Paragon : [ совершенство ]

Ганнибал наблюдал, не отрывая взгляда от края бокала, как Алана заправляет за ухо локон. Это была ее особая реакция, такая привычка — касаться волос. Будто бы пара убранных за ухо прядей защитят ее от любых возможных неприятностей. Этот жест действовал как своего рода талисман. Щит. Он означал, что она наконец готова заговорить. — Я, м-м… полагаю, тебе интересно, зачем я пригласила тебя на ужин. Ганнибал слегка приподнял уголки губ в нежной улыбке — достаточной, чтобы расположить, но не соблазнить. — Я всегда польщен твоим вниманием, независимо от причины. Щеки Аланы потеплели. Она расслабила худые плечи, и прежнее напряжение растаяло. Казалось, даже годы, прошедшие между их последней встречей и этим моментом, не смогли убить ее романтический интерес. Неоперенные чувства, во многом похожие на саму Алану: отчаянно жаждущие, чтобы их заметили и разожгли, но слишком робкие, чтобы потянуться и схватить. Она наклонила голову вперед, освободив прядь, которую едва убрала за ухо: — Дело касается Уилла Грэма. Ганнибал моргнул. Впервые за этот вечер ему не пришлось притворяться заинтересованным. — Чесапикского Потрошителя? Алана тут же побледнела лицом. Она уставилась в тарелку, а не на Ганнибала, и на кратчайший миг ему стало интересно, не догадалась ли она, часом, о правде. Но затем она кивнула и застенчиво пролепетала: — Именно его. Значит, о невиновности доктора Грэма ей пока известно не было. Что, в свою очередь, Что порождало вопрос куда более насущный: какое отношение все это имело к Ганнибалу? Если бы не ее откровенные проявления симпатии к нему, он бы даже допустил мысль, что дни консультирования в «ОПН» наконец натаскали ее улавливать запах убийцы. Или, может, ее и натаскали, а она просто-напросто не смогла учуять этот запах на Ганнибале из-за химозного аромата ромашек, которым щедро надушилась перед тем, как прийти к его двери. Он отхлебнул вина. Насладился насыщенным вкусом спелых красных слив на языке. Опустил один уголок губ, изображая обеспокоенность. — Должен признать, я не ожидал такого поворота в беседе. В прошлой жизни вы были друзьями, верно? Она рассмеялась — горько и без тени веселья: — Вроде того. — Он пытался связаться с тобой? — Нет. Я просто… На неделе я виделась с Чилтоном на благотворительном вечере. Он хвастался прогрессом, которого добился с Уиллом. — На слове «прогресс» ее голос горько просел, будто сама мысль вызывала отвращение. — Говорит, что хочет написать книгу об убийствах. Ганнибал взболтал остатки «Мальбека» в бокале, делая вид, что размышляет. — Ты ему не веришь. Она фыркнула — тихо, с презрением: — Нет. — Означает ли это, что ты пересмотрела свою позицию относительно заявления доктора Грэма? Алана без капли изящества стиснула пальцы вокруг ножки бокала, сжав губы в тонкую, решительную линию. — Нет. Нет, конечно же нет. Улики указывают на Уилла, и никакое принятие желаемого за действительное этого не изменит. Ганнибал хмыкнул: — Выходит, причина в другом. Она покачала головой и хлебнула вина — спешно, даже не потрудившись просмаковать его. — Уилл не говорит уже полтора года. Ни со мной. Ни с кем. Ее оговорка сверкнула алмазом в море песков. — Ты навещала его. — Я… — она подняла голову, встретив взгляд Ганнибала, и желание спорить в ее голубых глазах — словно вода, выплеснутая из ведра, — разом иссякло. Плечи обмякли — она признала поражение. — Да. — Но ты не хочешь его навещать. — Это еще мягко сказано. Все, чего я хочу, — забыть. Забыть о нем, о том, что он натворил, но… Это непросто, Ганнибал. Он был мне дорог. И до сих пор дорог. Даже зная, какие ужасы он совершил, я… — она резко оборвала себя на полуслове и махом допила вино. Ганнибал терпеливо ждал, пока она снова сможет говорить. — Я иногда думаю об этом. О том, что он, скорее всего, так и остался бы для нас неуловимым, если бы энцефалит не заставил его оступиться. И я хочу его осуждать. Я осуждаю его. Но в то же время… — она медленно выдохнула сквозь зубы. — Я хочу понять причину. Ах. Вот в чем дело. В Ганнибале шевельнулось желание расплыться в улыбке — момент был слишком удачным. Возможность побеседовать с человеком, который против воли присвоил себе титул, поднесенная ему, словно подарок, под видом всего-то лишь одолжения для друга. — Ты хотела бы, чтобы я поговорил с ним вместо тебя. — Я знаю, что прошу слишком многого. Но Уилл… Он не такой, как другие. Он мог бы опустить голову и молчать до конца жизни, если бы захотел, и никто и ничто не заставило бы его передумать. — Если он так верен своему молчанию, мне интересно, каких чудес ты ожидаешь от меня. Губы Аланы тронула нежная улыбка. — Просто поговори с ним. Никто не может вынудить его что-либо сделать, нет, но ты всегда умел найти подход к несговорчивым пациентам. Если кто-то и сможет до него достучаться, так это ты, — ее тонкие пальцы дрогнули, на мгновение отпуская