Paragon : [ совершенство ]

Ганнибал взял карандаш каштанового цвета и добавил несколько изящных кудрей Уиллу на рисунке. Мизинцем он мягко растушевал переход коричневых оттенков у основания загривка, а затем снова сменил карандаш. До прихода настоящего Уилла оставалось двадцать минут — он должен был присоединиться для очередной их «сессии». У Ганнибала по венам разлилось пульсирующее предвкушение от одной только мысли об этом. От мысли об Уилле, с этими его полными слез глазами, смотрящими в совершенном изумлении на подарок, который Ганнибал для него оставил. Об Уилле, таком доверчивом, когда он признался, что мог бы давно уже схватить его за хвост, просто взглянув на старую фотографию. (Ганнибал тогда задумался о необходимости обездвижить Уилла и быстренько уехать с ним в страну без экстрадиции, чтобы продолжить ухаживания там, но Уилл уже был на шаг впереди. Он защищал Потрошителя). Ганнибал пообещал себе, что однажды обязательно покажет Уиллу Флоренцию. Он проведет его к церкви, где сотворил свое первое публичное произведение искусства, а потом займется с ним любовью на той самой скамье, где пригвоздил свинью и даровал ей крылья. Он будет баловать Уилла всеми мыслимыми и немыслимыми способами и никогда не позволит мальчику хоть пальцем пошевелить, чтобы сделать что-то самому. Он будет покупать ему подарки из каждой витрины и исполнять каждое его желание при первом же намеке. Они будут безудержно трахаться, а в перерывах Ганнибал будет окунать спелую клубнику в нежный шоколад, чтобы кормить Уилла с рук, окрашивая его прекрасные губы в алый, лишь чтобы затем сцеловывать сладкий сок и начинать все заново, вознося Уилла на вершины наслаждения и оставляя его там днями напролет. Ганнибал перестал рисовать, закрыв альбом и смежив веки, наслаждаясь этим их воображаемым отдыхом. Образ распутного Уилла во Флоренции застыл внутри кристалла, который Ганнибал повесил на люстру во Дворце Разума, в том самом крыле, отведенном Уиллу. Рядом с этой фантазией висело воспоминание о прошлой ночи — о том, как Уилл сидел, уставившись на собственные колени, всем телом напряженный в тревожном ожидании вердикта Ганнибала, пока рассказывал, что знал о Потрошителе. И, ох, каким же сладостным было это зрелище. Уилл, настолько открытый и уязвимый — настолько не осознающий правды — пробуждал в Ганнибале хищные инстинкты с ужасающей силой. Он погладил кристалл с воспоминанием, обожая и восхищаясь видом Уилла, напрягшего спину в страхе быть отвергнутым. Этот вид заставлял Ганнибала жаждать воплотить эти страхи в жизнь. Разрушить это ангельское проявление веры и доверия одним ударом, раскрыв все. Он бы сначала усыпил Уилла, накачав препаратами, чтобы избежать необходимости причинять вред его драгоценному телу в драке, а затем привязал бы его к кровати (или скамье, или качелям для секса) в подвале и наблюдал, как он рассыпается. Поначалу Уилл, конечно, сопротивлялся бы и шипел, причем весьма долго. Он был бы настолько поглощен страхом и предательством, что даже не рассматривал бы вариант просто сдаться. Но тьма и изоляция — сенсорная депривация — могут сломать даже сильнейших людей. Со временем у Уилла не осталось бы выбора, кроме как искать утешения в Ганнибале, потому что больше не осталось бы Ничего и Никого. Ганнибал стал бы для него источником еды, воды и ласки. Стал бы стимуляцией — и умственной, и физической. И в конце концов Уилл начал бы жаждать его так же, как Ганнибал жаждал его. Единственный минус заключался в том, что подобные прямые методы ломали не только дух, а Ганнибал хотел сохранить разум Уилла нетронутым. Слегка разочарованный, он вздохнул через нос. Возможно, в другой жизни. Или, возможно, когда они станут ближе — в ролевой игре. Он покатал эту идею на языке, потратив лишь несколько секунд, чтобы понять: на вкус она ему нравится. Такой исход был бы не похож на поездку во Флоренцию, но ведь все равно был бы своего рода отпуском. Проведенном дома, с Уиллом, связанным и распростертым для услады взора Ганнибала. У него не было бы никакой самостоятельности — он даже не смог бы сходить в туалет без помощи — и его единственным предназначением было бы давать Ганнибалу пользоваться собой, когда и как ему заблагорассудится. Бесконечные дни, проведенные только вдвоем. Лишь они и никого больше. Ганнибал уловил знакомый шлейф кофе, солнца, дождя и трав за мгновение до того, как Уилл открыл дверь и вошел без стука. Он отложил размышления на потом, оставив альбом на столе, когда поднялся. Уилл, словно догадавшись о его предыдущих сладострастных мыслях, покраснел. Как любопытно. — Добрый