана и находит в себе улыбку-вызов, улыбку-оскал. Он показывает зубы, потому что не любит сдаваться. И трусить. И ждать, когда-то кто-то другой сделает первый шаг. Удивление, даже быстро прикрытое растаявшей улыбкой хитрого, довольного охотой хищника, приятно скребет восторгом маленькой победы у Тилла в груди. Иван приближается лицом плавно, в темноте как-то растянуто во времени, и Тилл слегка поворачивает голову, чтобы открыть доступ к пульсирующей от волнения шее, кожа идёт редкими мурашками от почти случившегося столкновения с чужими зубами. Но лицо Ивана неожиданно смещается вбок, следует за лицом Тилла, чтобы подарить странно целомудренный и дразнящий мягкостью короткий чмок в губы. И прежде чем Тилл действительно разозлится из-за, как ему показалось, очередной насмешки, Иван слизывает с губ ещё не оформившиеся в слова ругательства и целует плотно, глубоко, так, что Тилл почти наживую чувствует, как его возмущения стекают со слюной в чужую глотку. И что-то на этом долгом, ленивом и изучающем поцелуе в груди у Тилла срывается пискнувшей рваной струной, как секундный скачок тахикардии, перешедший в музыкальный звон всех ниточек его нервов. Низ живота становится тяжелым, как будто жар там греется и созревает, только раньше это было тихо, неуверенно, а сейчас хочется опять сжать ноги, потому что он становится одним живым, просящем желанием. И демон будто чувствует его. Будто улавливает тонкую, визжащую мелодию нервной системы, как радиоприемник. Как робот, который перерабатывает язык нулей и единиц в действия. Его руки оказываются везде, умелыми нажимами и поглаживаниями, красными отпечатками, размазанными, втертыми в голую кожу каплями пота. Он угадывает чувствительные точки, разгоняет кровь по венам, заставляет то выгибаться напряженными, твердыми мышцами, то расслабляться в почти жидкую, послушную мягкость, в трепет конечностей, в тихие, хрипящие вздохи. Тилл видел его много раз, но не такого. Терпеливо ждущего, отвечающего на любую команду согласием, не такого заинтересованного не душой, а телом контрактера. Такого услужливо точного, торопящегося отдать-отдать-отдать. И Тилл принимает, гладит его руки, целует сам и ноет внутри скручивающей неудовлетворенностью, потому что чувствует Ивана только как продолжение своей собственной фантазии. Как будто их здесь не двое, а только Тилл и неземное существо без воли, которое подстраивается под ту версию его естества, которую ты сам придумаешь. И это сбивает. Тревожит. Сводит с ума незавершенностью. Быть уговоренным на откровение, чтобы в итоге остаться с ним одному и так и не перейти оставшуюся шаткую грань — чувствуется холодом и обидой. — Погоди, стой, — Тилл без нажима отрывает от себя руки и смотрит в красные глаза. Ожидает найти на его лице раздражение или опять веселье, яд натянутой улыбки от его, Тилла, глупости и ненужных сейчас сомнений. И находит голод. Острый, грубый, открытый не цветком, а рваной раной, сочащийся и, наконец, его личный. — Вау, — вылетает инстинктивно, просто звуком на выдохе, и, кажется, вслух. Тилл видит в его глазах наконец не зеркало своих порывов и мыслей, а простую, обнаженную честность. Он видит самого Ивана, и грудь сжимается от этого так сильно, тесно, почти больно, почти невыносимо. Наверное об этом говорят, когда нахваливают секс. Об этом моменте, когда сцепленные взгляды съедают пространство между, когда минута до тянется, как плавленный сыр, и греет тела, когда воздух схлопывается и подчиняется только одной единственной во всем мире силе — силе притяжения. Когда каждая секунда без прикосновения колет под кожей сладким, скручивающим предощущением контакта. И Тилл поддается. Потому что он не один. Потому что внутри все переливается красочными каплями ксилофона от осознания своей исключительности. Потому в этом, наверное, один из смыслов — в иррациональном эгоизме, в наслаждении быть обожаемым и единственным. В опасности быть поглощенным. Тилл обхватывает Ивана ногами и давит на себя, потому что он должен разрешить. Он должен перестать ожидать, гадать и, пусть неосознанно, затягивать поводок контракта на шее демона. И нужна смелость, чтобы этому отдаться. — Я тебя отпускаю. — А Тилл любит быть смелым. Его резкой силой вдавливает в матрас, и это именно так, как ему было нужно. Он идеально недвижимый, загнанный, скованный, так комфортно контролируемый чужим весом. Безвыходный и побежденный. И в самой глубокой части его сознания это приносит чистое, уже не прикрытое ни стыдом, ни страхом, плавящее его мозг, его тело в вязкую дрожащую массу удовольствие. Иван, кажется, жрет его. Хаотично, бесконтрольно, влажно и местами больно. Восхитительно до мурашек вдоль позвоночника. Иван извлекает из него звуки, интимные, дрожащие в глотке, высокие, хрипящие, благодарные и растекающиеся по коже там, куда утыкается открытый рот. И Тилл никогда не видел его таким. Не профессиональным мастером, держащим себя в сжатом кулаке спокойствия и далёкой, вычещенной от настоящих эмоций отстраненности. А рычащим в стонах, сбитым, тяжелым в дыхании, неосторожным в укусах, нежно-помешанным в обладании каждым кусочком Тилла. Иван закрыл их своей спиной в тугом, душном, почти искрящем от поступательного трения пространстве, которое кончается на сведенных в спазме пальцах на ногах. Тиллу хочется скулить от того, как ему пусто, тупо и хорошо, и он скулит Ивану в ухо, скребется ногтями по его спине, чтобы он был ещё-ещё ближе, чтобы раздавил в нем последние барьеры осторожности и оставил только это заводящее, жалкое, доверительное возбуждение. Чтобы довёл. Вспорол. Раскрошил. И склеил обратно. Лицо стягивает как судорогой, как будто его окунули в лёд, и сердце, ощутимо ударив под кадык, задерживается, растворяется где-то внутри мягкого, рассыпающегося почти щекоткой тела. Тилл слышит на ухом особенно нехарактерный, надрывный и удивительно доверительный стон, и почему-то улыбается. Иван целует его в висок, задерживаясь губами, как для успокоения. Странным, мягким, как будто привычным для них, поцелуем. Завершающим ночь, но не завершающим близость. Небезразличным. И Тилл разрешает себе забыть про контракт хотя бы до утра. А пахнет Иван грозой.