ножку бокала, прежде чем снова ухватиться за нее. Ее желание протянуть к нему руку — попросить утешение и найти его — было почти осязаемым. — Твоя вера в меня льстит, — он позволил губам растянуться в довольной улыбке, дав Алане поверить, что не замечает ее душевных метаний. — Хотя и не могу обещать прорыва, уверяю, что приложу все усилия. Ее полный надежды взгляд засиял обожанием. В голосе просочился пыл: — Ты просто спаситель, Ганнибал. Ты не представляешь, как это важно для меня. Он легко махнул свободной рукой в пренебрежительном жесте: — Не стоит благодарности. Рад быть полезным. — Нет, я серьезно. Это… огромное одолжение. Он же Чесапикский Потрошитель. — Как я и слышал. Алана вздохнула; морщинка между бровями выдавала ее нежность, даже когда опущенные уголки губ кричали о беспокойстве. — Просто будь осторожен, ладно? — Конечно. В конце концов, он очень опасный преступник. — «Опасный» — слишком слабое слово, — она подняла бокал, а потом поставила обратно — поняла вдруг, что он пуст. Усталое напряжение в линии ее челюсти подсказало Ганнибалу, что она вот-вот сменит тему, и, несмотря на желание услышать больше о своем альтер эго и человеке, принявшем наказание за его преступления, он приготовился уступить. Придет время, когда Алана отчаянно захочет погрузиться в восхитительную тему Уилла Грэма. Время, когда она усомнится в вердикте присяжных и в собственном отношении к его «виновности». Это может занять год, два или пять. Правосудие медлительно, а настоящий Чесапикский Потрошитель не планировал напоминать о себе в ближайшее время. Но Ганнибал был воплощением терпения. Он умел ждать. ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀

(✶ p a r a g o n ✶)

⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀ Ганнибал вошел в Балтиморскую государственную лечебницу для душевнобольных преступников с невысокими ожиданиями. Хотя диагноз доктора Грэма как чистого эмпата делал из него нечто поистине редкое и любопытное, Ганнибала одолевали сомнения. Ведь, в конце концов, доктор Грэм стал полицейским, пока получал докторскую степень, был уволен со службы за отказ применять оружие, а затем получил должность преподавателя в Куантико — и все это едва к двадцати годам. Спустя каких-то два года ФБР наняло его в качестве внештатного консультанта-профайлера. Нельзя исключать, что его высокий IQ и умение читать людей могли быть ошибочно истолкованы как расстройство гипер-эмпатии. Помимо сомнительного эмоционального состояния, единственной интересной чертой в докторе Грэме был факт, что его смогли — хоть и ошибочно — принять за Потрошителя. Хотя, учитывая, что на момент ареста он находился в самой тяжелой стадии энцефалита, это вряд ли было многообещающей зацепкой. Тем не менее, ложно осужденный профайлер не обязательно должен был быть интересным, чтобы привлечь внимание Ганнибала. До тех пор, пока доктор Грэм носил репутацию Чесапикского Потрошителя, как плохо сидящий костюм, Ганнибал не намеревался терять его из виду и держал, так сказать, закладку на его имени и поступках. Как нечто, на что можно бросить взгляд в свободную минутку. Бокальчик, чтобы расслабиться перед сном. Санитар — на его бейдже было написано «М. Браун» — проводил Ганнибала в кабинет доктора Чилтона. Нарочито притворно шепелявя, мистер Браун сказал: — Доктор Чилтон скоро выйдет. Ему приходится выполнять кучу приготовлений каждый раз, когда кто-то приходит к доктору Грэму. В глазах мистера Брауна вспыхнул огонек. Молодой, дикий зверек, не знающий смирения. Его желание принятия и признания истекало слюной при словах «доктор Грэм». Ганнибал улыбнулся: — Доктор Грэм часто принимает посетителей? — Не часто, нет. — У него нет семьи, с которой можно было бы пообщаться? Мистер Браун помотал головой туда-сюда, как дикий пес, стряхивающий воду с ушей: — Нет. Но доктору Грэму и не нужна семья. Ему и так нормально. Ганнибал промычал, слегка заинтересовавшись, сохранится ли это преданное, чуть ли не фанатичное отношение мистера Брауна после того, как он узнает правду о причастности доктора Грэма к убийствам Потрошителя. Но любопытство пришлось отложить, когда из кабинета вышел доктор Чилтон. На мгновение между ними повисла густая, как ил, пауза, в которой доктор Чилтон осознал, что Ганнибал лучше. Работа у него лучше. Репутация — лучше. Костюм — тоже лучше (как минимум дороже на семь тысяч долларов). В тот момент зародились зависть и раздражение, но время двинулось дальше. Доктор Чилтон нахохлился, разгладил лацканы костюма — сшитого на заказ, но не именитым дизайнером — пытаясь распушить свои немногочисленные перья. Ганнибал кивнул в знак приветствия: — Доктор Чилтон. — Доктор Лектер! Я знал, что вы рано или поздно заглянете. Вы пытались оставаться в сторонке и быть равнодушным к одному из самых сложных преступных умов столетия, но никто не застрахован от любопытства. Верно, а? Ганнибал