вечер, Уилл. Как ты? Как только Ганнибал заговорил, Уилл покраснел еще гуще. Он пробурчал что-то невнятное (наверное, свое «нормально»), затем вытянул руки — так же напряженно, как в первый раз, когда Ганнибал помогал ему снять пальто. Он напрягся еще сильнее, когда их пальцы соприкоснулись. Все любопытнее и любопытнее. Ганнибал повесил его пальто и шапку, а потом вернулся на свое собственное место. Уилл, вместо того чтобы расхаживать по комнате, как обычно, направился прямиком к креслу напротив Ганнибала. Он провел ладонями по джинсам, взад-вперед, над коленями. То, как он уставился направо, в сторону клавесина, говорило: он, надо полагать, даже не осознает этот свой жест. Почувствовав, что этот прием будет отличаться от предыдущих, Ганнибал решил начать первым и не ждать, пока Уилл соберется с мыслями. — Ты выглядишь напряженным, Уилл. Уилл сгорбился. Скользнул обкусанными ногтями по джинсам. — Не особо. Не больше обычного. Уход от темы. Самоуничижение. Попытка направить Ганнибала по пути размышлений о том, каков он обычно, вместо исследования его текущего состояния. Ганнибал отступил. — Это как-то связано с работой? Уилл опустил подбородок и отвернулся. Покачал головой. Правда. Ганнибал сделал паузу. Подождал, пока Уилл расслабится. — Это связано со мной? Уилл резко поднял взгляд к плечу Ганнибала — в ужасе и недоверии — прежде чем решительно снова уставиться в пол. — Нет. Ложь. Ганнибал, заинтересованный как никогда, добавил в голос нотку обеспокоенности, когда сказал: — Уилл, если я каким-то образом заставил тебя чувствовать себя некомфортно… — Нет! Господи, нет. Ничего такого. Снова правда. Тем не менее, Ганнибал вплел тонкую нить неуверенности в микровыражения своей мимики (достаточно тонкую, чтобы остальные не заметили, но для эмпата вроде Уилла — практически сигнальную ракету в ночи) и сказал: — Если Алана все же была права, умоляю тебя: пожалуйста, скажи мне. — Она не была права. Мне просто… приснился сон. Вот и все. Уилл произнес слово «сон» с таким ужасом и стыдом, будто хотел, чтобы его вообще не существовало. Ганнибал склонил голову. Хотя он понимал, что сон был подлинной сутью проблемы, он добавил в тон капельку сомнения, когда спросил: — Сон? — Ну да. Сон, — Уилл перестал бороться, ссутулившись в кресле с опущенной головой. — Но ничего такого. Я просто опять какие-то глупости несу. — Ты расскажешь мне о нем? Уилл поднял взгляд, настороженно сосредоточившись на скуле или ухе Ганнибала. — Не думаю, что ты захочешь услышать. Ганнибал определенно хотел услышать. Он наклонился вперед, расставив ноги и упершись локтями в колени. Язык его тела был открытым и нейтральным, выражение лица — заинтересованным и внимательным. — Пожалуйста. Уилл неуверенно поджал губы. Несмотря на явное нежелание, меньше чем через две минуты он вздохнул, нахмурив брови, и сдался: — Потом не говори, что я не предупреждал. Ганнибал моргнул, соглашаясь. — Как начинается сон, Уилл? Уилл замешкался. Вдохнул. Закрыл глаза. — Я в темной комнате, на коленях. Потрошитель там, — он снова открыл глаза. — Это правда обязательно? — Нет ничего обязательного. Это просто разговор. Проявление доверия и открытости между друзьями. Мы можем прекратить, если хочешь. Как и ожидалось, слово «друзья» подействовало на Уилла, мгновенно смягчив его отношение к расспросам. Он вздохнул, снова закрыв глаза. — Ладно. Хорошо. Темная комната. Колени. Потрошитель. — Где именно Потрошитель находится? — Здесь, — он вытянул руки перед собой, направив большие пальцы к потолку, а остальные согнув, будто обхватывая что-то невидимое. — Он стоит лицом ко мне. Я держу его за колени. Ганнибал сохранял молчание, позволяя Уиллу (поощряя его) погружаться глубже в свое невероятное воображение. Постепенно дыхание Уилла выровнялось. Плечи расслабились. Румянец исчез. Напряжение в выражении лица ушло. Когда большим пальцем правой руки он сделал круговое движение, лаская нечто невидимое, Ганнибал понял: Уилл больше не с ним. Он откинулся в кресле, и вся его напускная незаинтересованность исчезла. — Как он выглядит, Уилл? Уилл запрокинул голову, без сомнения глядя на Потрошителя в своем воображении. — На нем костюм. Черный. Гладкий. Идеальной посадки. Возможно, даже сшитый на заказ. Его лицо в тени, но у него большие ветвистые рога, а в волосах перья. Ганнибал моргнул, скользнув взглядом к статуэтке ворона-оленя, которую Уилл так любил трогать. Казалось, даже если Уилл пока еще не осознавал, как две половины Ганнибала соединяются в целое, его подсознание уже сделало этот шаг. Удивительный мальчик. — Что он делает? — Дело