изобразил профессионально сдержанную улыбку: — Как я уже сообщил по телефону, Алана беспокоится о нем. Она говорит, что он не разговаривает уже полтора года. Самодовольная ухмылка доктора Чилтона дрогнула, когда Ганнибал назвал Алану просто по имени. Он не слишком скрытно добивался ее внимания еще со времен учебы, и его неспособность добиться от нее чего-то большего, чем профессиональной вежливости, была его очевидным слабым местом. Он быстро оправился: — Да, ну, он и до этого своего обета молчания был не слишком разговорчив. Твердил, что невиновен, и ничего более. К счастью, слова — далеко не единственная форма коммуникации. Его детство, например. Матери не было, трудоголик-отец, ни одного постоянного дома и неспособность сблизиться со сверстниками. Если не считать любви к животным, он — готовое руководство по созданию убийцы. Доктор Чилтон явно гордился своим анализом, выпятив грудь, как горилла, ищущая пару. Стоящий рядом мистер Браун смотрел широко раскрытыми, голодными глазами. Ганнибалу стало интересно, забрал ли он уже чью-то жизнь или это пока лишь нереализованное желание. Возможно, нужно будет предложить ему бесплатный сеанс терапии и как раз выяснить. — Придется поверить вам на слово. Боюсь, я не изучал доктора Грэма глубже той информации, что рассказала Алана. Губы доктора Чилтона дрогнули — его снова уязвило непринужденное упоминание имени Аланы. — Вы обнаружите, что в этих стенах неподготовленность может привести не только к недовольству пациента, доктор Лектер. Мистер Грэм точно такой же нестабильный, как вы и ожидаете. «Мистер Грэм», не «доктор». Будто бы звание серийного убийцы лишило его всех титулов и должного уважения. — Благодарю за предупреждение, — Ганнибал вытянул руку, легко входя в роль главного, несмотря на враждебный настрой присутствующих. — Приступим? Доктор Чилтон успел сделать шаг вперед, прежде чем осознал смену ролей. Он ощетинился, скривив губы от явного раздражения, но промолчал. Он понимал так же хорошо, как и Ганнибал, что момент взять контроль упущен. Мгновение спустя Ганнибал поравнялся с ним. Мистер Браун, шедший впереди, но постоянно оглядывавшийся, не остался в неведении относительно тонкостей их социального танца. Как человек, не рожденный в богатстве и не имевший возможности вращаться в соответствующих кругах, он определенно чувствовал себя не в своей тарелке. Однако незнание шагов не означало, что он не слышал музыки. То, как он наблюдал за Ганнибалом исподлобья, едва осмеливаясь встретиться с ним взглядом, говорило, что он тоже понимал, кто ведет, а кто следует. Они достигли крыла максимальной безопасности без дальнейших разговоров. Вдоль стен тянулись решетки, за которыми, каждый в своей камере, стояли заключенные. Это были мужчины и женщины, которых общество сочло порочными. Безумными. Рабами своих низменных инстинктов. Ганнибал мог прочитать каждого из них с первого взгляда, но не стал. По крайней мере, не сейчас. Не тогда, когда в конце коридора, в особого рода клетке, отдельно от остальных, находилось гораздо более изысканное лакомство. Уилл Грэм не был за решеткой. Он был заперт в стекле. Ганнибал знал из медийной шумихи вокруг суда над Потрошителем, что доктор Грэм был привлекателен. Его красота никогда не ставилась под сомнение. Однако, приближаясь к камере, он начинал думать, что «привлекательный» — это жалкий родственник слова, которое действительно его описывало. Возможно, подошло бы «лучезарный». Или «потрясающий». «Kerintis». «Asombroso». Прелестный. Он полулежал в кресле со всей безмятежностью Ангела, играющего на лютне, но с пустотой и душащей дуальностью «Женщины с ребенком на руках» и «Нищего» Рустичи. Хотя, глядя на его фигуру — стройные мышцы, заметные даже сквозь мешковатую белую униформу, — он, наверное, больше подошел бы для «Les raboteurs». Не ангел и не уличная женщина, а простой труженик. Доктор Грэм расслабленно сидел в кресле — единственном предмете мебели в камере, помимо прикрученной койки. Голову он запрокинул так, чтобы шеей опираться о спинку кресла, а глаза закрыл. Длинными пальцами он ритмично двигал по внешней стороне бедра, поглаживая что-то, что видел только он. Ганнибал заинтересовался, пока указательный и средний пальцы доктора Грэма не дернулись в жесте, почти наверняка означавшем почесывание, и тогда все встало на свои места. Его собаки. Алана как-то жаловалась на них, вскоре после того, как доктора Грэма заключили под стражу, но до того, как начала избегать Ганнибала (избегать обязательных вопросов о ее душевном состоянии, которые в итоге снова возвращали разговор к доктору Грэму). Их было семь, если Ганнибала не подводила память. Семь бездомных псов, подобранных и обласканных человеком, чьей вершиной близости с людьми (по словам Аланы) было случайно столкнуться с коллегой вне работы и не сбежать в ту же секунду. Ганнибал занял кресло слева. Доктор Чилтон — справа. Мистер Браун стоял в стороне, сцепив руки за спиной и не сводя глаз с доктора Грэма. Ганнибал, впрочем, не мог его винить. Доктор Грэм был искусством во плоти, и он заслуживал восхищения. Доктор Чилтон прочистил горло, издав нарочито низкий гортанный звук. — Мистер Грэм. Доктор Лектер пришел взять у вас интервью. Рукой доктор Грэм плавно описал полукруг в воздухе, возможно, поглаживая воображаемую собаку по голове и холке. Ганнибал ждал, пока он вернется в реальность: сначала он слегка напряг плечи, недовольно поджав потрескавшиеся губы, и намеренно выровнял дыхание. Когда он прижал ладонь к штанине и быстро постучал по ткани средним пальцем, Ганнибал понял, что он слушает. А затем, в момент, подобный самой высокой ноте зова сирены, он открыл глаза. У Ганнибала перехватило дыхание, пальцы едва не дрогнули от желания зарисовать. Нет, написать картину. Потому что, как бы ни были приятны разрез и форма глаз доктора Грэма, именно их цвет поразил Ганнибала. Словно северное сияние слилось с угасающей синевой ясного ночного неба, создавая идеальный оттенок этих радужек. Ганнибал был уверен: он смог бы смотреть в них часами, не теряя интереса. Доктор Грэм на кратчайший миг встретился с ним взглядом, прежде чем сосредоточиться на его туфлях. Ганнибал подавил соблазнительные нотки в голосе, пытавшиеся прорваться перед лицом такой сокрушительной красоты, и вместо этого использовал ровный, но дружелюбный голос: — Здравствуйте, доктор Грэм. Доктор Грэм скользнул взглядом к галстуку Ганнибала, а затем опустил на его колено. Он ничего не сказал, но угол наклона торса выдавал его. Он хотел знать, почему Ганнибал здесь. — Меня зовут доктор Лектер. Я пришел не для интервью, а для беседы. Я не ваш врач, и вы не мой пациент. Хотя не стану утверждать, что не заинтересован в вашем психоанализе, потому как это было бы ложью, но я анализирую без скрытых мотивов. Я не могу отключить свое наблюдение так же, как и вы свое. На этот раз доктор Грэм резко поднял глаза, почти встретившись со взглядом Ганнибала, но не совсем. Отсутствие зрительного контакта было хорошим знаком. Откровенным признаком, подтверждающим теорию о чистой эмпатии. Доктор Грэм не хотел понимать людей так хорошо, как он понимал. Более того — он не ожидал никакого понимания в ответ. — Если условия приемлемы для вас, я бы хотел продолжить. Могу я звать вас Уиллом? Взглядом доктор Грэм скользнул вниз: пробежался по торсу Ганнибала, коснулся его ног и мягко остановился на кончике ботинка. Секунду спустя снова поднял взгляд: проскочил мимо глаз Ганнибала и задержался на его волосах. Минута прошла в тишине. Две. Прямо перед отметкой в три минуты он опустил подбородок — всего на полдюйма — в знак согласия. Ганнибал едва не замурлыкал: — Очень хорошо. Спасибо, Уилл. Пальцы Уилла замерли. Зрачки расширились, хотя было неясно — от похвалы или от использования его имени. Едва нахмуренные брови подсказали Ганнибалу, что Уилл и сам не понимал причины своей реакции. Ганнибал с нетерпением ждал момента, чтобы исследовать эту аномалию с ним вместе. — Доктор Лектер проделал долгий путь, чтобы увидеть тебя, Уилл, — вызывающий, надменно-самоуверенный голос доктора Чилтона ворвался в их хрупкую, тонкую, словно паутинка, связь, разрушив ее. — А ты даже не скажешь «здравствуйте»? Гнев ледяной волной прокатился по груди Ганнибала, когда он резко повернул голову к доктору Чилтону. Поистине ошеломляло, сколько грехов он совершил двумя простыми предложениями. Во-первых, без приглашения вторгся в разговор Ганнибала. Во-вторых, использовал имя Уилла — не спросив и не заслужив. Но самое большое преступление заключалось в том, как Уилл оскалил зубы, вспомнив, где именно находится. Он откинул голову назад, на спинку кресла. Смежил веки. Хотя он и близко не был так расслаблен, как до их прихода — что означало, что он еще не ушел в свою версию Дворца Разума — все равно было ясно, что он считал их беседу оконченной. Весь прогресс, достигнутый Ганнибалом, был похоронен. Доктор Чилтон, в упор не замечая нанесенного ущерба, продолжал трепаться без умолку: — Да вы не вешайте нос, доктор Лектер. Он всегда такой. Высокомерный в своем молчании и считающий себя выше нас и всей нашей деятельности. Прямо-таки классический нарцисс. Уилл фыркнул — его мнение об анализе Чилтона, видимо, совпадало с мнением Ганнибала. Ганнибал вернул внимание к Уиллу, отметив сутулость плеч и напряжение в ногах. Язык его тела было не прочесть: поза оставалась закрытой. Защитной. Оборонительной. Это был не тот, кто возносит себя над «шелухой» — нет, это был человек, знающий, что ему придется пробираться сквозь всю эту грязь — не ради великой цели, а лишь чтобы выжить. Уилл привык, что его игнорируют, ставят неправильные диагнозы и слишком много используют. Возможно, идиотизм доктора Чилтона еще мог пригодиться. Ганнибал перешел на низкий, доверительный