не в том, что делает он. А в том, что делаю я. — Что же делаешь ты? Уилл сжал пальцы, хватаясь за невидимую ткань брюк Потрошителя. — Я благодарю его. — Почему же? — Потому что я — это не я. Я — тот, ради кого он убивал, — туловищем он подался чуть вперед, а руками, держащими Потрошителя, скользнул вверх, лаская воображаемые бедра, прежде чем снова остановиться на коленях. Его голос был низким, хриплым от желания, когда он продолжил: — Я так благодарен, так переполнен признательностью, что не знаю, как ее выразить. Но я хочу. Я хочу, чтобы шаг за шагом он показал мне, как именно его благодарить. И он это знает, — Уилл снова наклонился вперед, лицом повернувшись так, чтобы провести кончиком носа по брюкам Потрошителя. При таком угле он должен был находиться прямо перед его членом. Ганнибал с ненасытной завистью упивался этим движением. Он бы отдал все, лишь бы увидеть то, что видел Уилл. Чтобы взглянуть на эту картину глазами той версии Потрошителя, что жила в голове Уилла, — Уилла, полностью осознающего, кто перед ним, и все равно так мило выпрашивающего его член. Уилл, опьяненный, продолжил: — Я вижу. Чувствую. Ощущаю запах. Он возбужден. Ганнибал сделал глубокий вдох. Представил все до мельчайших деталей, не отрывая глаз от Уилла. — Я вижу, как движется его рука. Он тянется ко мне: желает направлять меня, создать из меня то, что считает нужным, но в тот самый момент, когда почти касается… — Уилл поднял правую руку и чуть коснулся кудрей на затылке. — Он исчезает. И вот я в другой комнате, по-прежнему в темноте. Все еще на коленях. Только теперь ладонями я упираюсь в стену, и я такой твердый. Уилл раздвинул ноги и наклонился вперед, упираясь пальцами в невидимую стену. Он мягко покачивал бедрами, будто издеваясь над Ганнибалом: ведь он сидел в кресле, а не у него на коленях. — Я пытаюсь прикоснуться к себе, но вдруг у меня за спиной появляешься ты. Твой голос — едва слышный шепот — раздается прямо у моего уха. Ты знаешь: тебе не нужно применять силу, чтобы заставить меня слушаться. Ты говоришь: «руки на стену, Уилл». Уилл вздрогнул; сквозь джинсы отчетливо виднелись очертания его члена. У Ганнибала по спине пробежала дрожь, требуя большего. Но Уилл не продолжил: какая-то часть его разума точно осознавала табу, запретную природу их разговора и заставляла сдерживаться. Ганнибал же подтолкнул: — И что же дальше? Уилл сглотнул. Мягко выгнул спину. — Я слушаюсь. Как я могу не слушаться? Я упираюсь руками в стену, чувствуя, как ноет член, и жду. Жду, когда ты скажешь мне, что делать. Что ты хочешь, чтобы я сделал. Ганнибал с мрачным обожанием подался вперед: — И чего же я хочу, Уилл? Что я говорю? — Ты говоришь, что я кончу от звука твоего голоса или не кончу вообще. Слова прокатились по телу Ганнибала, запульсировав прямо у него в члене. Он покачал бедрами, чтобы ослабить напряжение, буквально заставляя себя не затвердеть. Однако голос его остался совершенно ровным, когда он спросил: — И ты кончил? Мои слова довели тебя до оргазма? Уилл уронил руки на колени, скрестив предплечья на бедрах, обрамляя идеальную выпуклость его члена. Его лицо исказилось: пристыженное. Влюбленное. Восхищенное. — Да. Грудь Ганнибала переполнила гордость. Он снова подумал о результатах анализа Уилла на ЗППП (абсолютно чистых, как он и ожидал; сладкий, девственный мальчик) и похвалил себя за предусмотрительность. Необходимость сдерживаться хотя бы мгновение после того, как Уилл даст согласие, стала бы настоящей пыткой. Уилл резко открыл глаза, сразу же сосредоточившись на нагрудном платке Ганнибала. Он снова пришел в себя и зарделся с новой силой, когда осознал, что именно рассказал. Восхитительно. — О боже. Прости. Не знаю даже, почему ты мне приснился. Особенно… в таком плане. Я не думал… Я не… Не думаю о тебе в таком ключе. Обычно нет. Клянусь. Его голос звучал тревожно и виновато. Он ужасно боялся, что Ганнибал отстранится, назовет его ущербным или испорченным. Если бы только он мог видеть мысли в голове Ганнибала — что Ганнибал жаждал сделать с ним здесь и сейчас — то понял бы: его фантазии совершенно невинны. Ну что за очаровательный мальчик. Ганнибал улыбнулся, мягко ободряя его: — Честно, Уилл, я бы скорее удивился, если бы не приснился тебе. Уилл встрепенулся, ухватившись за эту мысль с отчаянной силой: — Правда? — Конечно. Сексуальные темы, особенно столь интимные, как те, что ты описал, требуют определенной степени доверия к партнеру. Я ошибаюсь, предполагая, что я — тот, кому ты доверяешь больше всего в жизни? Уилл быстро покачал головой, отчего его кудри подпрыгнули: — Нет, ты прав. Никто даже близко не стоит. Ганнибал улыбнулся чуть шире: — Вот видишь. И твое подсознание уловило это. Когда твоя эмпатия поместила тебя в ту ситуацию с Потрошителем, подсознание, чувствуя угрозу и теряя опору, заменило его мной. Уилл взглянул на Ганнибала из-под темных ресниц. С надеждой. Почти застенчиво. — Тебя это правда не беспокоит? — Нисколько. Ты мой самый близкий и дорогой друг, Уилл. Я нахожу тебя прекрасным и никак иначе. Уилл снова залился мягким, нежным румянцем. Он так изголодался по положительному вниманию — по ласке и уверенности — что даже его обычный инстинкт отстраняться и принижать себя исчез. Он кивнул, почти застенчиво соглашаясь, и посмотрел на Ганнибала потемневшими, полными благодарности глазами. От столь очаровательной реакции Ганнибалу захотелось целовать его шею и шептать сладкие глупости на всех возможных языках. Но он ограничился вопросом: — А это нормально для тебя — так сильно сопереживать объекту влечения убийцы? — Нормально? Нет. Но вообще-то тут все ненормально. — И какие ты испытывал чувства, питая столь сильные положительные эмоции к Потрошителю, если учесть, что он с тобой сделал? Благодаря такому повороту в теме разговора Уилл вернулся в зону комфорта, что, в свою очередь, помогло легче ощущать только что пережитый ими интимный момент. Уилл расслабился, уперев локоть в подлокотник и положив щеку на кулак. — Ты стал бы винить льва за убийство антилопы? Не Потрошитель должен был следить, чтобы поймали нужного человека. — Ты — антилопа в этой метафоре? Если да, то, по-моему, ты сильно себя принизил. — Скажи это мне из прошлого, который знал, что все друзья подозревают его в убийстве, и глупо полагал, что невиновность еще что-то значит. Знал бы я тогда то, что знаю теперь, — не стал бы ждать и не дал судебной системе все это натворить. Я бы сбежал. Ганнибал сначала распрямил ноги, а затем скрестил их, положив лодыжку на колено: — Если бы ты сбежал, то никогда не вернул бы себе доброе имя. Уилл пренебрежительно пожал плечами: — Как я уже сказал, доктор Лектер, в тюрьме мне было несладко. Под кожей пульсировало желание давить, копать до тех пор, пока он не узнает точно, что так сильно травмировало Уилла. Но Ганнибал проигнорировал этот порыв. Он узнает об Уилле все, когда придет время. А пока придется довольствоваться процессом: медленно вскрывать его, разбирая мышца за мышцей, кость за костью. (В идеале — препарировать его так ласково и искусно, что Уилл сам будет держать свои раздвинутые ребра, пока Ганнибал исследует его изнутри). Что, разумеется, означало необходимость поощрять прогресс Уилла и укреплять его сознательные и подсознательные ассоциации приятных переживаний с Ганнибалом. Как сейчас, например. Трудно ведь делиться чем-то настолько личным — особенно для такого человека, как Уилл. Так что он заслуживал награды. Ганнибал поднялся с кресла, ощущая на себе любопытный взгляд Уилла, и достал из ящичка стола коробку среднего размера, обернутую простой крафт-бумагой и перевязанную бечевкой. Он протянул ее Уиллу без лишних церемоний, а затем снова уселся и откинулся на спинку кресла. Уилл осторожно держал коробку, искренне растерявшись и не зная, что делать дальше. — Что это? — Подарок. Уилл нахмурился в замешательстве: — За что? — Мне не нужен повод, Уилл. Я хотел купить тебе что-то, вот и купил. Уилл не отрывал взгляда голубых глаз от коробки, пока покусывал нижнюю губу. Он, без сомнения, хотел отказаться от подарка или как-то отплатить Ганнибалу, но они уже это обсуждали, и Уилл заведомо проиграл. Через несколько мгновений он опустил голову и прошептал: — Спасибо. — Всегда пожалуйста. Уилл поставил коробку на колени и снял обертку. Момент, когда он понял, что именно купил ему Ганнибал, было невозможно не заметить: от радости он распахнул глаза, а губы приоткрыл в сладком-сладком выдохе: — Ох, вау. Он поднял коробку и перебрался на пол, словно ребенок в рождественское утро. Он невероятно бережно доставал детали нового станка для изготовления приманок и тщательно изучал каждый предмет, прежде чем положить его к лежащему на полу станку. Только когда коробка опустела, Уилл, кажется, вспомнил о существовании Ганнибала. Он поднял голову и без колебаний встретился с ним взглядом: — Потрясающий станок, доктор Лектер. Как ты догадался? — На фотографиях твоего дома в «TattleCrime» на столе стоял сломанный вариант подобного устройства. Я заметил, что его уже нет, когда приходил, и предположил, что его уже не починить. Учитывая, что ты, скорее всего, по большей части питаешься именно благодаря рыбалке и источников