тон, почти даже на шепот: — Это правда, Уилл? Доктор Чилтон увидел тебя настоящего сквозь façade? Ты в самом деле настолько прост? Уилл, до этого постукивающий пальцами, сжал их и обкусанными ногтями впился в ткань комбинезона. Ганнибал удовлетворенно хмыкнул: — Я так и думал. — Вы о нем слишком высокого мнения. Он — умный психопат, способный имитировать гипер-эмпатию. Но не более того. Не позволяйте его репутации вас одурачить, — доктор Чилтон повернулся к Уиллу. — Если, конечно, вы не хотите это опровергнуть, мистер Грэм? Опровергнуть свой статус нарцисса. Опровергнуть свое амплуа Чесапикского Потрошителя. Опровергнуть свое отношение ко мне. А вы могли бы — стоит только заговорить, — доктор Чилтон снова повернулся к Ганнибалу, не дав Уиллу времени ответить. — Полагаю, вам неизвестна причина обета молчания мистера Грэма? Позвольте прояснить. Это своего рода игра, рожденная из уважения к моей профессиональной компетентности. Он знает, что, если заговорит со мной, я его за неделю разгадаю. Все его секреты — вся эта аура таинственности и интриги — исчезнут. Он не открывает рта, потому что боится меня. Знает, что встретил равного. Уилл чуть приоткрыл глаза — ровно настолько, чтобы взглянуть на Ганнибала из-под густых темных ресниц. В его взгляде буквально читалось: «ты тоже это слышишь, правда?» Ганнибал едва заметно повел плечами, всего на четверть дюйма: «Слышу». Уилл снова закрыл глаза, теперь спокойнее. Доктор Чилтон нахмурился, вернув внимание к Уиллу: — Ну да, немудрено, что доктор Блум не вернулась сама, а прислала доктора Лектера вас проведать. Еще один сожженный мост, а, мистер Грэм? Уилл открыл глаза, уставившись в потолок. Его тело напряглось, но не в той оборонительной, злой манере, к которой он обычно был склонен по природе. Это напряжение было мягким. Почти обеспокоенным. Уилл перестал отбивать бессмысленный ритм по ноге и вместо этого поднял руку, почти изящно убрав кудри за ухо. Интерес, вспыхивавший в груди Ганнибала, взорвался ослепительными, навязчивыми фейерверками одержимости. Чистая эмпатия не только не была ошибочным диагнозом — она оказалась еще более захватывающей, чем Ганнибал представлял. В этом жесте с волосами Уилл был больше Аланой, чем собой. Вдохни Ганнибал поглубже, он почти услышал бы искусственный аромат ромашек. Только вот вряд ли Уилл пользовался хорошенькими цветочными ароматами, правда ведь? А если и пользовался, то редко. Уж точно не с целью привлечь подходящего партнера. Нет, Уилл казался Ганнибалу минималистом. Какой бы аромат он ни носил, он был бы выбран из соображений удобства. Сейчас от него в основном пахло тюремным мылом. Но что скрывалось под ним? Без всей этой химии — какой будет его кожа, мускусной или сладкой? А когда он окажется на свободе, вне клетки доктора Чилтона? Будет ли он пользоваться одеколоном? Лосьоном после бритья? Если да, вряд ли лосьон будет каким-то дорогим. Скорее каким-нибудь из тех с кораблем на флаконе. Ганнибалу нужно будет узнать естественный запах тела Уилла, прежде чем рекомендовать подходящий одеколон, хотя есть определенная прелесть в том, чтобы просто побрызгать его своим собственным. Своего рода метка — чтобы отпугнуть нежелательных лиц. Доктор Чилтон, совершенно не подозревая об открытиях Ганнибала, продолжал: — Смиритесь, мистер Грэм. Я единственный, кто готов терпеть вас в долгосрочной перспективе. Никому нет дела до вас или вашей мнимой невиновности. Никто не хочет играть в ваши игры, будь то вынужденное молчание или фальшивая эмпатия. Вы — ничто, — доктор Чилтон наклонился вперед, жадно впитывая (бесспорно потрясающую) боль, мелькнувшую на лице Уилла. — Но все необязательно должно быть так. Поговорите со мной. Позвольте мне рассказать вашу историю. Я напишу книгу — вашу книгу — об убийствах Чесапикского Потрошителя, и вы войдете в историю как выдающаяся, блистательная звезда. Разве не заманчиво, мистер Грэм? И все, что вам нужно сделать, — это открыть рот. Вы можете начать с малого. Односложные ответы, чтобы аудитория знала, что вы были непокорны до конца. Просто расскажите мне, что вы чувствовали, когда убивали их. Или как выбирали жертв. Кто довел вас до безумия — мать или отец? Или, может, начните с более свежих событий. Как вам здесь? Здешний персонал? Я? Поза Уилла резко изменилась: загнанный в угол зверь плавно превратился в хищника. Сев, он выпрямил спину, собранный и готовый, но расслабленный. Властный. С непоколебимой уверенностью человека, рожденного в роскоши. Он небрежно поднял голову, будто они были у него в гостях и тратили его время, а не наоборот, и, полностью проигнорировав доктора Чилтона, уставился на Ганнибала. Прямо в глаза. Сердце Ганнибала забилось быстрее, когда он узнал холодное равнодушие, пригвоздившее его к креслу. Эта версия Уилла не чувствовала ни гнева, ни боли от слов доктора Чилтона. Ведь зачем ему было обращать внимание, если доктор Чилтон был не более чем скотом у его ног? Свиньей на убой. Эти глаза — ровно такие же, как у самого Ганнибала перед тем, как он просил визитку. Это были глаза Чесапикского Потрошителя, разоблаченные и обнаженные, выставленные напоказ. И именно в тот момент, увидев у Уилла взгляд Потрошителя, Ганнибал впервые в жизни почувствовал, что его видят. И это ощущение — что его видят и знают, вызывало зависимость. Пища богов, амброзия высшего качества просочилась в легкие Ганнибала, растеклась ядом по венам. Он хотел больше. Больше этого взгляда, больше этого чувства, больше Уилла. Больше, больше, больше. Чтобы на него смотрели не только во тьме, с его низменными желаниями на виду, но и в мягком свете дня. Чтобы его полностью понимало это воплощение совершенства. О, на что бы он ни пошел ради этого. Прежде чем Ганнибал успел развить мысль, Уилл (восхитительный, великодушный Уилл) открыл рот. Он сказал одно-единственное слово, произнес голосом, хриплым от долгого молчания: — Грубо. И вот так просто его обет молчания был нарушен. Полтора года добровольного отчуждения были разрушены без иной причины, кроме как поддеть высокомерного доктора Чилтона с его развязанным языком. Полтора года усилий — выброшены просто по прихоти. Ганнибал мог бы вздохнуть от восхищения, но момент был слишком краток, а людей кругом — слишком много. Уилл ушел в себя во мгновение ока. Губы с аркой Купидона изогнулись, когда он принял прежнюю оборонительную позу. Он опустил плечи еще ниже, выдавая истощение, и, несмотря на возбужденную болтовню доктора Чилтона, Ганнибал решил не давить дальше. Когда Уилл придет к нему — а Уилл придет — он будет в поисках единения. Ему понадобится место, где можно без страха отдохнуть. Убежище, где он сможет Стать. И Ганнибал предоставит ему это место. ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀

(✶ p a r a g o n ✶)

⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀ Покидая клинику, Ганнибал попросил Мэттью Брауна написать свои контакты на обороте визитки доктора Чилтона. Хотя мистер Браун и не был сам по себе грубым, то, как он пялился на Уилла, было неприемлемо. Не то чтобы Ганнибал не понимал этой очарованности. Уилл был не чем иным, как божеством, и уличные оборванцы вроде Мэттью Брауна должны были хвататься за любую возможность прикоснуться к любой красоте. Как голодный дворняга, смотрящий через окно на теплый камин и сытную еду, мистер Браун понимал, что Уилл Грэм мог бы сделать его цельным. Но также он знал (должен был знать на каком-то инстинктивном уровне), что Уилл — роскошь, не предназначенная для его грязных, неуклюжих пальцев, что такую роскошь нельзя пачкать и оставлять следы. Уилл был создан для поклонения, создан, чтобы его боготворили. Чтобы о нем заботился и баловал преданный поклонник, готовый слизывать кровь недостойных с его плоти. Максимум же, на что был способен мистер Браун — это подлая ежедневная борьба за жалкие крохи с улиц. А этого Ганнибал позволить не мог. Он допускал, что, если бы мистер Браун довольствовался созерцанием издалека, все могло бы сложиться иначе. Даже Ганнибал был не в силах убить каждого, кто бросит на Уилла похотливый взгляд. (Да и не хотел бы. Уилл едва двигался во время их встречи, но Ганнибал уже понял, что его мальчик — сама чувственность. Он и не ждал, что люди будут игнорировать сексуальную притягательность Уилла, так же как не мог просить художника пройти мимо Лувра). К несчастью для мистера Брауна, Ганнибал распознал желание — алчность — в его томных взглядах. Ему никогда не хватит просто смотреть издали. Он захочет прикоснуться, протянуть руки, и у Ганнибала не останется выбора, кроме как отсечь их по запястья. Ганнибал закрыл глаза, смакуя эту мысль. В другой раз. Сейчас главным для него было вытащить Уилла из Балтиморской клиники, увезти подальше от доктора Чилтона и мистера Брауна и погрузить в свою повседневную жизнь. Не невозможная задача, учитывая обстоятельства, но требующая времени. И первый шаг к его цели — к его Уиллу — лежал через Джека Кроуфорда. Агент Кроуфорд даже не поднял головы, когда Ганнибал вошел в его кабинет, слишком погруженный в одну из многочисленных папок с делами, разбросанных по столу. В офисе стоял запах химикатов (мазей, химиотерапии, дорогого парфюма, дешевого одеколона), и Ганнибал без лишних вопросов понял, что горячо любимая жена агента Кроуфорда больна раком на поздней стадии. Агент Кроуфорд игнорировал Ганнибала еще сорок пять секунд. За это время Ганнибал выяснил, что он проводит на работе больше времени, чем следовало бы при диагнозе его жены. Судя по затхлому запашку еды и множеству разбросанных меню на вынос, было ясно, что многие приемы пищи происходили прямо в кабинете. Также Ганнибал понял, что поимка Чесапикского Потрошителя стала венцом его карьеры: вырезка из газеты с приговором Уилла висела в рамке прямо по