развлечений у тебя немного, это показалось мне лучшим выбором. Если Уиллу и показалось странным, что Ганнибал столько понял по одной лишь фотографии, он не подал виду. Просто кивнул, не сводя с него глаз и продолжая жадно водить пальцами по увеличительному стеклу. По языку его тела было ясно, что он не знает, как действовать дальше. Что он не чувствует, будто сказанного «спасибо» достаточно, и боится, что, если не сделает больше, подарок у него отнимут. Ганнибал, намереваясь развеять эти страхи, присоединился к нему на полу. — Я изучил наборы для создания мушек и предметы, которые больше всего предпочитают эксперты, но почти не разбираюсь в самом ремесле. Не объяснишь, что это за детали? Хотя Уилл наверняка понимал, что Ганнибала мало интересует нахлыстовая рыбалка, возможность внести позитивный вклад была слишком заманчивой, чтобы ее упускать. Он принялся объяснять, что к чему в наборе: почему каждая деталь важна или, напротив, бесполезна, и как его личные предпочтения влияют на выбор. Он говорил со страстью — в каждом слове чувствовалась его любовь и к самому процессу создания приманок, и к рыбалке как таковой. Ганнибал мысленно отнес станок для изготовления приманок в категорию «вещей, о которых Уилл заботится» и поздравил себя с удачным выбором с первой же попытки. Потому что это и была лишь первая попытка. По мере того как он будет узнавать Уилла лучше, его подарки-ухаживания будут становиться все более индивидуальными и личными. Жизнь Уилла постепенно наполнится напоминаниями о нем, пока он не станет частью каждой его мысли и действия. Пока не останется ни единого места, куда Уилл мог бы направиться, не наткнувшись там на него. Словно мушка, укутанная паутиной — в уюте и безопасности — навечно. Совершенство. ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀

(✶ p a r a g o n ✶ )

⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀ Уилл чинил двигатель машины, которая будто просто не могла проработать и нескольких дней без очередной поломки, когда услышал скрип шин по подъездной дорожке. Его сердце — что было неловко — легонько екнуло при мысли, что это снова доктор Лектер (и что он сможет показать ему свои новые приманки), но разочарование быстро вернуло все на круги своя. Рядом с ним остановилась не Бентли доктора Лектера, а повидавшая виды старая Хонда. И из машины вышел не его друг, а Мэттью Браун. Уилл скривился и вернулся к двигателю. Хоть он и бранил свою машину за очередную поломку, может, нет худа без добра. По крайней мере, теперь у Мэттью не было повода проситься внутрь. И кто знает, может, холод покажется ему невыносимым, и он быстренько отчалит. (Или, может, умрет от переохлаждения. Уилла вполне устраивали оба варианта). — Доктор Грэм! Хорошо выглядишь, — он перестал шепелявить, заговорив тоном, который, видимо, должен был сойти за соблазнительный. Уилл закатил глаза. Он уж точно знал, что не выглядит хорошо. На нем были только джинсы и потрепанная рубашка с длинными рукавами, и он был весь в машинном масле (поэтому и не надел пальто, шапку и перчатки). Пальцы у него почти окоченели, а нос и уши болели от холода. — Чего ты хочешь, Мэттью? — Я хочу поговорить с тобой. Это реально было круто — ну, как ты заставил их тебя выпустить. Умно. — Я ничего не делал. Меня выпустили, потому что я невиновен. — Ну да. Конечно. Как же. Мы все невиновны, если свести все к самой сути. Просто животные, подчиняющиеся инстинктам. Уилл покачал головой. Он наслушался таких разговоров в лечебнице и знал, что его слова ничего не изменят. — Опять будешь говорить, что мы ястребы? — Не-а. Ты уже и так знаешь, что мы ястребы. Я пришел узнать, когда ты хочешь полетать. Уилл оторвался от замены зубчатого ремня и поднял глаза, стараясь не встретиться с Мэттью взглядом, а затем вернулся к работе. — Я не собираюсь убивать с тобой, Мэттью. — Это закон джунглей, доктор Грэм: убей или убьют тебя. Ты же не хочешь быть убитым, а? — Чего я не хочу, так это разговаривать с тобой. — Я рад, что ты снова говоришь. Соскучился уже по твоему голосу. Уилл поднял руку ровно на столько, чтобы показать средний палец. Мэттью ничуть не смутился: — Это «отъебись» или «уйди», потому что я тебя заебал? Потому что ты уже знаешь, что я точно тебя выебу. И тебе понравится. — Это «отъебись». В смысле «съебись с моего участка». — А то что? Вызовешь полицию? — Мэттью улыбнулся, будто пошутил — впрочем, это и впрямь было шуткой. — Я читал о тебе в «TattleCrime». Ты только и делал, что открыто убивал и подписывал трупы своим именем — и при этом все равно смог вернуться в ФБР? — он