центру среди дипломов, сертификатов и наград. Именно новости о Чесапикском Потрошителе в сочетании с именем Аланы обеспечили Ганнибалу эту срочную встречу. Твердый, усталый взгляд карих глаз поймал взгляд Ганнибала. — Доктор Лектер. Вы хотели меня видеть? Ганнибал протянул руку: — Пожалуйста, зовите меня Ганнибалом. Агент Кроуфорд потянулся через заваленный бумагами стол, чтобы пожать ему руку. Его хватка была крепкой и профессиональной. Он встряхнул руку дважды, а затем откинулся на спинку кресла, сказав: — Тогда зовите меня Джеком. Чем могу помочь? — Полагаю, немногим. Я пришел лишь сообщить, что сегодня утром навестил доктора Уилла Грэма. Джек сжал массивную ладонь в кулак так, что темная кожа на костяшках побелела. Голос он опустил до низкого рыка: — Ну и? — И я считаю его невиновным. На лице Джека пронеслась целая буря эмоций. Шок. Недоверие. Гнев. Страх. Отрицание. Сомнение. Снова гнев. В итоге он остановился на гневе и взревел: — Что за херь вы вообще несете? Ганнибал сохранил нейтральное выражение лица и профессиональный тон: — По просьбе Аланы сегодня я встретился с ним. В нем нет ни единой черты личности Чесапикского Потрошителя, и, как профессионал, я утверждаю, что он не тот, кем его считает общество. — Ну и откуда же вы взяли анализ его личности, доктор? Уилл не разговаривал больше года. — Сегодня он заговорил. Больше сомнений. Отрицание. Снова гнев. Гнев, гнев, гнев. — Что он сказал? — Что доктор Чилтон груб. Джек ждал продолжения. Ганнибал не дрогнув выдержал его взгляд, молча бросая вызов, мол, давай, осмелься рявкнуть мне приказ снова, как одной из своих покорных пешек. Джек первым отвел взгляд: — Что-нибудь еще? — Нет. С губ у него сорвался поток проклятий. Он хлопнул ладонью по папке, которую изучал. — У меня нет на это времени. Уилл Грэм — Чесапикский Потрошитель, а у меня на столе дела еще дюжины действующих серийников. Я не собираюсь пересматривать дело Потрошителя только потому, что Чилтон грубый. — Не потому что Чилтон грубый. Потому что Уилл Грэм невиновен. В гневе Джека появилась трещина, обнажив сладкий, уязвимый страх. А затем гнев спрятал страх обратно — захлопнул, как медвежий капкан. — Благодарю за беспокойство, доктор, но я очень занят. Уверен, вы найдете выход сами. Ганнибал кивнул, легко соглашаясь. Пожелал Джеку хорошего дня. Из-за этого разговора они бы не открыли дело Потрошителя снова — Ганнибал, впрочем, этого и не ждал. Цель встречи была не в том, чтобы сорвать плод, а в том, чтобы посадить семя. Теперь, когда следующая жертва Потрошителя явит себя миру, первой мыслью Джека станет не подражатель, а этот самый разговор. Ганнибал сжал губы в подобие улыбки и сел в машину. Он отправился к Джеку сразу после клиники не только чтобы придать вес заявлению о невиновности Уилла, но и потому что был человеком, любящим приберегать сладкое напоследок. Завершение дня в кабинете Джека оставило бы кислый привкус на корне языка. А вот завершение дня в доме Уилла? Чувство предвкушения ровной пульсацией стучало в груди на протяжении всего часа в пути. В конце подъездной дорожки Ганнибала встретили сломанные ворота, потрепанный старый седан и обветшавший дом. Вандалы и бунтующая молодежь оставили здесь свои следы: выцветшая красная и черная краска испещрила все доступные поверхности оскорбительными надписями на постаревшем дереве. «Убийца». «Каннибал». «Псих». «Больной». «Урод». Все эти оскорбления, предназначенные Потрошителю, были направлены в невиновного. Входная дверь оказалась незапертой; щепки вокруг защелки и планки свидетельствовали, что в дом просто вломились — без лишних церемоний. Легкий толчок двумя пальцами — дверь открылась. Внутри дом оказался в еще более плачевном состоянии, чем снаружи. Стены сплошь покрывали граффити и неумелые каракули. На деревянном полу выжгли сатанинские символы. Мусор валялся повсюду. Красные пластиковые стаканчики, смятые банки и пустые бутылки. Экскременты и шерсть. Ганнибал поморщился от запаха этого места — в основном несло застоявшимся алкоголем и мочой — а затем направился налево. Если бы не прогнивший матрац в дальнем углу, можно было бы принять это помещение за гостиную. В итоге он решил, что здесь была либо спальня, либо комната для всего на свете. Учитывая эмпатию Уилла, его профессиональный опыт и детство, ему, наверное, было очень важно иметь хороший обзор. Ганнибал не спеша исследовал комнату, фиксируя все, что мог, об Уилле Грэме. Матрац был старым, испачканным дождевой водой и телесными жидкостями. На нем лежали разве что простыня и тонкое одеяло. Уилл, судя по всему, во сне легко перегревался. Диван, стоявший перпендикулярно кровати, пребывал не в лучшем состоянии: его некогда бежевая обивка теперь была безвозвратно порвана и запачкана. В дымоходе над камином зияла дыра — от кувалды, возможно. Остатки станка для изготовления рыболовных приманок валялись на столе под окном, а два незаконченных лодочных мотора ржавели на полу. Уилл был тружеником, как Ганнибал и предполагал. А еще, что неожиданно, он оказался музыкантом. Слева от камина стояло старое пианино, а скамья располагалась так, чтобы Уилл мог чувствовать тепло огня за спиной во время игры. Судя по состоянию остальной комнаты, инструмент наверняка был расстроен. Возможно, даже поврежден так, что починить будет невозможно. К счастью, у Ганнибала дома стоял рояль, которым он был более чем готов поделиться. С точки зрения искусства и личных безделушек, комната была пуста. Вместо того чтобы уделять место эстетическим удовольствиям, Уилл собирал книги. Полки за полками, забитые до отказа. В основном книги были испорчены — то ли погодой, то ли непрошеными гостями — но те немногие, что уцелели, явно были зачитаны до дыр. Ганнибал отметил те, что выглядели прочитанными бесчисленное количество раз, чтобы ознакомиться с ними самому. На одной из верхних полок лежала стопка распечатанных статей, и Ганнибалу хватило одного взгляда на резкий, размашистый почерк на полях, чтобы сунуть их под мышку и взять с собой. Кухня не впечатляла: парочка собачьих мисок на полу и почти полное отсутствие кухонной утвари. Очевидно, заботе о самом себе Уилл предпочитал заботу о собаках. Верхний этаж был гораздо более практичен, чем остальная часть дома, и большинство комнат пустовали. Единственным признаком, что наверху вообще кто-то жил, оказался шкаф Уилла — да и тот сомнительный. В отличие от постоянно расширяющегося гардероба Ганнибала, у Уилла выбор одежды был скудным. На полу валялись несколько смятых пар джинсов. На разномастных пластиковых вешалках болтались шесть рубашек с длинными рукавами. На полке над ними лежала стопка пропотевших маек. Боксеры ютились у стены рядом с майками — старые и потрепанные настолько, что до дыр протерлись у поясов. Все это было бы жалким зрелищем даже до заключения Уилла, но два прошедших года явно не пошли гардеробу на пользу. Ткань, покрытую плесенью, уже изъела моль. Едва ли такую одежду теперь вообще можно носить. Ганнибал ни к чему не прикасался, но отметил тип вещей, который Уилл предпочитал. До зимы оставалось всего каких-то три месяца, и Ганнибал не собирался позволить этим лохмотьям стать единственной защитой Уилла от переохлаждения. Последней остановкой в доме была ванная комната. Практически пустая, за исключением, разве что, бутылки дешевого шампуня, куска мыла, полотенца, бритвы и флакона одеколона с (ожидаемым) кораблем на этикетке. Ганнибал выбросил одеколон в мусор на выходе. Он направился к сараю во дворе. Хотя и это строение не избежало оскорбительных надписей, замок на двери остался нетронутым. В груди Ганнибала вспыхнуло жгучее, голодное желание увидеть место, созданное Уиллом, не оскверненное свиньями. Он вскрыл замок за секунды и ворвался внутрь. Первым делом в нос ударили очевидные запахи: персть, пылевые клещи, машинное масло, древесная стружка и ржавчина. Но под ними, едва уловимо даже для Ганнибала, таилось нечто более сладкое. Солнечный свет и теплый дождь вперемешку с кофе и свежими травами. Совершенство. Ганнибал вдохнул глубже, представив, как прижимается носом к шее Уилла, вдыхая его аромат. Он разлил этот запах по хрустальным флаконам и бережно поставил на полку в комнате Дворца Разума, предназначенной исключительно для Уилла. Сам сарай был ничем не примечателен, разве что слегка захламлен. Столярные инструменты — ручные пилы, шлифовальные машины, небольшая ленточная пила и рубанок — лежали в левом дальнем углу, ненавязчиво демонстрируя таланты Уилла. Несколько открытых ящиков с инструментами стояли на полу, и вместе с разбросанными вокруг них инструментами они образовывали круг у того места, где Уилл, должно быть, обычно сидел и работал. Среднего размера печь и запасной генератор справа визуально скрадывали помещение. Однако больше всего Ганнибала заинтересовали мешок цементной смеси и стопка кирпичей у двери. Они наводили на мысль, что дыра в дымоходе существовала еще до прихода вандалов. Ганнибал вышел из сарая, заперев за собой дверь. Хотя дом и не дал заглянуть в личную жизнь Уилла так, как того хотелось Ганнибалу, приезд все равно не стал бесполезной тратой времени. Теперь Ганнибал знал, какую комнату в собственном доме ему предстоит переделать в соответствии со вкусами Уилла. Также у него сложилось представление об увлечениях Уилла, хотя для понимания деталей всего, что ему понадобится, чтобы получать удовольствие, понадобится больше изучения. Он сел в Бентли, положив статьи с пометками Уилла на пассажирское сиденье, и задумался о том дне, когда ему больше не придется красть, чтобы получить доступ к мыслям Уилла. О дне, когда Уилл будет говорить свободно, без стены из стекла между ними и без свиней, отвлекающих его внимание. О дне, когда Уилл по-настоящему, от и до будет принадлежать ему. Скоро.