скептично, но гордо покачал головой. — Надеюсь, и я когда-нибудь достигну такого уровня. Лесть ради лести. Мэттью уже считал, что достиг подобного уровня — просто еще этого не доказал. К сожалению для него, Уилл реально был охренеть как невиновен, и лесть не произвела эффекта. — Я не Потрошитель. Никогда им не был. И никогда не буду. Будь добр, уходи. Мэттью облокотился о его машину. — Интересно, что мне нужно сделать, чтобы ты сказал правду. Может, если я втяну одного из твоих дружков? — он произнес слово «дружки» так, будто оно — дерьмо у него на подошве. — Ты с недавних пор много времени проводишь с этим, как его, доктором Лектером. Уверен, он тоже хотел бы услышать правду. Уилл резко поднял взгляд. Опасно. — Ты меня сталкеришь? — Ну как-то же нужно у тебя учиться. На мои звонки-то ты не отвечаешь. — У меня нет телефона. — Тогда позволь мне купить его тебе. Телефон — только для меня, чтобы мы могли говорить когда угодно. — Откажусь. Мэттью нахмурился: его гнев рвался наружу. — Не удивлюсь, если бы ты позволил доктору Лектеру купить тебе телефон. Как позволил купить тебе эти рыболовные штуки. Он, типа, твой богатенький папик или как? — Доктор Лектер, блять, не сталкерит меня, а от кого я принимаю подарки — никого ебать не должно. А теперь свали с моего участка, пока я не всадил тебе гайковерт в башку и не сказал, что это была самооборона. Мэттью оттолкнулся от машины, и к гневу добавилась тоска, когда он сказал: — Да-да, конечно. Я уйду. Но без телефона у тебя не будет способа узнать, где я. И, возможно, после того как я нанесу доктору Лектеру визит в его ебучем богатеньком особняке, ты пожалеешь, что не знал. Пожалеешь, что мы не объединились. — Не смей. — Не сметь что? Я просто сваливаю с твоего участка. Как ты просил. Уилл угрожающе шагнул вперед: — Не приближайся к нему, Мэттью. Мэттью пожал плечами, разыгрывая из себя ребенка: — Все, что с ним случится, на твоей совести. В конце концов, любой, кого защищает Потрошитель, должен быть в полной безопасности, — он вернулся к своей машине, слишком сильно распахнул дверцу и втиснулся внутрь. — Свидимся, доктор Грэм. А если хорошенько приглядишься — может, и сам меня заметишь, — он хлопнул дверью как раз, когда Уилл начал посылать его, и без промедления вырулил с дороги. Уилл сжал руки в кулаки — и от злости, и чтобы согреться. Он убеждал себя, что Мэттью блефует. Что этот высокомерный ублюдок еще не настолько уверен в себе, чтобы напасть на кого-то с таким статусом, как доктор Лектер. (Но на самом деле да, именно настолько уверенным в себе он и был). До его освобождения Мэттью не хватало самонадеянности, но с тех пор его подход в общении изменился. Он стал сильнее. Напористее. Мэттью не считал его равным себе, но разница была невелика. Где-то между его выходом из лечебницы и этим моментом Мэттью, должно быть, убил кого-то и избежал наказания. Возможно, даже несколько раз. Холодный страх сковал внутренности Уилла. Он снова выругался на машину, закончил менять ремень в рекордные сроки и едва вспомнил, что нужно забежать за зимней одеждой, прежде чем отправиться в офис доктора Лектера. Спустя час, проведенный в беспокойстве, он дернул запертую ручку двери и с опозданием осознал, что совершенно не знает расписания доктора Лектера. Его собственный график работы был настолько хаотичным, что он никогда об этом не задумывался, но для кого-то вроде доктора Лектера было логично не работать по воскресеньям. Уилл потер ладони в перчатках друг о друга и подышал на пальцы. Это был знак. Он все надумал. Нужно было уезжать домой. Мысли о докторе Лектере, связанном на каком-то складе просто по прихоти Мэттью, заставили его продолжить путь. Еще двадцать минут езды — и он уперся в очередную запертую дверь, что определенно, точно-точно стало знаком уйти. Доктора Лектера не было дома. Может, он покупал продукты или смотрел оперу. Или пошел на свидание и вовсе не намеревался возвращаться домой. Уилл не знал и не мог проверить. Он посмотрел на машину. Сказал себе, что подождет еще пять минут. Сел на ступеньки. Пять минут превратились в десять, затем в двадцать, а потом и вовсе в час. Каждый раз, когда он пытался заставить себя уйти, мысли о том, как Мэттью убивает доктора Лектера, останавливали его. Час превратился в два. От мороза уже становилось физически больно. А вдруг доктор Лектер уже мертв — и все потому, что он не смог повести себя вежливо с навязчивым психопатом? Глупый, глупый, глупый… На мгновение Уилла ослепил свет фар, когда Бентли доктора Лектера свернула на подъездную дорожку. Через тридцать секунд после того, как припарковался в гараже, он уже стоял рядом с Уиллом. — Уилл? Что ты здесь делаешь? — доктор Лектер присел на корточки, прижав тыльную сторону пальцев к его щеке. — Драгоценный, ты замерзаешь, — он поднял Уилла, открыл дверь и практически занес его внутрь. Помог снять покрытые снегом пальто и шапку, а затем сразу же повел наверх в ванную. — Из-извини. Над-до было п-позвонить. Дом казался одновременно слишком теплым и недостаточно теплым. Мысли текли вяло. — Глупости. Ты не можешь сделать то, для чего у тебя нет средств, — доктор Лектер начал набирать ванну: судя по отсутствию пара, вода была теплой, но не горячей. — Пожалуйста, садись. Тебе нужно согреться. Я принесу кое-что из машины, потом приготовлю тебе чай, и мы обсудим, что привело тебя к моей двери. Уилл покачал головой: — Мне н-н-не н-нужно… — Садись в ванну, Уилл. Тон не оставлял места для возражений. Уилл кивнул неосознанно, и доктор Лектер снова провел двумя пальцами по его щеке перед тем, как выйти. Уилл сжал руки, слишком замерзший, чтобы смущаться, и начал раздеваться. Пальцы от холода одеревенели настолько, что ими едва удавалось схватиться за одежду, а шнурки на ботинках и вовсе казались невыполнимой задачей. Когда он наконец ступил в воду (теплую, как он и предполагал, а не кипяточную), единственной его мыслью была благодарность за предусмотрительность доктора Лектера. Потребовалось всего несколько минут, чтобы дрожь в теле утихла, а зубы перестали стучать. Он выключил воду и прислонил голову к стене. Стук в дверь привлек его внимание. — Уилл? Можно войти? Уилл посмотрел на свое обнаженное тело — прозрачная вода абсолютно ничего не скрывала. Он вздохнул: — Ага. Входи. Доктор Лектер открыл дверь, скользнув по Уиллу взглядом с такой профессиональной отстраненностью, будто они были в больнице. В одной руке он держал сверток одежды, в другой — чашку дымящегося чая. Чай он протянул Уиллу, одежду положил на столешницу у раковины. Затем направился к шкафу за полотенцем. — Как ты себя чувствуешь? — Лучше. Спасибо, — Уилл не стал дуть на чай перед тем, как сделать глоток. Он не отрывал взгляда от края кружки, произнося: — Наверное, глупо я поступил, да? — Тебя можно описать множеством слов, Уилл. «Глупый» к их числу не относится, — доктор Лектер повесил полотенце на крючок рядом с ванной, затем опустился на колени, чтобы оказаться на одном уровне с Уиллом. — Что привело тебя сюда? — Машина, — Уилл слабо улыбнулся собственной шутке. Доктор Лектер приложил тыльную сторону ладони к его лбу, и его выражение тут же исказилось недовольством от того, что он ощутил. — Пей побольше. Уилл кивнул и сделал два больших глотка. — Я в норме. Правда. Просто немного замерз. — Уж явно не «просто немного». Я лишь рад, что вернулся вовремя, потому что что-то подсказывает мне: ты бы лучше замерз насмерть у моей двери, чем решился поехать домой. Уилл пожал плечами — вероятно, это было правдой. — Я не планировал ждать так долго. — Тогда почему ждал? — Я волновался, — он сделал еще глоток чая, когда наконец нахлынуло смущение. Но было слишком поздно отступать. — Даже не волновался, наверное. А боялся. Ты помнишь санитара, который провожал вас с Чилтоном ко мне в лечебнице? — Мистер Браун? — Мэттью, да. Он, м-м, немного одержим мной. Или одержим Потрошителем, которым считает меня. Это сложно. Доктор Лектер снял пиджак, положил его на край раковины, затем закатал один рукав. Он опустил руку в ванную у ног Уилла, чтобы спустить воду. — Какое отношение этот Мэттью Браун имеет ко мне? — Он сегодня заезжал ко мне домой. Я сказал ему отъебаться. Он угрожал тебе. И я знал, что просто навоображал себе лишнего, но мне просто подумалось… Ты ведь живешь один. В хорошем районе. Ведешь частную практику. Если ты исчезнешь, никто не сообщит об этом до завтрашнего вечера — и то в лучшем случае. Еще и полиция не станет принимать заявление до среды, потому что ты взрослый. Мэттью — нестабильный тип. К среде ты был бы мертв. Уилл наблюдал, как вода уходит в слив, осознавая, что сам звучит не слишком-то и стабильно. Доктор Лектер привлек его внимание, заправив ему выбившийся локон за ухо. — Спасибо, что побеспокоился обо мне, — он встал, выглядя выше и надежнее, чем когда-либо, и перекинул пиджак через предплечье. Забрал пустую кружку Уилла (когда он только успел допить чай?) и сказал: — Пожалуйста, прими душ и оденься. Я приготовлю тебе что-нибудь. Уилл кивнул, и доктор Лектер вышел. Оттирая машинное масло с рук и лица, Уилл пытался сожалеть о беспокойстве, которое доставил доктору Лектеру. Но осознание, что доктор Лектер жив (что Уилл знает об этом и может защитить его, если Мэттью попытается что-то предпринять сегодня), не позволяло этому чувству возникнуть. Он вымыл голову и выключил воду. Полотенце было невероятно пушистым, и Уилл наслаждался его мягкостью чуть больше, чем следовало. Он переоделся в черные пижамные штаны и белую майку, которые ему оставил доктор Лектер, — оба предмета оказались слишком длинными и широкими. Он затянул шнурок на штанах как можно туже и старался не чувствовать вины за то, что наступал на лишнюю ткань. Свернув свою одежду и обувь вместе с полотенцем, Уилл спустился вниз. Не успел он войти на кухню, как доктор Лектер уже был рядом, забирая вещи и направляя его к креслу в кабинете. Прежде чем Уилл успел возразить, его уже усадили перед потрескивающим камином, положив на колени плед. — Серьезно, доктор Лектер. Я в порядке. Доктор Лектер бросил на него явно недовольный взгляд и снова вышел. Уилл на секунду задумался о том, чтобы встать и последовать за ним, но комбинация «кресло-плед-камин» была слишком уютной, чтобы от нее отказываться. Через несколько минут доктор Лектер вернулся с тарелкой супа и двумя ломтиками хлеба. Уилл принял их, сказав тихо: — Спасибо. Доктор Лектер наблюдал, как он ест; в его позе виднелось сочетание одобрения и ожидания, и Уилл решил, что он из тех, кто проявляет заботу настойчиво. Как особенно строгая школьная тетушка-учительница. Уилл заметил это, когда почти закончил есть. — Уверен, в приемном покое тебя никто никогда не осмеливался ослушаться. Доктор Лектер, забавляясь, взглянул на него: — Не осмеливался. Уилл провел последним куском хлеба по дну тарелки и отправил в рот. Он передал тарелку доктору Лектеру, который вышел из комнаты, чтобы поставить посуду в раковину. Когда он вернулся, в руках у него было пиво без этикетки и бокал вина. Он протянул Уиллу пиво, а затем придвинул кресло, чтобы сесть рядом. Уилл понюхал пиво. Уловил горьковатый, дубовой аромат. Сделал глоток. Подержал во рту и только затем проглотил. Стаут, может? — Ты сам его сварил? — Да. Уилл взглянул на доктора Лектера, наблюдающего за ним с довольным выражением лица, не совсем соответствующим ситуации. С другой стороны, у него ведь был свой пунктик: ему нравилось, когда люди едят приготовленную им пищу. Наверное, он просто ждал вердикта. Уилл кивнул: — Вкусно, — а потом поднял бутылку и сделал еще глоток для подтверждения. Доктор Лектер проследил за движением его адамова яблока с видом кота, лакомящегося сливками, и, хотя Уиллу показалось, что он явно что-то упускает, ничего плохого в этом не было. — Ты часто варишь пиво? — Время от времени. Для нужных людей. Уилл уставился на бутылку: — Погоди. Ты его специально для меня сварил? — Да. Немногие из моих блюд хорошо сочетаются с крепким алкоголем, а вино, кажется, тебе не по вкусу. В груди у Уилла разлилось тепло. Он прижал бутылку чуть ближе. — Не хочу быть грубым, но как так, нахрен, получается, что ты до сих пор ни с кем не встречаешься? Доктор Лектер улыбнулся: — У меня очень специфические вкусы. — Да ну? Что ж, я уверен, множество женщин согласились бы на секс с бондажем или что там тебе вставляет, если взамен ты будешь наливать им ванны и варить пиво. — Ты — та самая женщина в этом сценарии? — Нет. Но если ты готов делать настолько много ради друга, сложно представить, что ты делал бы для партнера. — Думаю, примерно то же самое. А что бы ты делал для партнера? — Думаешь? У тебя раньше не было отношений? Я вот сам едва справляюсь с наличием друга. Какие уж там гипотетические партнеры — мне до них далеко. — Отношения были, да. Но «партнер» подразумевает «равного», а таких у меня не было. — Не пойму: то ли ты просто такой эгоист, то ли пытаешься сказать, что твои бывшие заставляли тебя чувствовать, будто твоя ценность зависит от способности их обеспечивать. — Разве не может быть и того, и другого? Уилл промычал, пригубив пиво. — Может. Жаль, что так. Ты заслуживаешь равного. — Как и ты. Ты уже прекрасный друг. От похвалы в животе у Уилла вновь проснулись бабочки. Он укутался в плед и задумался, как сложилась бы его жизнь, если бы он никогда не встретил доктора Лектера. Какой была бы его жизнь, не реши он действовать наперед — что, если бы он позволил Мэттью забрать его единственного друга. — Доктор Лектер? — Да? — Можно я останусь на ночь? — Да. Он не спросил, почему Уилл хочет остаться, не намекнул, что для этого нужна причина, и Уилл не стал оправдываться. Он хотел остаться. Доктор Лектер хотел помочь. И этого, по крайней мере на сегодня, было достаточно. Он уставился на огонь, натянул плед до подбородка и допил пиво.